Пятнадцать первых поцелуев

— Ты мне нравишься. Пол под ногами наклоняется, плывёт и пульсирует золотыми кругами. Если повернуть голову налево, можно увидеть за окном улицу Дублина: Чуя запомнил её очень хорошо, в командировке по Англии здесь стоял бар, который ему нравился своей уютной и закрытой атмосферой. Если смотреть направо — темнота, в ней так же пусто, как в собственной голове. Дазай сидит на краю коробки. Цепляется пальцами за неё крепко, до побелевших костяшек, смотрит исподлобья с ожиданием. Поднимает брови, когда в ответ не раздаётся ни слова. Чуя не может. Честно пытается открыть рот, но губы слиплись, как от жвачки, не получается разомкнуть, чтобы ответить взаимностью. Хоть такой, хоть в этом мире, как во многих других, но лишь бы вернуть в заброшенный склад немного света. Это не было заброшенным складом, никогда. Он — или кто-то другой — помнит хорошо: просторная гостиная со стильным дизайном и мягкой мебелью, шторами, стелющимися по полу — настолько длинными они были. Горел торшер, разгоняющий мрак, пахло вроде бы пиццей, потому что в подпитии приготовленного ужина не хватило. Дазай сидел не на чёрной коробке с матовой стенкой: лежал, как всегда, головой у него на коленях и задорно стрекотал о том и об этом, пока в один момент не затих, чтобы подняться и внимательно посмотреть в глаза. — Ты мне нравишься, — так он сказал. Чуя не помнит — он знает, потому что помнит другой. — Надоело изгаляться, придумывать что-то, окольными путями решать. Хочу быть с тобой, Чу, по-настоящему. Чуя и сам хочет. Сердце тарабанит отчаянно, умоляет срочно ответить: он же сам хочет, он столько миров прошёл ради этого — чтобы снова услышать, сжаться в понимании, что теперь никак — только вместе. Будут проблемы, будет очень сложно, но они оба могут стать хоть немного счастливее. Можно ли думать о таком сейчас, когда одной ногой стоишь на пороге войны — ещё даже не случившейся, но мир в Йокогаме никогда не наступит полностью, а пока что… Пока что ведь можно пожить чуть-чуть для себя? Чуя очень хочет, но не двигается. Молчит. Пальцы деревенеют, свинцом наливается голова. Он стоит и не шевелится, пока лицо Дазая — темнеющее, покрывающееся серой пылью — становится всё менее красивым. Искажается самыми больными эмоциями, которых Чуя никогда не хотел снова видеть. — Я ведь… тоже тебе нравлюсь, не притворяйся, — Осаму смеётся надломано, но всё равно улыбается ему с надеждой. Стучит ногами по полу, задевает сломанную мягкую мебель и собирает носками грязные длинные шторы. Разбитый торшер мигает над его головой азбукой Морзе. — Чуя… Надоело ради пиара, понимаешь? Ну, хотя если тебе это действительно всё ещё важно, я не против, правда. Представляешь, как взлетят рейтинги, когда все узнают? О, они точно взлетят — люди будут в шоке, начнут обсуждать и цепляться своими жадными руками за края одежды, утаскивая на «спросить» и «подтвердить»: слухи не врут, Интернет не солгал — знаменитый Двойной Чёрный из «Портовой мафии» действительно вместе! Их убьют — воспользуются слабыми местами. Нет, не так: продажи альбомов возрастут, и это неплохо, но… Начнутся проблемы в Агентстве, что, если они не примут Дазая таким, а там ему немного лучше, и… Стоп, нет, какое Агентство — его нет, есть только группа, есть «Портовая мафия», и они вместе, и… — Что, Накахара Чуя, нравится? Он не может двигаться, зато может смотреть. Между разведённых широко коленей Дазая чёрная коробка вспыхивает дрожащим светом, потухают и гаснут линии, но даже так среди них можно разобрать бескровно белое лицо. Кикё Изанами держит у своего запястья тонкое швейное лезвие и смотрит на него пустыми глазницами. — У таких, как ты, не может быть отношений — что же станет с карьерой? Хочешь вернуться назад в трущобы и наливать по грязным барам пиво? Драться за лишнюю сигарету? Хочешь, чтобы я сделала вот так? — она подносит к коже металл и чертит на предплечье бордовую полосу. — Чуя? — Я не хочу, — это говорит не он, это говорит другой, и Чуя ощущает, как ему больно. До самой последней клеточки сердца, до тонкого звона на периферии мыслей: хочется соскочить с места, переступить через завал, увидеть, как становится снова целым торшер, скользят по полу шторы, а мебель вновь мягкая и удобная. И они там, вдвоём, пока он перебирает тёмные волосы пальцами, не боясь, что кто-то узнает или увидит. Чтобы дать искренний ответ и наклониться к мягким губам, целуя по-настоящему, обещая быть вместе. Так сильно хочется — и так сильно нельзя. Иначе всё рухнет — всё, что строил годами. Иначе могут быть другие жертвы. Будет плохо всем. Так проще и правильнее для них обоих. Так вернее с теми, кто их обоих принял к себе. Так намного легче и настолько же больнее. — Я не хочу, — повторяют его разомкнувшиеся губы, пока Кикё Изанами, улыбаясь со злой иронией, раскрывает лезвием запястья в экране телевизора. — С чего ты взял, что нравишься мне тоже? Нет, конечно, как гитарист ты, может, и неплох, я могу это признать. И голос у тебя подходящий на бэк, и как к члену группы никаких вообще претензий. Но серьёзно, Дазай? «Быть со мной»? Тебе надо к врачу сходить, глаза, что ли, проверить. Если тебе начало что-то мерещиться, это большая проблема. Фан-сервис — это фан-сервис, помнишь? Я, пожалуй, не буду говорить ничего Мори, но будь добр держать свой член в штанах, когда в следующий раз будем сниматься. Это чертовски напрягает. Торшер всё же сломан, а за окном в Дублине идёт дождь. В телевизоре красные помехи. Покрытое пылью лицо Дазая похоже на матовую маску. Больно. Он не заслужил этого. Они не заслужили. Почему всё должно быть так. Почему в этом мире, почему они не живут в другом. Там, где плевать на законы и правила, где только собственная глупость и страхи, а не карьера и умирающие на экране люди, могут помешать быть ближе — так, как хотелось уже давно, с первой встречи. Плотная ладонь накрывает ему нос и губы, не даёт дышать и кричать в попытке остановить, когда Дазай рассыпается на крошечные песчинки, растворяется в алой луже, натёкшей из-под телевизора. — Не бойся. Чуя. Это просто плохой сон. Я никуда не уйду. Обещаю. Мелькает край расшитой накидки, ледяные мёртвые пальцы сжимают его горло и поворачивают до хруста в шейном позвонке. Рядом течёт, струится, полосит по каменному полу. Гнётся тело, влажно хлюпает сердце. Гаснут и зажигаются вновь свечи. Из гроба… — Не самая здоровая реакция, но так даже интереснее! Чуя отбрасывает от себя чужие пальцы ударом, резко поднимается на постели и вжимается плечом в стену, таращась в шоке на застывшего у постели Каджии с невозмутимой улыбкой. Хватает нескольких секунд, чтобы осознать происходящее. — Ты… ты меня задушить пытался? — хрипло спрашивает Чуя. Мотоджиро быстро мотает головой. — Не задушить: я зажал тебе нос пальцами, светоч, чтобы разбудить. По-другому ты отказывался возвращаться к нам, бренным душам, — он выпрямляет спину, гордо упирает ладони в бока и лучится самой искренней улыбкой, на какую способен. Не знай Чуя его так хорошо, пропустил бы едва заметную дрожь в уголках губ. — Меня отправили пробудить тебя ото сна! — А… Чуя сглатывает, потирает в машинальном нервном жесте похолодевшие руки друг о дружку, натягивает выше тонкое одеяло и кивает медленно. Ну да. Он вчера вернулся и уснул, так и не дождавшись возвращения Дазая. И стоило ли ждать? После того, что услышал. После того, что увидел только что в спутанном из двух жизней мареве. Сны накладывались поверх, соединялись. И в этом полубреду он распознал слова и вспомнил их, даже проснувшись. Если предположить — хотя бы в качестве исключения, — что это всё правда, если действительно такой разговор между здешним им и Осаму состоялся… «Неудивительно, что он меня ненавидит». — Ты Дазая видел? — осторожно спрашивает Чуя, надеясь, что отношение к нему такое только у Коё. Наклонившись, он смотрит на соседнюю постель, которая за ночь не изменилась — всё осталось таким же до последней складки. — Готов поклясться, что он только что молился твоему портрету в общем зале! — А если честно? — вздыхает Чуя, морщась. Каджии делает сложное лицо, мнёт зубами нижнюю губу и тушуется. Наигранная улыбка сползает и становится нервной усмешкой. Весь он как будто сжимается и тускнеет, хотя до такого состояния его невозможно довести, кажется, ни в одном из миров. — А если честно, то нет, не видел, — уже тише признаётся он. — Слушай, Накахара Чуя, я знаю, что у вас тут после его ухода правило «о Дазае либо про себя, либо мысленно, либо никак», но я вообще-то не дурак. — Ты тоже часть правила. — Не считается: вы его ввели до того, как меня взяли в «Портовую мафию»! — Каджии машет ладонью, словно отпугивает невидимых мух, и смотрит на него неожиданно мрачно и серьёзно. Для кого-то, кто в этой вселенной не причастен к терроризму и криминалу, он слишком похож на сумасшедшего подрывника. — Я от всей своей души чту заветы нашего главнокомандующего, а он бы предпочёл, чтобы между тобой и беглецом-Дазаем были более здоровые взаимоотношения. Не окажешь честь с ним пообщаться и уладить ваш конфликт? Твой болезненный и несчастный вид бередит мне душу. Пообщаться? Было бы неплохо. Если бы Чуя знал, как подойти после того, что услышал. — Я проснулся, ты сделал, что просили. Теперь оставь меня в покое, — вместо ответа Чуя заматывается сильнее в одеяло и ложится назад, отворачиваясь к стене. — Позволь отметить, что для своей музыкальной гениальности ты весьма обделён рациональным мышлением. — Спасибо, и ты иди нахуй, Каджии. Мотоджиро не обижается. Пыхтит только раздражённо, как напуганный ёж, и идёт к двери так, будто марш военный отбивает стопами. Когда он наконец-то уходит, Чуя поворачивается на спину и смотрит в потолок, хмурясь и комкая ткань постельного белья в пальцах. Он не может знать наверняка, в этом ли причина. Правда ли два года назад всё случилось именно так. Когда Дазай признался в своих чувствах, уверенный, что они взаимны, местный Накахара просто струсил, и вместо попыток объяснить выбрал путь наименьшего сопротивления: обрубил ужаснейшим из способов связь между ними. Силы не хватило дорезать канат полностью — остались волокна и нити, которые до сих пор протягивались между ними. И если всё действительно так, нет ничего удивительного теперь в словах Осаму там, на полосе. Для него заявление «между нами ничего нет» звучало, наверное, как самое большое оскорбление — топтание по больному. Чуе хочется сказать самому себе из этого мира «ты долбоёб», но вряд ли он может. Вряд ли право вообще имеет на подобные слова — сам чем лучше? Тем, что просто не стал слушать и говорить? В глубине души он знал, что если Дазай добьётся своего и сможет высказать как-то всё, что легло ему на сердце, в ответ услышит нечто похожее. Не потому что «идиот слепой» и «надумал»: потому что так правда проще. Но… кому проще? Думая об этом теперь, никому. Вот вышло увидеть собственными глазами, к чему бы привёл подобный разговор и притворство. Его Осаму уходить больше некуда: он и так в Агентстве, с людьми, которых может называть своими. Но остальные переменные остаются на месте. Холодное отторжение, грубая язвительная речь. Может быть, здешний Дазай немножко проще в понятии эмоций. И тогда всё только печальнее, потому что Чуя знает, что это такое — быть кем-то, в ком Дазай из настоящей вселенной видит пустое место. Он сам им не был, просто наблюдал со стороны. Но он мог им стать, если бы дал с собой заговорить и загнал себя этим в угол. Отвратительно. И гораздо хуже — то, что свою боль было нести легче, чем осознавать чужую. Дазай не стал удалять снимки, потому что хотел, чтобы Чуя, зайдя в его аккаунт, их увидел и пожалел о сказанном? Или потому что дорожил ими по-прежнему, несмотря ни на что? Он ушёл, показав этим, что между ними всё кончено, или чтобы не делать хуже себе и Чуе? Он давит на историю с фотосессиями, чтобы задеть и сделать больно в ответ, зная, как тяжело переносит это сломавшийся Накахара, или чтобы показать: могло всё быть иначе? — Или всё сразу, — вслух отвечает Чуя на свои же вопросы и закрывает ладонью глаза, тяжело сглатывая. — Чёрт побери… Мир, который был достаточно далёк от его вселенной, оказался гораздо ближе и понятнее, чем можно было себе представить. И в нём стоит слишком больной, страшный выбор. Едва ли не тяжелее, чем тот, что пришлось принять когда-то на мосту. Тогда он верил Акутагаве, Куникиде, Оде Сакуноске и книжке о правилах для «спасителей»: переродится, будет рядом, будет счастливее, чем при жизни. А здесь… Поцеловать его — втоптать глубже в грязь и без того оплёванные чувства. Выстроить меньше, чем за неделю, разрушенное доверие и вывести за руку назад, к надежде — обречь на то, что по возвращении другого Чуи всё начнётся заново. Не уходить — сломать мир. Есть большая разница: беспокоиться о судьбе своей параллели и хотеть вернуться, чтобы исправить накопленные годами ошибки, и сделать это ценой Дазая. В любой из вселенной. Из постели Чуя выбирается разбитым, тяжёлым даже для лишнего движения. В голове дёргает недосыпом, пульсирует где-то в затылке от давления: местной версии определённо несладко приходится. Винить его всё ещё не хочется, но внутренний протест всё равно желает заявить, что «так тебе и надо». Интересно: а где в итоге спал Дазай? Плохо, если на диване, — привлекать внимание к тому, что всё опять пошло плохо между ними, не хотелось. По-хорошему, хотелось, чтобы этой проблемы не существовало вовсе. Рассказывать ему о себе ни в коем случае нельзя. В мире, где нет даров или их аналогов, подобные действия страшнее всего. Невольно вспоминаются предупреждения Куникиды, того, что с ангельскими крыльями и бумагами восьмидесятилетнего наказания. Чуя хочет верить, что бинты на предплечьях этого Осаму — для образа, но что-то подсказывает ему: лучше не рисковать остатками и без того плохой психики. Вспомнишь «лучше» — вот и идеалисты. Спустившись по лестнице на этаж ниже, Чуя мгновенно оказывается в цепких лапах Доппо. — Наконец-то! Сколько спать можно? — А который час? — снимая с себя его пальцы, спрашивает Чуя и огибает Куникиду. У него нет ни моральных, ни физических сил сейчас выслушивать претензии. — Половина восьмого, съёмки через полчаса, а ты ещё не приготовился! — чужой голос клокочет таким недовольством, что хватило бы на трёх Дазаев. Если он слушает это каждый божий день в своём Агентстве, то ему можно только посочувствовать. Даже кто-то вроде него не заслуживает причитаний в оба уха двадцать четыре на семь. — В душ, одевайся — и на этаж ниже, там уже все остальные. — И Дазай? — не оборачиваясь, спрашивает Чуя. Вчера ему между делом открыли тайну холодильника: еда в нём правда есть. Только тошнота, подкатившая к горлу от происходящего, такая, что кусок не пролезет в горло, поэтому только вода. — На удивление, он пришёл первым. Кстати, об этом. Ацуши сказал, что этот придурок ночевал с ним и Акутагавой. На полу. Подстелил себе рюкзак вашего Рюноске и всю ночь в углу пролежал. Ничего не хочешь мне рассказать? Вот значит как. Нет ничего такого в том, что Дазай пошёл именно к своим воспитанникам — это, пожалуй, даже в чём-то очаровательно. Проблема в причинах. — Не хочу, — отрезает Чуя ровно и, не глядя на Куникиду, выходит из кухни. Ещё бы он тут что рассказывал. Жестоко, возможно, но это не только его секрет. На втором этапе — «закрытой комнате» — они не встречаются в итоге. Оказалось, что их полностью разделили по составам групп, и вся суть лежала в том, кто справится быстрее. Чуе не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: мафия уже проиграла всухую. Мало того, что там, у «ВДА», затесался Дазай, так у них же ещё и грёбаный гений Эдогава, которому только дай повод блеснуть умениями. Уверенность, что со своими духовыми он всё равно остался богом от мира решения загадок, не позволяет шевелиться слишком много. — Чуя, ты собираешься что-то сделать? — спрашивает Хигучи, и на памяти Чуи это первый раз, когда она обратилась к нему без суффикса. Интересное ощущение. Он пожимает плечами и ковыряет пальцем в стене за картиной, изображая бурную деятельность. — Ясно. Акутагава-сенпай, посмотрите… А это осталось прежним. Он был уверен, что при виде фактической клетки пять на пять метров под ложечкой засосёт от напряжения. Но комната такая светлая, по сути — обыкновенная современная спальня с рассованными повсюду подсказками, где искать ключ, чтобы выбраться через дверь, в которую они синхронно вошли. Шумят знакомые голоса, ругается грязно Тачихара, разбивший вазу в ожидании найти там что-то, но схлопотавший за это штрафные. Тихой поступью бродит рядом Гин, Каджии молится картине с авангардно синими лимонами, и на самом деле из них стараются только Хигучи и Рюноске, желающий опять кому-то что-то доказать. Ничего общего с коридорами и подземельями особняка Кашимура, не чудится за спиной давящего присутствия. Поворачиваться ею к другим всё проще. Ещё бы не снилось, как Дазай ломает ему шею, шепча в ухо восторженные обещания. Чем больше времени проходит, тем правда становится легче. Компиляция факторов, на самом деле: много людей вокруг, постоянная сосредоточенность на том, чтобы не сболтнуть лишнего и держать «лицо» здешнего Накахары, совершенно иная атмосфера. И Дазай, который его наоборот избегает. Вот она — разница вселенных. Слишком близко подходить по-прежнему не хочется, и эти сны… Лучше бы мир, где Смутная Печаль и Арахабаки при нём. Но по большей части первичная тревога наконец-то прошла, позволив сосредоточиться на решении здешней проблемы. Что-то ему подсказывало, что рано или поздно такое отвлечение обязательно сыграет с ним злую и несмешную шутку. Ожидаемо, «Портовая мафия» выбирается почти на пятнадцать минут позже местных детективов, и, хотя Хигучи бросает в его сторону острые, недовольные взгляды, Чуя мысленно восхищается: надо же, не так плохо, как он ожидал. Самому в своё время, чтобы выбраться из книги Аллана По, понадобился почти месяц, и то — помог не мозг, а старая добрая поножовщина. Его самое большое количество убитых вручную, кстати говоря. — Итак! Чем интересным ты поделишься со мной сегодня? Каково быть проигравшим? Как тебе спальня? Считаешь ли ты кровати навязанной социальной нормой и что всем было проще, если бы мы спали на потолке? Пополнить бы этот список на плюс один. Чуя хмуро разглядывает вновь ткнувшийся под нос микрофон и поднимает взгляд, чтобы вложить в него как можно больше неприязни. Невозмутимо улыбающийся Николай едва на месте не подпрыгивает, ожидая от него ответа, и от каждого движения серёжки в виде крошечных горлиц болтаются на его мочках. Чуя следит за этим шевелением, пытаясь держать планку. Ему бы сейчас остаться одному и подумать немного, как лучше поступить. Никакой здравой мысли, но лучше потратить это время так, чем выслушивая очевидно идиотские вопросы о кроватях и потолках. «Ты бы удивился», — думает Чуя, вздохнув. Иногда на потолке правда было проще спать. Особенно в те разы, когда тогда ещё пятнадцатилетний Двойной Чёрный ночевали порой в одной постели. Иногда шевелиться рядом с мелким Дазаем было себе дороже. Чуя вслушивался в только выровнявшееся дыхание, смотрел неотрывно в стык обоев на стене, в которую упирался носом, ждал, когда снова станет плохо. В такие моменты он мелочно радовался, что ему не снятся сны — Осаму, он знал, никогда не признался бы, как часто приходил к нему именно из-за преследующих по ночам кошмаров. А порой… порой было не так уж и плохо, и Дазай просто приходил. Отпирал отмычкой замок на двери, запирал за собой, заваливался на узкую одноместную кровать и пытался вырвать из пальцев Чуи натянутое тонкое одеяло. — Собаки спят на полу, Чуя! Это моё место, брысь, — ворчал он, пока Чуя возмущённо отбивался локтями и пятками. — Это вообще моя комната и моя кровать, свали, блять, к себе! Хули вообще тут забыл?! — Я пришёл проверить, не умер ли ты, а раз ты жив и такой активный — будь добр исполнять хозяйскую волю. Чуя мог бы засветить ему ногой в лоб или просто сломать по-птичьи тонкое запястье, которое выворачивалось в попытке отбить свою долю одеяла. Но вместо этого он почему-то пинался в ответ почти безболезненно и по-детски, чтобы потом демонстративно утащиться с подушкой наверх, под потолок. Перевёрнутое и распластанное по побелённой поверхности тело светилось красным ночником и отбрасывало на постель внизу таинственные тени. Иногда у Дазая получалось — если ему хотелось этого — допрыгнуть и обнулить, и тогда война за кровать превращалась в настоящую потасовку. В другие разы он просто закидывал руки за голову, улёгшись на спину, и смотрел наверх, туда, где из дымки Смутной Печали Чуя волком таращился в ответ. Ставшее уже ненужным одеяло валялось у кровати одним комком. Теперь об этом хочется вспоминать. В этом много чего-то очень простого, по этому можно скучать. Они просто… были. И казалось тогда, что так будет всегда. — …яние преувеличено. А ты что думаешь, Чуя? Он отмирает, моргнув и прогнав из-под век образ вытянувшегося на постели и хитро сверкающего ему одним открытым глазом Дазая. Повернувшись, Чуя смотрит в такой же глаз, только с чуть заметными лучиками взрослых морщин в уголке. Осаму расслабленно сидит рядом с ним, подогнув одну ногу под себя и сложив узкие ладони на колени другой. И в какой момент успел присоединиться? — Эм… Согласен, — пробует наугад Чуя и переводит взгляд на застывших позади Николая операторов. — Да, преувеличено. — Вы оба странные, — без обиняков сообщает Гоголь и зачем-то начинает раскручивать головку микрофона. Из его основания выпадает задетая крышка, и оказывается, что внутри нет батареек. — Как можно так недооценивать ретроградный Меркурий? Кощунство! Ну и ладно! Раз вы так едины в своём душевном порыве задеть мои чувства, я воспользуюсь этим щедрым предложением и задену в ответ ваши. Расскажите мне, как так вышло, что вы сейчас сидите рядом на одном диване, хотя должны в лучших традициях устроить бойню в грязи. Чуя дёргает бровью и поджимает губы. Для начала, он тоже бы хотел знать, в какой момент Дазай подсел. На людях он не шарахался совершенно от Чуи, но и лишнего контакта не искал. Удивительно, на самом деле, как мало они провели времени рядом друг с другом за эти почти полные три дня. В других мирах к этому моменту Чуя уже тянулся к мягким губам, чтобы поймать их на половине пути в поцелуй и выдохнуть тепло в рот, который с какого-то времени так сильно хотелось прижать к своему и не выпустить больше. Его отправляло через звёздный мрак в другой мир без возможности оглянуться. А с этим Дазаем… Всё немного сложнее. И теперь Николай с самым сучьим лицом, на какое способен, улыбается им в ожидании ответа, которого у Чуи нет. — А почему нет? — вдруг за них обоих говорит Дазай и меняет позу. Подаётся чуть вперёд, упирается стопами в пол и укладывает на них локти, чтобы обнять ладонями своё лицо и зачарованно уставиться на Николая. — Мы цивилизованные люди, Гоголь-сан. — Фу, отказываюсь признавать эту приставку к моей фамилии. — Это суффикс, и он показывает всё моё уважение, — невозмутимо отвечает Осаму, и по нему только слепой идиот не поймёт, что никаким уважением там не пахнет. — Зачем мне устраивать с крошкой Чу драки? Нормально же общаемся. За «крошку Чу» без шуток хочется ему отвесить по макушке подзатыльник, но Чуя скрещивает руки на груди плотнее. Рациональная часть подсказывает, что лучше дать Дазаю отбиться от Гоголя. Уже стало понятно, что люди любую брошенную фразу передадут другому, исковеркают и превратят во что угодно, а портить так трепетно оберегаемую репутацию, которую ценой отношений местный Накахара пытается сохранить, кажется свинством. — Да-а-а, — тянет Николай и повторяет позу Дазая. Они сейчас похожи на двух петухов, столкнувшихся в деревенском дворе. — Нормально. Особенно мне нравится, как Чую-куна корёжит от твоего присутствия на каждой встрече. Вот вопрос, Дазай-кун: насколько слепыми ты считаешь других людей? Правильно: ты думаешь, что у нас провалы в глазницах, а яблоки мы в баночки сложили и заспиртовали. — Какое кровавое настроение, Гоголь-сан. — Это самый благостный его вид, и я лапочка по сравнению с моим дражайшим руководителем, — Николай делает губами томное «ах», весь встряхивается, будто перья пытается распушить, и леденеет глазами. Улыбка становится оскалом. — За вами двоими так интересно наблюдать. Особенно за тем, как ты пытаешься за обоих делать вид, что всё замечательно и на твоей улице шуршит шинами грузовик со счастливыми билетиками. Как насчёт немного сенсации? Например, поделись-ка своими истинными причинами ухода из группы. При нём. Николай кивает на застывшего Чую, и в гостиной повисает тишина. Краем глаза можно увидеть, что почти в полном составе и «ВДА», и «Портовая мафия» смотрят на них настороженно, а Коё и Куникида бледнеют. Направленные на них камеры ведут трансляцию в прямом эфире, Николай ожидает ответа с истинно бесстрастным лицом, а пальцы Чуи стремительно холодеют, пока он судорожно копается в голове в поисках ответа. Что сказать, чтобы не подставить ни себя, ни Дазая? Это только между ними, в смысле, между Осаму и здешним Накахарой-музыкантом. Которого по ночам трясёт до того, что головная боль стала вечным спутником, которого гнетёт страшным чувством вины перед Дазаем. И тот в свою очередь не выглядит особенно… счастливым от всего. Гоголь кажется сейчас репрезентацией всех этих сук, которыми полнилась всемирная сеть: вскрыть раны, размазать кровь, найти в незаживших шрамах самое укромное местечко и провернуть внутри острый ноготь. От несправедливости и злости дёргаются ладони и край губ. Чуя почти успевает наклониться вперёд, чтобы выкрикнуть хотя бы «не твоё ебаное дело», но осекается. Не прикасаясь даже, Дазай делает что-то своим телом. Его положение почти не меняется, но стопа под столом, который не попадает в кадр, сдвигается и дёргает край пушистого коврика. Чуя улавливает натяжение и выдыхает. Принято. — Я уже тогда некоторое время думал сменить жанр, — Дазай поднимает голову и улыбается Николаю. — Знаешь, не то чтобы я всегда так сильно любил хард-рок и метал, а у Чуи замечательно получается исполнять именно его, как и у всей «мафии». Мне захотелось чего-то более, м-м, светлого и лиричного, пожалуй? — Выбрал «ВДА», которые играют поп-рок, так лирично! Большую романтику выдают только дамы из Бэбиметал. — Гоголь-сан не слушал наш последний альбом? — разочарованно тянет Осаму и всплёскивает руками так, что почти задевает поля шляпы Чуи. — Очень советую знакомиться с материалом прежде, чем вести, ах, «журналистские расследования». Там весьма много лиричных поп-композиций, а уж как Ацуши-кун надрывно восхищается утраченной любовью!.. Ацуши издаёт негромкий вздох, и Чуя всего на секунду переводит взгляд, чтобы увидеть, как нервно гнёт пальцы сестрица Озаки. Переживают. Он и сам на взводе. — Не большой поклонник вашей музыки, в ней недостаточно страсти! — Гоголь, ничуть не смущённый, вскинул ладони в будто защитном жесте и хихикнул. — Зато столько разбитого сердечка, боже-боже, не ты ли, Дазай-кун, автор всех текстов? А хотя чего это я, конечно… Давай спросим мнения и у того, кому они на самом деле предназначались. Лицо Осаму, к которому всё ещё липнет маска радушия и беззаботности, застывает. Чуя не знает, насколько далеко заходят люди, смотрящие подобные шоу, но что-то ему подсказывает — они это заметят. Никто в его реальности не пытался препарировать эмоции Дазая: это было невозможно и заканчивалось тем, что выбранный скальпель оказывался в твоей собственной глотке. Однако он знает — теперь уже действительно хорошо, увидев больше десятка обнажённых граней. И потому понять, что Дазай сейчас в бешенстве, несложно. «Потому что это правда?». — А чего меня спрашивать? — сглотнув, Чуя приказывает себе успокоиться и смотрит Николаю прямо в глаза без единой толики страха. Знакомое лицо с незначительными отличиями не вызывает у него никакого ужаса. С Гоголем покончено. И это не он был тем, кто дёргал за ниточки погасшее в вампирском омуте сознание. Это не он был с ним в прошлом мире. — Ну как же? — певуче тянет Николай, покачав пальцем у него перед лицом. — Не надо отвечать вопросиком на мой вопросик, я твою переигровку переиграю, Накахара Чуя. Давай так, чтобы всем было наконец-то понятно. Как сильно твоё сердце трепещет от присутствия Дазай-куна? О, будь у него такая возможность, Чуя бы расхохотался ему в лицо. Эта версия Гоголя даже не понимает, насколько потрясающий в своей глупости вопрос задаёт. Как сильно? Так, что сворачивает от бешеной вины и боли уже который мир из пройденных. Так, что хочется выть и царапать собственные ладони в попытке забыть, как могло бы быть всё хорошо между ними. Так, что губы зудят от желания впиться ими с поцелуем — не в одну из сторон, не в альтернатива. В настоящего. Перехватить за стянутые бинтами запястья, подтащить к себе ближе и не выпускать, пока не перестанет быть так голодно в душе и теле. Улыбка всё же трогает его губы, кривая, но как вышло. — Я очень рад, что он нашёл своё место, — искренне отвечает он и чувствует, как ковёр под ногами дёрнулся. — Дазаю идёт быть в «ВДА», и у него всё прекрасно получается. — И что, никаких сожалений и обид? — А за что обижаться? — беспечно пожимает плечами Чуя и скалится, когда ухмылка Николая дёргается в уголках губ. — Всё было честно, он решил — он ушёл, а мы продолжаем играть так, как играли. Если кому-то вроде тебя, Гоголь-сан, гораздо интереснее копаться в грязном белье, чем слушать музыку, то тебе не сюда. Николай склоняет голову набок. Заколотая вверх прядь белых волос выпадает из его причёски, качается. А потом он внезапно хлопает в ладоши, переменившись в лице. Это чем-то так сильно напоминает бессмертного Дазая, что Чуя невольно цепенеет, ожидая подвоха. И он случается. — Как трогательно! Ах, прекрасные-прекрасные чувства: ты так спокойно отпускаешь без всяких склок человека, с которым играл в одной группе и был близок… сколько? Три года, правильно? Вроде бы вы начали выступать в семнадцать, кстати, я с удовольствием бы поговорил с твоим уважаемым директором Мори Огаем об этом. Замечательно. Тогда я вас отпускаю, пташки мои, только окажите услугу нам всем напоследок! Давайте вы крепко и по-дружески обнимитесь — всем это так нравится в ваших фотосессиях! Время заклинивает в голове с щелчком и замирает. Взгляд дёргается и плывёт, гнутся и искажаются линии, черты лиц, круглые затворы камер. Чуя вдыхает и забывает выдохнуть. Это плохо. Нельзя. Не сейчас, не так. Слишком близко. Вожмётся в спину, перехватит руками за грудь — открытую им же, растерзанную, пустую клетку для сердца, которого больше нет. Опасно — он не хочет приближаться, ещё рано, ещё не успел, забыл, что так может быть, это обязательно случится. В запястьях колет сожжённой о верёвки кожей, лезвие холодное, дрожит на бедре, ещё немного — и коснётся, а вместо него касаются пальцы, ещё острее, больнее, отвратительней, так, как не должно быть, не с ним, не так. Рядом течёт, струится, полосит по каменному полу. Гнётся тело, влажно хлюпает сердце. Гаснут… — Ой, как неудачно! Чуя вздрагивает и всё же выдыхает сипло сжавшийся в груди кислород. Моргает и поворачивает голову с так и не хрустнувшей шеей. Дазай не смотрит на него, лучится злым весельем и очаровательно улыбается Гоголю. — Что «неудачно»? — Я ведь уже говорил, Гоголь-сан, — едко произносит Осаму. — Это пиар, а за пиар обычно полагается финансовый гонорар. Хотите шоу? Будьте добры обговорить с нашими менеджерами. А вот же они! Госпожа Озаки, Куникида-кун! Нам тут сделочку предлагают! Он машет широко ладонью и тянет усмешку от уха до уха, пока застывшие Коё и Доппо смотрят на него с изумлением. Не меньше удивлён — неприятно — Николай, которому какая-то ассистентка сбоку сигналит ладошками и указывает на остальных членов групп, ожидающих своей части интервью. Гоголь меняется в лице, вновь становится до неправдоподобности весёлым и бодро кивает, покачав руками, мол, «идите, разговор окончен». Дазай срывается с места первым: плавно, но так быстро, что край его куртки задевает руку Чуи, который тут же поднимается и идёт следом. Ничего так и не случилось. Дазай остановил всё, и за одно только это так сильно хочется сказать ему «спасибо». — Дазай! — он зовёт негромко, так, чтобы не услышали, но потом добавляет отчётливей, стоит им пересечь гостиную вместе с кухней и исчезнуть из поля зрения камер и людей. — Да подожди ты! — Ой-ой, меня злобный гном преследует, спасите-помогите, — Осаму, не оборачиваясь, ведёт пальцами в воздухе и всё быстрее удаляется к двери на террасу, а потом вылетает на улицу и уже только там останавливается. Дожидается, пока Чуя окажется снаружи, захлопывает сам дверь и разочарованно стонет. — Да чего ж ты так глотку рвёшь, Чуя: тебе так сильно хочется, чтобы этот Гоголь зацепился ещё за что-то? — Нет, блять, но как тебя ещё ловить, если ты сбегаешь? — Я в этом хорош, не правда ли? — Дазай гордо вскидывает голову, но, стукнувшись затылком о стену коттеджа, замирает. Всё ещё не смотрит в сторону — разглядывает с удивительным интересом ровную дорожку между искусственными зелёными газончиками. Потом вздыхает и пожимает плечами: — Ну, всё не так уж и плохо. Я уверен, что на нашем фоне он будет смотреться гораздо большим идиотом, даже по мер… — Спасибо. Осаму замолкает. Сжимает губы в линию. Солнце уже медленно клонится в обратную от востока сторону, бросает желтовато-оранжевые блики на подъездные тропы, забирается кончиками лучей в деревья и касается везде, куда дотянется. Светлая точка падает Дазаю на острый кончик носа, которую он, словно почувствовав, трёт тыльной стороной ладони и открывает рот, чтобы ответить, но Чуя останавливает его. Не приближается слишком, держится на расстоянии, и всё равно сдвигается на шаг ближе, неотрывно смотря на его лицо. Ему нужно сделать что-то с этим, и не только ради местной версии себя или для переброса. — Спасибо за это, правда. Для меня это важно. Дазай вдруг хмыкает безрадостно и перекатывается с мыска на пятку. — Тебе всё же стоит обратиться за помощью, Чуя, — говорит он, но это звучит иначе, чем тогда, в переговорной. Как-то очень грустно и тоскливо. — Я понятия не имею, от чего тебя так дёргает даже сейчас, когда я рядом, и точно так же не имею желания лезть в это. Но тебе самому станет легче. Одасаку как-то говорил, что мне тоже стоит, но… Он не заканчивает и ведёт в воздухе ладонью, как бы пытаясь этим описать то самое «но». А Чуя сглатывает бессилие вместе со слюной и опускает взгляд. Как вообще ему можно донести это? Как, блять, сказать, что и его собственные реакции, и метания здешнего Накахары не от отвращения и не от желания по-настоящему отдалиться. Два страха по двум разным причинам, и оба направлены на Дазая, который… который вообще-то ни в чём не виноват. Этот так точно. — Слушай, я просто… Чёрт, — Чуя вздыхает и трёт пальцами лицо. Господи, этих чувств слишком много для него — все эти перемещения и миры делают с ним ужасные, непоправимые вещи. — Дазай, я дёргаюсь не потому, что мне, ну, неприятно или вроде того, просто… — А давай ты не будешь продолжать, — говорит Осаму, и Чуя отнимает ладони от лица, чтобы посмотреть на него. Он не выглядит недовольным или раздражённым, совсем наоборот — в его лице слишком много затаённого тепла и сожаления. — Вот правда, Чу. Ты всегда был немного глуповат, но не настолько, чтобы совсем не понимать, что ты сейчас говоришь и кому. — Да чёрт возьми, дай мне просто… — Чуя? Они синхронно оборачиваются. В дверях коттеджа, нервно сжимая пальцами пластиковую раму, стоит Коё и переводит взгляд с одного на другого. Её глаза сужаются, и подбородок выводится чуть вперёд. — Ну-с, не буду мешать, поворкуйте тут, девочки, — с Осаму мгновенно слетает вся мягкая естественность. Он закладывает руки за спину и, насвистывая, бредёт не назад в дом, а вперёд по дорожке, теряясь в лучах солнца и зелени растительности. Чуя смотрит ему вслед, сцепив зубы. Всё катится в ад с каждой секундой. — Чуя. — Что? — он зло вздыхает и нервно ерошит волосы, сняв шляпу. Кожа митенок неприятно скрипит, и звук отдаётся в ноющей голове пульсацией. — Ну что, блять? Если ты хочешь что-то сказать про него, то я сваливаю сейчас же. — Не разговаривай со мной в таком тоне, — голос Озаки становится холоднее и строже. После чего она, расправив плечи, разворачивается назад, но напоследок всё же добавляет: — Не собиралась даже никак это комментировать. Насчёт Николая. Всё пошло не по плану, но мы пока ничего с этим сделать не можем — в договоре с ним сказано только то, что он не должен упоминать случай с Изанами. С прямой трансляции ничего уже не вырежешь, но я и Куникида-сан сделаем всё, чтобы его больше не допускали до таких бесед с вами. Она уходит в коттедж, не прощаясь, и от этого становится только паршивее. Вот она тоже не виновата. Единственный, кто тут накосячил на годы вперёд, — сам местный Накахара. И это снова похоже на то, будто Чуя оскорбляет сам себя. Боже. Он всегда был таким… идиотом? Ни в саду, ни за пределами территории, куда его выпустили с явным неудовольствием охранники, Дазая нет. Он имеет потрясающую привычку исчезать и появляться только тогда, когда ему самому это нужно — такой талант никакая вселенная не отнимет. Устало опустившись на самую дальнюю скамью, которая не просматривалась от дома, Чуя снимает федору. Плюёт на приличие и откидывается спиной на деревянные брусья, вытянув ноги. Ха. С его ростом не так уж и плохо. Над взглядом болтается влажная парность: кажется, скоро будет дождь. Облаков за сенью деревьев совсем не видно — всё загораживает густая зелёная листва, мягко шумящая на слабом ветру. Немного прохладно, но на такие условности совсем плевать. Здесь дышится чуть-чуть легче, и мысли наконец-то собираются во что-то… на самом деле, не самое приятное. Как вообще так вышло, что всё, чего он хотел и в чью правильность верил, обернулось против него самого? Может, Книга гораздо умнее, чем все думали. Подстраивает и выкручивает миры так, чтобы создать непрерывную линию, по которой каждый шаг — тяжелее предыдущего. Всё казалось лёгким в самом начале, глупым. Странный-странный кицунэ с самыми пушистыми хвостами, какие можно представить; ребёнок, обретший мать и ставший слишком хорошей версией себя даже в мафии; девушка, которая с трудом, но искренним желанием приняла помощь. А потом, раз за разом, всё глубже и глубже в кроличью нору. Осознание смерти и собственных горячих чувств, распирающих грудь до хруста рёбер. Снятая маска и сжигающее тело возбуждение, жажда по тёплому, ставшему таким близким телу. Выбор между эгоизмом и счастьем другого. Понимание, что даже худшие поступки не переломят натянутую между ними струну. А теперь… Теперь ещё одно. Оказывается, что так тоже случается. Когда никто ни в чём не виноват, просто было принято рациональное решение. Не лучшие слова, но правильное действие. И никому от него не лучше. Порознь — не лучше. Чуя бездумно и вяло улыбается стрекочущей где-то в листьях птице. Думает снова о том, что услышал. Возвращаться не хочется, искать Дазая — бесполезно. Он не даёт говорить, и Чуя впервые действительно может уважать это решение. С чего тут злиться, сам такой же. Вместо того, чтобы просто лежать, он достаёт из внутреннего кармана кожанки кейс с беспроводными наушниками, из штанов — мобильник. Подключает одно к другому и закупоривает жужжание в ушах вакуумными каплями. Пора уже понять, от чего все так сошли с ума. Всё начинается с конца — последние выпущенные треки датируются почти полугодом назад, и становится ясно, почему Коё тогда говорила об альбомах. На волне такого псевдошоу о них будут говорить так много, что это захватит полем внимания и новые песни. Прежде всего, слышать самого себя вот так… странно. То есть он как-то не задумывался о том, как именно звучит со стороны, и очевидно, что на студийные записи наложена уйма обработки, но это точно он. И он поёт. Весьма недурно, хотя в одни моменты хочется спросить у здешнего себя, зачем же так «глотку драть». Страннее становится только тогда, когда меняется время. Ударные, гитары, его голос — всё остаётся прежним. Но чем дальше, назад на два года, тем сильнее искажается смысл текстов. Нынешний Чуя рассказывает певуче и хрипло о том, как ему плохо жить в несогласованном мире, и задаёт вопрос: «откуда и куда ты идёшь?». Прошлый же, которому вторят так красиво и ярко, утверждает, что «между ними что-то есть, и это никто не сможет отнять». Он предполагал где-то в душе, что будет разница в интонациях, но для кого-то, кто тащится через ментальный ад, Накахара слишком хорошо держит планку. «Теперь их пишешь ты», — думает Чуя, крутя в пальцах мобильник и, не задумываясь, качая головой в такт. Весь репертуар действительно хорош, и он даже думает попробовать найти в настоящем мире: вдруг есть аналог, который поёт эти песни вместо «Портовой мафии»? Просто старые, те, в которых он сам и Дазай идеально сплетаются голосами и вытягивают ноты до поразительного звучания, кажутся другими. Задорнее. Ярче. Как будто обещая, что впереди ещё так много всего, и каждую мелочь они найдут вместе. Старых «ВДА» он не включает. Только ту музыку, что они выпускали после вступления Дазая, и… ну, Дазай не соврал: это звучит намного легче и лиричнее. Где-то так, будто они ударились в восьмидесятые, где-то — быстрее и современнее. Голос Ацуши, оказывается, в пении страшно хорош, хоть и не во вкусе Чуи, а их инструментал разнообразнее. Удивительно даже, как вышло сочетать так много всего. Удивительно, как настолько дерзкий и одновременно сладко дрожащий голос Дазая вписался идеально: из историй о погоне за приключением и несбыточными мечтами, которые можно заменить другими, он стал говорить вместе с Накаджимой о том, как не смог произнести «люблю». Они так изменились. Теперь яснее, от чего так сильно поклонников не отпускает — не только фотосессии, а даже сменившаяся идея, проложенная в треках, даёт слишком много пищи для размышлений. Один умный человек — очередная философиня, подсевшая к нему в баре — как-то раз выдала, цедя вишнёвый бурбон: «а зна-а-аешь, это ведь так и работает, что ты, зациклившись на чём-то, будешь видеть во всём подтверждения своим мыслям, мозг, чтоб его, несовершенная дрянь!». Может быть, в его жизни было слишком много умных людей, которых он игнорировал так долго, и незнакомая пьяная леди была права. А может, всё действительно так и есть. Они с Дазаем разошлись по разным углам и больше не говорят об одинаковых вещах и общей дороге неизвестно куда, но в непременно яркое будущее. Теперь Осаму чужими словами снимает с сердца груз, а этот Чуя мечется внутри стен своего же решения. Идиоты. Они оба идиоты. В спальню Чуя возвращается, когда уже совсем стемнело. Поднимается по тёмной лестнице, проскальзывает к комнате и с затаённой надеждой её приоткрывает, чтобы в итоге обречённо вздохнуть и гулко стукнуться виском о косяк. Пусто. Этой ночью его преследуют только помутневшие образы: кто-то смеётся и ведёт его за руку по коридорам, мимо железных стропил и толстых, похожих на змей шнуров. Кто-то, пахнущий полиролью для гитары, бергамотом и теплом, хватает за плечи и заваливает на пол, в сдёрнутые и пыльные гардины. У кого-то сухие, но мягкие ладони, выше которых — голая кожа с плотными рубцами. У кого-то очень красивый голос, заискивающе напевающий о путях и дорогах. Кто-то загораживает спиной рябящие телевизоры и тянущиеся из тёмной пустоты пальцы. Чуя их не видит, и кого-то он не видит тоже: только чувствует себя больным и несчастным. Горло душится сожалением, пока его беззаботно обнимают за плечи и рушат в плотный кокон мятой грязной ткани. Утром он открывает глаза сам, но отдохнувшим себя не ощущает. — Итак, правила сегодняшней игры! — незнакомая ему девушка, видимо, ассистент, хлопает звонко в ладоши и оглядывает рассевшиеся на всех возможных поверхностях группы. — Сперва делимся на команды. — Я не с ним, — мгновенно рапортует Акутагава низким прохладным голосом и тычет в смущённо отвернувшегося Ацуши. — Отказываюсь. — А что, а что? — откинувший на подлокотник дивана голову, Дазай приподнимается на локтях. Чуя сонно моргает, наблюдая за ним и понимая, что всё дальше и дальше отдаляется от нужной ему цели. Просто смотрит и слушает, переваривая в желудке кофе и усталость. — У вас какие-то разногласия? — А Вы будто не в курсе, — Рюноске, к его чести, не продолжает развивать тему того, что Дазай снова ночевал у них: не перед камерами же. — Я вырежу ему гланды наживую, если он ещё хоть раз захрапит в моём присутствии. — Я не специально… — Играть будут все и так, как решит жеребьёвка, — невозмутимая ассистентка щёлкает пультом и обращает внимание всех на экран с гордой и не внушающей ничего хорошего надписью «Предатель». — Слушайте внимательно. У нас две команды по шесть человек. С началом испытания каждый из вас получит на телефон один и тот же вопрос, на который по истечению пяти секунд нужно ответить поднятием руки. Что-нибудь простое, вроде «Играли ли вы в юности в бутылочку?». Только одному из команды не достанется вопроса, вместо этого его объявят «предателем». «Предатель» должен наугад решить, поднимать ему руку или нет на вопрос, о котором он ничего не знает. Цель игры — коллективно найти предателя. Члены «ВДА» или «Портовой мафии» побеждают, если наберут по результатам туров нужное количество очков. Всё понятно? — Чуя предатель. Он тут же поднимает голову от телефона, в котором открывалось браузерное приложение, и таращится на Дазая. — Чего, блять? — Я это понял по тому, как у тебя волос торчит за ухом. — Мы ещё даже играть не начали! — раздражённо цедит Чуя. Господи, Дазай, не добавляй проблем, с тобой и так чертовски сложно. — И если тебя так интересуют мои волосы, может, ещё на ногах посмотришь? Чтобы они тебе сказали, какую страну я собираюсь захватить на следующей неделе. — Сербию, — безмятежно отзывается Дазай, а Тачихара наклоняется к сидящей возле него Кёки, чтобы спросить, есть ли вообще такое государство. — И я уверен почему-то, что ноги у Чуи похожи на лисьи лапки — мохнатые и рыжие. Ассистентка нервно смеётся и машет незаметно ладонью операторам, чтобы перевели камеры в противоположную от Чуи сторону. Правильно делают: его и так трясёт от недосыпа, а в веки будто песка насыпали, но шум в голове может стать сильнее. И он делается — каждая лишняя провокация, которая, очевидно, идёт на пользу рейтингам и заставляет фанатов на том конце экрана писаться от восторга, расшатывает нервы ему самому. Горьким делом, думает Чуя, всё придёт к тому, что с Осаму придётся говорить под объективами: так он хотя бы не сбегает. «Мои предсказания всегда сбываются», — сказал однажды Дазай в девятой пыточной, а потом его актёрская ипостась это повторила по сценарию, пока Чуя сжимал дрожащее горло в пальцах. Что тогда, что во второй раз — ублюдок был прав. Поднимая голову, Чуя быстро озирается и ловит такие же настороженные и внимательные взгляды. Незаинтересованными остаются только Дазай и Ранпо, каждый из которых улыбаются своим телефонам. Он сам так сделать вот не может. С экрана ему выплёвывают в мрачных фиолетово-синих тонах ёмкое «Вы предатель! Не дайте себя раскрыть!». Позади надписи, глядя ему в душу, стоит окутанная мраком фигура в плаще с высокой стойкой воротника и широкополой шляпе. «Интересно… А тот похититель драгоценностей в итоге рассказал детективу о предателе в полиции?», — мелькает внезапная мысль, и Чуя спешно мотает головой, когда ассистентка объявляет, что «предатель» среди команды. Ему не повезло играть против и Дазая, и Ранпо. К ним присоединились Кёка и Каджии с Гин. Недовольный распределением Акутагава свернулся комом ледяной ненависти и тьмы в своём безразмерном спортивном костюме. — Приготовились… — в голосе бойкой леди, чем-то напомнившей Чуе костюмершу-извращенку Эри, звучит неподдельное предвкушение, когда она гордо указывает на сменившуюся надпись в телевизоре. — Начали! Экран пульсирует анимированным таймером на пять секунд, и только после этого Чуя вспоминает, что должен сделать хоть что-то. Чтобы сразу себя не выдать, бездумно таращится в телефон, где отсчёт повторяется, а над ним ехидно начертано обличающее «вы предатель!». Оскорбительно, конечно, но забавно другое. Кажется, что он прошёл к этому моменту все допустимые степени тревожности, ещё немного — и только в гроб ложиться. Но банальность в виде глупой игры заставляет пальцы и ладони вспотеть, а тело слабо задрожать. Его жизнь не на волоске, он не держит в руках расплывающееся на пахнущие формалином капли тело. Он не выходит по тёмной поляне вперёд, навстречу монстру из самых искажённых на свете сказок. Он не бредёт через бордовое плотное марево по разбитой тюрьме, кусая губы отросшими клыками. Он не несётся через дождливую Йокогаму в лес, туда, где горит адское пламя, не стоит на краю моста, боясь шевельнуть детскими ладошками. Он не перед дверью, слабо заблокированной стулом, из-за которой доносится надрывное и ласковое «открой, Чуя». Он не напуган. Ему неожиданно смешно и немного легче. Жизнь-то продолжается. Чуя поднимает руку на последней секунде и невозмутимо усмехается, когда вместе с ним это делают Дазай и Гин. Экран телевизора высвечивает вопрос, о котором он ничего не знал: «Заковывали ли Вас в наручники?». — Ну допустим, — тянет Ранпо, разглядывая торчащие вверх ладони, — я не удивлён вообще насчёт Дазая и Накахары. Все помнят ту историю с пари. А ты? Пока Гин смущённо и туманно рассказывает что-то о «детской игре, в которую её втянула общая с Рюноске подруга», Чуя ловит взглядом расцветшую на губах Дазая улыбку: мягкую и полную ностальгии. Что за история с пари, которая заставила его с таким весельем посмотреть на Чую в ответ? Он не знает, но, кажется, чувствует, как и сам глядит в ответ так же. «Давай поспорим. Кто из нас первый попадётся на краже и выпутается из камеры предварительного заключения, отдаёт другому один приказ!» «Ха! Забились, придурок. Тебя с такой рожей посадят на пожизненное: по ней видно, что ты порешал людей, а не только мороженку спиздил!» Дазай тогда выиграл после того, как украл сумасшедше дорогое кольцо из ювелирного. Они выбросили его в реку, потому что полиция Йокогамы всё ещё плохо работает. А потом всё же просто купили себе чёртово мороженое: фисташковое и персиковое. Телефон вибрирует и вырывает Чую из воспоминаний. Голосование против потенциального «предателя»? Прости, Каджии. — Да ладно! Меня правда не держали в наручниках, как можно?! — Ты выглядишь как человек, который сидел в тюрьме, — негромко замечает Кёка и без толики сожаления голосует против него. Цыкает тихо языком, когда после всех принятых отметок телевизор взрывается «стыдным тромбоном» и сообщает, что предатель не найден. В следующем раунде немного оттаявший Чуя едва не проваливается, когда снова поднимает ладонь — в этот раз один. — Серьёзно? — Дазай весело сверкает ему глазами и кивает на экран с вопросом «Знаете ли вы, как расшифровывается «ВДА»? — Даже мы не знаем этого. — Ч… чего? — Чуя и в самом деле изумлён. Он оглядывается по сторонам и ловит на себе больше десятка заинтересованных взглядов. — В смысле, вы не знаете? — Это всегда была просто аббревиатура для таинственности, — подаёт голос Танизаки, и все — даже чёртова «мафия» — синхронно кивают. — А вы что, Чуя-сан, знаете? О, конечно, он знает! Только в этом мире логика сломана напрочь. Встряхнув волосами, как сделал бы в обычной ситуации, скрывая раздражённый шок, и невозмутимо заявляет с гордым смешком, который едва в горле не застрял: — Ха, да вы просто позорище. Почитали бы хоть форумы поклонников, за вас уже всю эту тайну разгадали. «Вооружённое Детективное Агентство», — на самом деле, в тех имидж-бордах, которые он просматривал, ничего такого не было, но Чуя не просто так заразился от кое-кого паршивым актёрским мастерством. И не зря прошёл через съёмки «дополнительной сцены». Ненадолго в гостиной повисает тишина, а потом взрывается сразу на несколько голосов. — А вообще… забавно звучит. — Хрень полная, с какого перепугу вдруг детективы, ещё и вооружённые? Такие вообще бывают? — А ты много портовых мафиози видел, Тачихара-кун? — Подождите! А мы вообще должны как-то расшифровываться? — А почему нет? Если за нас уже всё решили… — Я предпочту «Вселенскую Депрессивную Асоциальность». — Дазай-сан, Вас никто не спрашивал. Они все такие… весёлые. Чуя переводит взгляд с одного на другого и выдыхает так, что лёгкие впервые за долгое время не болят от этого. Мир, в котором они по разную сторону баррикад, но всё равно сидят вот так вместе. Проще, чем его, но в то же время такой похожий. Они все шумно спорят до хрипоты и полностью игнорируют направленные в их стороны камеры, набрасывают всё новые и новые варианты, один другого бредовее, а Чуя даже не расстраивается, когда его выкидывают из игры, подтвердив «предателем». — Не грусти, модная шляпка, ты отлично держался, — Ранпо шлёт ему ладонью «привет» и подбивает пальцем поля воображаемой федоры, которую сегодня не надел. Чуя пожимает плечами и салютует ему этим же в ответ. Забавный он всё же, этот Эдогава. По результатам всех раундов обеих команд «Портовая мафия» выигрывает во многом только благодаря Рюноске: его непрошибаемо ровное лицо не даёт никому усомниться, что он и бензин на спор пил, и проигрывал деньги на ставках в казино, и собирался баллотироваться в Палату советников парламента. Чуя не скрывает усмешки, когда Акутагава кривится хлопающему ему Ацуши и цедит «чему ты опять радуешься, вы проиграли». Накаджима, святая душа, готов радоваться, даже если дождём замочит только что уложенную причёску — «зато прохладно и так даже интереснее смотрится!». У них снова берут интервью, и в этот раз, слава всему святому и Коё с Куникидой отдельно, не Николай. Вместо него — выразительный, достаточно яркий и не менее шумный молодой человек с копной выкрашенных в ядовито-зелёный волос, но его Чуя в своей реальности не помнит, потому приветливое «я Нуруде Сасара!» ему ни о чём не говорит. Вопросы он отбивает в одиночку и благодарит снова все высшие силы за то, что этого Сасару интересуют тривиальные вещи, а не подноготная его отношений с Дазаем. Кстати, о нём. Едва многочасовые расспросы заканчиваются, Дазай вновь появляется в поле зрения — так же неожиданно и из ниоткуда, как прежде. Он то и дело потягивается, картинно зевает, сетует на недостаток отдыха и «вообще, лучше бы снова тур откатал». Как только камеры начинают переставлять и те гаснут, Чуя пытается шагнуть следом за высунувшимся на улицу Осаму, но Куникида его перехватывает на половине пути. — Не отвлекайся, — советует он и вручает бумажку. — Твоя жеребьёвка на следующую игру. — Что? Сейчас? — опешив, спрашивает Чуя и мнёт лист в пальцах, пока не раскрывая его. — Только что ведь закончили. — У нас плотный график, — говорит Доппо так, будто это должно значить что-то важное, но, завидев хмурое лицо Чуи, морщится. — Очень плотный, Накахара, так что на твоём месте я бы не терял время. Тебе следует подготовиться, как и ему. Качнув ладонью на дверь, за которой пропал Дазай, он уходит — судя по звукам, пытаться убедить Ранпо не дожирать остатки печенья из корзинки на столе. Чуя смотрит ему вслед, вздыхает, пока колкое, до сих пор пузырящееся, как шампанское, веселье не отпустит полностью. Он всего ненадолго успел забыть обо всех особенностях этого мира и даже почувствовать во взглядах, которыми они с Осаму то и дело обменивались, намёк. Не на что-то совсем откровенное, скорее на «эй, а я тебя тоже вижу». Такие вещи пролегали между ними иногда давным-давно, на собраниях у Мори, если Дазай всё же появлялся на них и не избегал ответственности. Вновь вздохнув, Чуя раскрывает вложенный в пальцы лист и разворачивает его, вчитываясь. «Четвёртый этап: игра на внимательность. Каждому из вас дано тайно персональное задание, которое нужно воплотить так, чтобы никто из участников испытания не узнал, в чём его суть. Время на выполнение — до 20:00 этого дня. Старт — с момента получения задания. Как только закончите, сообщите об этом Озаки Коё или Куникиде Доппо, менеджерам групп». — «Твоё задание: получить от каждого из участников одну личную вещь, не применяя силу», — одними губами повторяет текст Чуя и кривится. — Серьёзно? Звучит даже слишком просто. Он оглядывается по сторонам, но ничего необычного не замечает. Разбрёдшиеся по углам группы ведут себя так, как и всегда: разве что Хигучи как-то слишком нервно отирается возле горшка с цветком. Землю ей, что ли, сожрать предложили? Другое дело — чем занимается на улице Дазай. — Ты куда, светоч? — горланит ему вдогонку Каджии и тем самым привлекает слишком много внимания. Не оборачиваясь, Чуя машет ему рукой — «отвянь, не до тебя сейчас». Его мало интересует, кто победит в этой очередной глупой схватке, да и вообще — в «битве». Никакая это не битва, продуманный пиар-ход, в котором, как ты ни играй, всё равно окажешься в плюсе. Просрёт всё «мафия» — фанаты с потрохами сожрут всех причастных, а группу пожалеют, мол, судейство было нечестное, всё подстроено, противник мухлевал. Проиграют местные детективы — то же самое, ещё и раздуют вокруг этого факта конспирологическую теорию о том, что Дазай специально свалил в «ВДА», потому что всё наперёд продумал и таким образом решил насолить бывшим коллегам. Это не настоящая война в городе, которая творилась на улицах Йокогамы столько, сколько Чуя себя помнил. Не было такого, чтобы Овцы неудачно вышли против Порта и потом мирно разошлись, понуро склонив головы: «ничего, в следующий раз обязательно получится». Стреляли по ногам и в спины, грабили, похищали, пытали — да даже ради того самого, настолько судьбоносного расследования по делу о мёртвом прошлом боссе Мори не поскупился на лучшие места для пленников, лишь бы Чуя не рыпался. А тут всё так мило и радужно, что аж не верится. И видит проклявший его боже — Чуя не собирается лезть во внутрянку этих всех музыкальных проектов. Особенно после того, как только что нащупал через брошенные фразы и улыбки дрогнувшую с обратной стороны нить между ним и Дазаем. Есть, однако, что-то неправильное в том, как он рыщет по чужим комнатам, в том числе и той, где спят Кёка, Хигучи и Гин. И всё же это самый простой способ. У Изуми он снимает с милого розового рюкзака брелок с плюшевым кроликом, а у Акутагавы-младшей забирает плеер. Ранпо не досчитается упаковки печенья, Каджии — носка, Танизаки и Тачихара — по заколке для волос, а Кенджи — чёртового стикерпака с глупо улыбающимися коровами, который он зачем-то привёз на битву. Из комнаты Акутагавы и Накаджимы Чуя выходит, держа перед собой собственную шляпу со сложенным в ней барахлом, к которому добавился браслет в тигриную полоску и флакон с глянцевым чёрным лаком для ногтей. Остались только вещи Дазая. Над мобильником, оставленным зачем-то Осаму в этой комнате, где он даже не ночует больше, Чуя замирает с сомнением. Это ведь тоже источник информации, более того — на телефоне даже пароля или другой защиты не стоит. Немного побитый, слегка устаревший, в чехле с рисунком плывущих в небе рыб с дурными глазами — он вызывает не в пример больше дрожи, чем факт кражи у коллег. «Может…», — думает Чуя, вертя в пальцах смартфон и хмурясь. Было бы просто влезть в личные файлы и переписки. Если Дазай обсуждал всё с тем же Одой, то обязательно упомянул, как именно прошёл тот самый разговор два года назад. Просто убедиться, что смешавшиеся сны правдивы. Палец замирает над экраном, невесомо водит по кругу, не прикасаясь. — Чёрт… — вздохнув, Чуя кладёт мобильник туда, откуда взял, и вместо него снимает с чехла гитары закреплённый ярко-голубой медиатор, пряча его в шляпу к остальным вещам. Боже, его настоящий Дазай со смеху бы удавился. «Чуя такой честный и правильный, я в восторге! А налоги ты платишь вовремя?». Он спускается по лестнице, осторожно озираясь, чтобы никто не смотрел в федору, заполненную знакомым хламом. За время, пока его не было в гостиной, здесь развернулся настоящий скандал. Камеры ловят на прямую трансляцию переставленную мебель, промокшего почему-то до нитки Танизаки и Ацуши с лицом, разрисованным настолько, что под следами чёрного маркера не видно губ. — Что с тобой? — искренне удивляется Чуя, когда Накаджима пригибается: над его головой только что пролетел упругий шар-попрыгунчик. — Это было задание Кёки-чан — нарисовать на нас что-нибудь, — Ацуши потирает расписанную точками и звёздочками щёку. — Когда она сказала, что хочет что-нибудь изобразить на мне, я не отказался даже. Ну… понимаете, если её это сделает веселее, почему нет? — Какой ты рыцарь. — Это был холодный расчёт, только с остальными не сработал: Гин-сан раскрыла её намерения, — Ацуши оскорблённо вздыхает и кивает туда, где Акутагава-младшая полощет на открытой кухне ладонь, пытаясь стереть чёрную полосу с кожи. Чуя бы спросил ещё, кто и зачем сдвинул диван почти к входной двери, и что случилось с Танизаки, но вместо этого он прижимает к груди шляпу под подозревающим взглядом Ацуши и спускается по ступеням ниже, осматриваясь. — А гд… — Чёрт!.. Знакомый голос, чьего обладателя он искал, звучит совсем близко сзади. В спину врезается худая твёрдая грудь, зацепляются за ступни длинные ноги, когда Чуя делает машинально шаг вперёд. Мир перед глазами крутится, и федора с украденными безделицами улетает в сторону, под ноги Ранпо, который тут же важно сообщает, что «это было очевидно». Чуя его не слышит — выставляет машинально вперёд руки, на подсознательном уровне зовёт к себе Смутную Печаль, которой нет, и с грохотом обрушивается на сдвинутый кофейный столик. Лоб простреливает мгновенно острой болью, кто-то негромко и удивлённо вскрикивает, а будто издалека, из-за какой-то завесы, раздаётся громкий голос Коё, требующий остановить съёмку. — Чуя? В порядке? Он шипит и смаргивает выступившие в правом глазу слёзы — задело какое-то нервное окончание. Крепкие пальцы перехватывают его за плечо и поворачивают на спину, почти неощутимо прикасаются к вспыхнувшей болью надбровной дуге. — Тут… лёд бы пригодился. Сколько пальцев видишь? Ты извини, я не специально — меня Мотоджиро-кун толкнул, а я зацепился за лестницу, и ты как раз… Чуя морщится, приоткрывает здоровый глаз и ловит поплывшим взглядом… его. Боль в голове. Холодный пол. Прикасающиеся к нему бледные пальцы. Тёмные растрёпанные волосы, похожие на распушенные перья ворона, обрамившие почти белое лицо. Тонкие губы, раскрытые в нервном шёпоте. Дазай, кажется, извиняется, спрашивает, просит о чём-то, но Чуя вдыхает глубоко, чтобы почувствовать исцарапанные рёбра и услышать, как отвратительно хлюпает в разорванной грудной клетке. — Чуя?.. Эй, ты меня слышишь?.. Опять. Это опять происходит. Слишком близко, и сбегать некуда. Он держит сильно, упирает в застывший живот кончик стилета. Руки сводит, дёргаются пальцы — от пота на коже холодно, но больше нечему разгонять тёплую кровь по телу. Нечем дышать. Нельзя шевелиться. Только смотреть. Смотреть. Он смотрит и видит вытекающую толчками из виска густую кровь. Рядом течёт, струится, полосит по каменному полу. Гнётся… Дазай поднимает ладони в защитном жесте и выдыхает сквозь сжатые зубы, когда рефлекторный удар коленом настигает его живот. Не больно только потому, что в движении слишком мало силы. Он ничего не говорит, только поджимает до побеления губы и щурится, сводит брови на переносице и неотрывно смотрит с неясными чувствами, как Чуя отползает по полу назад и хватается машинально за грудь, прощупывает сквозь футболку. Целая. Внутри быстро бьётся. — Чуя, дорогой, поднимайся… Он отмахивается от потянувшихся к нему изящных ладоней, сам встаёт на ноги и даже не издаёт и звука, когда боль в ушибленном черепе стреляет по мозгам тупым и пульсирующим. Это не имеет сейчас значения — его всё ещё колотит крупной дрожью, хочется срочно уйти, вжаться куда-то спиной, чтобы не подпускать к себе и смотреть, следить, наблюдать. Нельзя. — Тебе лучше сходить к госпоже Йосано, — сквозь красный туман перед глазами до него доносится голос Куникиды, вступивший в резонанс со звоном в голове. — А вы… привезли с собой личного врача группы, что ли? — спрашивает Коё. — Разумеется. У нас в «ВДА» Дазай. Врач должен быть всегда поблизо… — Где она? — сипло перебивает Чуя и сглатывает мерзейший ком тошноты в горле, тут же обжигая этим трахею. — Где ваша Йосано? — Я отведу. — Не надо, — Чуя старается не шевелиться слишком много, и уж тем более — не опускать взгляд. Всё ещё сидящий на коленях Дазай так и не опустил раскрытых ладоней, но и в сторону Чуи больше не смотрит. Тошнить начинает только сильнее. — Я сам дойду, просто скажите, где она. По скомканному и неуверенно обеспокоенному описанию Куникиды Чуя пересекает часть дома, в которую за эти дни ни разу не заходил, уверенный, что там только технические помещения и оснащение для команды операторов и ассистентов. Во всяком случае, она всегда была огорожена декоративной ширмой, которая теперь сдвинута. Пальцы складываются в слабый кулак и стучат по двери. — Входи, Куникида позвонил мне и сказал, что ты придёшь, — так Йосано Акико приветствует его в небольшой, но вполне приличной комнате. Небольшой стол, за которым она сидит, почти пуст — только ноутбук да пара тонких папок. Едва ли заполненный чем-то открытый шкаф, кушетка в целлофане: кто-то пытался придать этому месту вид медицинского кабинета, но, видимо, очень часто сюда с целью подлечиться не заходили. Чуя садится на стул, к которому Йосано с жестом его приглашает. Поправив края белоснежной рубашки, она включает настольную лампу и, взглядом спросив разрешения, обхватывает мягкими нежными пальцами подбородок Чуи, приближая его к себе. — Жить будешь, и даже без шрамов, если тебя это обрадует, — заключает она и достаёт откуда-то из мини-холодильника под столом пакет со льдом, чтобы замотать его в плотную ткань и приложить таким компрессом ко лбу Чуи. — Держи. — Спасибо. Между ними повисает до странного плотная, но уютная тишина. Возле Йосано вообще… спокойно, несмотря на её характер. Чуя смотрит исподлобья, вздохнув от того, как сквозь барьер прохлада остужает полыхающее лицо. Ещё бы сигарет сюда — он помнит, что курить с ней едва ли не самое медитативное занятие, с которым доводилось сталкиваться. — У тебя можно курить? — Нет, — Йосано коротко качает головой. А потом встаёт вдруг и подходит к окну, чтобы широко распахнуть его. На улице уже вечер, и там, за подоконником, можно разглядеть только задний двор с буйными кустами. — А вот здесь уже можно. Улица — не кабинет. Чуя невольно улыбается краем губ и с благодарностью кивает, когда ему вручают сигарету с зажигалкой. Слишком лёгкую для его вкуса, но это намного лучше, чем ничего. Это идеально. Он глубоко затягивается, чувствуя, как раскрываются теперь вечно ноющие лёгкие, выдыхает струю сероватого дыма в ночную тьму. И с колкой болью в горле вспоминает взгляд карих глаз. — Слушай, — негромко начинает он и замирает, давая Акико, если что, отказаться от беседы. Но она молчит, потому Чуя продолжает искренне и с плохо скрываемой надеждой: — Ты ведь хорошо знаешь Дазая, так? — Дазая нельзя хорошо знать, ты либо полностью понимаешь, кто он такой, либо вообще не приближаешься лишний раз, — туманно отзывается Йосано, а потом кивает без сомнения: — Я его понимаю, если ты об этом всё-таки. — Об этом, — соглашается Чуя и мысленно признаётся, что такое описание слишком похоже на то, как он чувствует теперь их странные взаимоотношения в параллельных мирах. — Тогда я хочу спросить кое о чём. Он тебе рассказывал о том, что случилось примерно два года назад? Когда он ушёл из «Портовой мафии». Йосано подносит медленно свою сигарету к губам. Плотно затягивается и выпускает дым через рот и нос. Щурит глаз, в который попадают частички. — Допустим, что рассказывал, — наконец произносит она. Её голос не звучит холодно, скорее настороженно. Акико чуть поворачивает голову и смотрит на него снизу вверх. — И что с того? Чуя знает, как это сейчас прозвучит — он бы и сам не поверил, и точно не стал бы делиться с кем-то такими подробностями. Но часть его — та, что испытывает замешанную на вине острую любовь — хочет верить, что в любом из миров Йосано Акико пойдёт ему навстречу. Не ради него, конечно. Ради Дазая. — Давай предположим, что у меня амнезия, — говорит Чуя и кивает понимающе, когда с губ Йосано срывается смешок. — Да-да. Амнезия. И я не помню, как именно всё случилось тогда и по каким причинам. Только обрывками. Ты… можешь мне рассказать? Ненадолго, но они оба вновь замолкают. Йосано вертит в пальцах тлеющую сигарету, Чуя вдыхает как можно больше дыма, пока он ещё есть. Ждёт и не давит. — О таких вещах тебе лучше спрашивать самого Дазая. — Он не хочет со мной говорить. — И я не удивлена, — Акико тушит окурок в стене под подоконником и приваливается к нему бедром, скрестив на груди руки. Внимательным взглядом окидывает Чую сверху вниз, а затем вдруг добавляет: — Куникида по телефону сказал, что мне стоит проверить твоё, м-м… Ментальное состояние. По его словам, ты будто приступ какой-то поймал, когда столкнулся с Дазаем. И вроде бы это не было похоже на простую дезориентацию или испуг от падения и удара. О, это весьма разумно с её стороны. Такой подход, в смысле: обмен информацией. Зачем ей, правда, знать, с чего так Чую выносит каждый раз при приближении Осаму. — Если я скажу, что меня так с недосыпа корёжит, ты поверишь? — Точно так же, как в твою амнезию. — Я так и думал, — Чуя затягивается в последний раз, выбрасывает докуренную до фильтра сигарету в окно и опирается на пластиковую раму локтями, вдыхая свежий весенний вечер. Покусав губу в сомнении, вздыхает. — Это сложно объяснить. И эта штука правда связана с Дазаем, просто… Он вообще тут не при чём. Дело не в отвращении или каком-то там неприятии. На самом деле, всё как раз наоборот. Он говорит за двоих: себя и того парня с экранов клипов, который хватает пальцами изящную стойку микрофона и с каких-то пор поёт только о том, как запутался и потерялся в грязных городах. — Хочешь сказать, от большой любви? — с ироничной усмешкой спрашивает Йосано, но по ней не видно, чтобы ей было сильно весело. — Да, — спокойно отвечает Чуя, и Акико удивлённо замирает. Он не смотрит в её сторону, разглядывая тьму заднего двора, чтобы с чистой душой, без лжи, повторить: — Да. Просто кое-что произошло. И я не могу с этим ничего поделать. Я бы очень хотел так не реагировать, но не могу. Не вздумай только отправлять меня ко всяким психиатрам или типа того: уже наслушался этого дерьма от других. Я… хотел бы, на самом деле, объясниться с ним, просто не могу. Слова не подберу. Но хочу, чтобы и он, и все понимали — сам Осаму ни в чём не виноват. В кустах трещат мелкие насекомые. Знакомый звук из других миров и из его собственного, где вряд ли бы такой разговор с Йосано случился. Но с каждым словом становится будто немного легче. — Не могу сказать, что понимаю до конца, но… — негромко произносит Йосано и прислоняется виском к окну, вздохнув. — Мы на самом деле не так много говорили о том, что случилось между вами. То, что я знаю наверняка, Накахара, — он чертовски сильно влюблён в тебя. И именно поэтому он ушёл из «Портовой мафии» в «ВДА». Чтобы не пересекаться с тобой. — Ему тошно? — Ему так же, как тебе, — возражает Акико с неясной улыбкой. — Он бы хотел не реагировать, но не может. Когда поблизости постоянно мелькает человек, из-за которого у тебя тахикардия и между ног тяжеловато становится, всё становится немного сложнее. Особенно — когда этот человек тебя отвергает. Значит, всё-таки правда. Какие… полноценные и яркие сны у здешнего Накахары. И это — отвратительно. Чуя бездумно водит пальцем по пластиковой раме. Теперь ему всё более, чем очевидно. Никто никого здесь не ненавидел. И очень даже оба любили, просто один боялся того, к чему всё приведёт. Такая знакомая история. — Я не хотел делать это так, — говорит Чуя вновь за двоих. Уж кого-кого, а свою другую версию он отныне слишком хорошо понимает. — Не такими словами. Просто в тот момент всё… посыпалось, в общем. Эта история с Кикё Изанами, массовые обсуждения на форумах каждой паршивой волосинки рыжей, которая у него на пиджаке осталась, поиск «скрытого смысла» в каждой встречной-поперечной фотосессии и песне. — И он там был. — Был, — соглашается он, пожав плечами. — Только я хотел, чтобы это осталось между нами. А таким людям, как мы… нельзя иметь публичных отношений. Ты и сама это знаешь. Слишком много рисков. — Да уж, мне ли об этом не знать, — загадочно произносит Йосано, но прежде, чем Чуя успевает спросить, что она имеет в виду, добавляет: — Всё меняется, Накахара. Отношение людей, нравы, порядки. И не в этом ли смысл? В том, чтобы попробовать сперва хотя бы так, между собой и осторожно, а потом… искать возможности открыться. Или выйти из этой гнилой игры и начать что-то лучшее для вас обоих. Они курят ещё по одной сигарете, и Чуя так и не отвечает на её вопрос, вместо этого — благодарит кивком и получает в ответ спокойный тёплый взгляд. В спальне темно и… не пусто. Чуя замирает в дверях, глядя на приподнятое горкой одеяло, мерно поднимающееся и опускающееся на дыхании. Света из коридора достаточно, чтобы рассмотреть копну пушистых, почти чёрных волос на подушке и выпростанную из-под одеяла руку в полосках бинтов. Он сглатывает тяжело и задавливает в себе желание подойти и прикоснуться. Беззвучно передвигается по полу, сбрасывает скрипнувшую кожанку, футболку и брюки, забираясь на свою кровать и отворачиваясь к стенке. — Как твоя голова? — раздаётся позади голос. Чуя не удивляется даже этому, скорее — по-своему благодарен, что Дазай дал ему время спрятать лицо. — Хуйня. Пройдёт, — ровно отвечает он. Постыдно запинается, когда так же негромко спрашивает в ответ: — Ты сегодня спишь тут? — Мг, — вздыхает Дазай и ворочается в своей постели. — У Ацуши-куна и Акутагавы-куна, конечно, потрясающе удобный пол, но я слишком долго пользовался их гостеприимством. Больше он ничего не говорит. Скрипит матрацем ещё пару секунд и затихает, пока Чуя наконец-то честно и открыто улыбается сам себе, ощущая, что после всего случившегося правда может чувствовать себя счастливее рядом с ним. Ему наконец-то ничего не снится, и утром, когда Дазай достаточно громко и настойчиво принимается шуршать своим сумкопакетом, Чуя позволяет себе то, чего не делал уже слишком давно. — Да завались же ты, таракан сраный, — выдернув из-под головы подушку, он швыряет её туда, откуда доносятся звуки. Судя по шуршанию, её ловят у самого лица, а потому смех Дазая кажется приглушённым. — И тебе наиприятнейшего утра! — отзывается Осаму и нарочно не отдаёт стонущему Чуе то, на что можно уложить голову. — Нам уже пора спускаться, поэтому лучше не вздумай снова отключиться. Кстати, прими мои соболезнования. — М? — Твой мозг официально похоронили вчера со всеми почестями обе группы. Мы решили провести церемонию заранее, чтобы было уже не так тяжело смотреть, как сегодня сестрица Озаки тебе его сожрёт за сорванный день. — А… это, — бормочет Чуя себе в предплечье и морщится. Место, куда пришёлся удар о столешницу, слабо подёргивает болью — спасибо Йосано с её льдом. А вот мозг мгновенно корёжит от того, что Дазай вообще-то прав: никто не предполагал, что после небольшой травмы он впадёт в ступор паники и перепугает всех вокруг. «Ну и хуй с ним», — решает он, повернувшись на спину и проследив взглядом улыбающегося чему-то своему Дазая, который как раз натягивал футболку. Коё правда мечет молнии глазами, когда они вдвоём спускаются по лестнице. Даже с того расстояния, на котором они идут, Чуя ощущает только тепло, исходящее от такого знакомого тела, и ни капли леденящего душу ужаса. О, он приходит немного позже, когда им объявляют в присутствии камер задание на сегодня. «Обмен командами» — так его называет та же ассистентка, которая вела для них игру с «предателями». Под прицелом объективов она сообщает, что сегодня день бытовых забот, и, разбившись по парам, они будут ответственны за всякие мелочи по дому и налаживание связей. Проиграет тот, кто первым сорвётся и заявит, что не может работать в одной команде с противником из другой группы. Слушающий это и ковыряющий свой омлет на завтрак Чуя хмыкает в тарелку: звучит так, будто, во-первых, на них пытаются нажиться те, кто ответственен за чистоту коттеджа, а во-вторых… серьёзно? Кто-то думает, что они затеют скандалы на ровном месте? Даже когда его ставят в пару с Дазаем, что неудивительно, Чуя только с иронией думает, что тому придётся слишком постараться, чтобы довести до белого каления. Уж точно не после всех этих миров. Он давится яичницей, когда им озвучивают их парное задание. — Готовить?! — Чуя мгновенно отбрасывает палочки и упирается ладонями в столешницу стойки, в ужасе таращась на ассистентку и смеющегося Осаму. — Вы рехнулись? Он вас всех либо отравит, либо нахрен дом сожжёт! Да у него даже помидор невкусным получается, когда Дазай его режет! — Ты оскорбляешь моего внутреннего шеф-повара. — Твой внутренний шеф-повар сдох в страшных корчах! — Чуя отмахивается от Дазая и тычет пальцем в ассистентку. — Поменяйте задание: я с ним за одну плиту ни за что не встану! — Как скажешь, — умиротворённо ему улыбается здешнее подобие Эри и отнимает от груди планшет, в котором водит стилусом. — Накахара Чуя из «Портовой мафии» — техническое поражение. — В смысле?! — Ну, ты же отказываешься играть со мной, значит, по правилам я победил, — Дазай упирается локтями в стойку и укладывает на сжатые кулачки лицо, сверкая хитро глазами. — Боже, а я думал, Чуя-кун не такой трус. Чуя открывает и закрывает рот, хлопает шумно губами в возмущении и оглядывает кухню, из каждого уголка которой на него таращатся объективы и разноцветные пары глаз. Внимательнее всего — та, что каряя и очень живая, кажется, впервые за все эти дни. — Тц… Я не боюсь, — шипит Чуя и вскидывает голову, едва не дёрнувшись от того, как заколол ушиб над бровью. — Это тебе надо бояться: одно лишнее движение — и я тебе вилку в глаз воткну, клянусь. — Я всегда предпочитал второй вариант, — Дазай картинно шлёпает себя ладонью по глазу. — Или ты думаешь, почему здесь я носил бинты на концертах просто ради украшения? Пока остальные пары — Чуя даже жалеет, что не увидит взаимодействия Каджии и, господи прости, Ранпо — расходятся по своим точкам, оставшаяся в кухне камера ловит их взаимодействие в объектив. Одного взгляда на меню хватает, чтобы понять: ничем хорошим это не закончится. Хватает второго взгляда на то, как Дазай просто из вредности перекладывает муку на самую верхнюю полку, чтобы осознать: до конца готовки кто-то из них не доживёт. Но на удивление… всё правда хорошо. Лучше, чем могло быть. Даже несмотря на то, что блины Осаму сжигает, а от количества уксуса, который он добавил в заправку к салату, заворот кишок случится у любого. Даже несмотря на то, что он не выключает вовремя рис, и плита в итоге просто убита просочившейся из-под крышки водой, а ножи в его руках ходят так, что Дазай скорее убьётся, чем ровно покромсает овощи. Чуя фыркает, ворчит, отвешивает безболезненные подзатыльники и шипит, когда в его сторону встряхивают мокрые руки. И не чувствует и на секунду, что между ними что-то не так. Он не обращает внимания на камеры в кухне и то, как Дазай предусмотрительно не касается его сам. В груди пенится и подкатывает вверх вновь возвращённое чувство веселья. Быть с ним на этой искусственной кухне, отбивать шутки о «крошках-картошках» и пошлые сравнения огурцов и бананов с тем, что по телевидению не показывают, очень просто. Даже когда они были совсем молоды, на первой квартире, которую Чуя не купил, а снял на зарплату, ха, мафии, всё было иначе. В смысле, это было очень похоже, и даже многие идиотские юморески, слетающие с губ Дазая, были такими же. Но он не знал тогда ничего о том, почему ему на душе было так забавно, не понимал, почему Осаму черпает непривычное для него удовольствие, как пытается «дёрнуть за хвостики». В один момент — по факту, когда потянулся и дёрнул резинку с волос Чуи. Теперь он понимает слишком многое и честно старается не думать о том, что упустил много действительно хорошего в своей жизни. Они снова играют вничью: из всех членов групп отказались работать с партнёрами только Акутагава, которому Ацуши едва не перестриг макушку садовыми ножницами дважды, и Танизаки — его до панической атаки довела Гин с горячим утюгом в руках и взглядом убийцы. — Завтрашний день посвящён репетициям, — объявляет Эри, когда все без опаски, но под подозрительно довольным взглядом Дазая рискнули попробовать его блины. — До того, как вы начнёте их, все ждут от каждой из групп набросок будущего текста песни, которая войдёт в новые альбомы «ВДА» и «Портовой мафии». Слушавший её вполуха Чуя, который без опаски доедал салат, переделанный им же втайне от Дазая, натужно проглатывает кусок огурца, когда к нему обращают взгляды члены его команды. — Ч…чего? — с сомнением уточняет он, когда никто так и не произносит ни слова. — У меня на лице что-то? — Испуг, которого там не должно быть, светоч наш! — оповещает его Каджии. Он вообще лучится довольством весь день: его между делом Ранпо похвалил. — Мы ждём от тебя завтра маленький шедевр, который с удовольствием отыграем в наилучшем виде! — А… А. «Автор текстов и вокалист: Накахара Чуя». Так значилось на странице об их творчестве с момента, когда Дазай ушёл из «Портовой мафии». Чуя уходит в спальню, когда после очередного бесполезного интервью их отпускают. Скомкано бурчит что-то в ответ на «спокойной ночи» Дазая и, не раздеваясь, ложится на заправленную постель, утыкаясь носом в стену. Господи, какая глупость. Где он — и где тексты песен? Да даже сраные стихи. Наиболее приближённым к ним был тот Чуя, который матерные четверостишья карябал на салфетках и за это вылетел из университета. Из его поганых текстовок запомнилось только то, что они посылали нахуй, но вряд ли это хоть сколько-то похоже на песню… А это обязательно? Ему лучше подумать, как наконец-то разрулить ситуацию с Дазаем. Сегодня было намного проще, и, быть может, он согласится поговорить… о чём-то. «Что-то», несмотря на то, как между ними потеплел воздух, оставалось прежним. И проблемы — такими же. Чуя крутится на постели, пока его швыряет из злости и раздражения на глупый этап соревнований в бескрайнее непонимание о том, как двигаться дальше. Ассистентка сказала, что после завтрашних репетиций на день после будет дан общий концерт. Дальше — только интервью прессе, более официальные, чем всё это, подсчёт голосов. И точка: каждый расходится по своему музыкальному лейблу и работает над альбомом. Значит, у него в лучшем случае два-три дня на то, чтобы изменить вообще всё. Потенциально, порушив судьбу другого себя. Только поэтому, не уснув, но дождавшись сонного сопения со второй постели, Чуя бесшумно поднимается с кровати и выходит из спальни. Спускается по винтовой лестнице на первый этаж, идёт мимо погашенных камер и перехватывает с переставленного назад кофейного столика забытый кем-то блокнот с планированием соревнований. Выдранный лист смачно хрустит в его пальцах, и щёлкает пластиковая ручка, когда Чуя включает свет над барной стойкой и садится за неё, занеся стержень над бумагой. Если всё придёт к тому, что он, возможно, испоганит жизнь себе местному, лучше, если это будет единственным местом, где проебался. Забавно, как он только сейчас думает о том, что никто из альтернативных Дазаев и Накахар не должен был вообще пострадать: всё дело в том, что кое-кто в реальном мире не учёл гипотетических воздействий божественного пламени Арахабаки на Книгу. «Хотя, — думает Чуя вяло, — не так всё было и плохо». Вроде бы, он даже помог кому-то из них, другим их версиям. Просто в этом мире всё пошло по пизде ещё до того, как он здесь оказался. Чуя пишет пару строчек, пока не осознаёт, что переводит с английского на японский существующие треки. Вздыхает и подтягивает принесённые с собой наушники и мобильник ближе. Слушает несколько из понравившихся больше всего в репертуаре «мафии» песен и понимает, что лучше не стало. В кухне до сих пор пахнет приготовленной едой и немного — гарью. Тихо шуршит включённый холодильник, свет верхних ламп падает желтоватыми бликами на столешницу и отражается на листе, который Чуя заполняет бессмысленными кругами и рожицами. Песня-песня. О чём бы он хотел рассказать и, блять, спеть? Да о чём угодно: опыт-то богатый. Только это должно быть не что-то сверхличное и обличающее, но с посылом. Посылом Дазаю или посылом его же, если совсем ничего не получится. — Медитация и йога, Чуя, они существуют. Он едва не роняет ручку, когда вздрагивает и поворачивает голову. Дазай шлёпает босыми ступнями по лестнице, громко зевает, прикрывая ладонью рот, но по нему легко заметить, что он не просыпался только что. «Просто нужно не спать», да? — О чём ты? — Ну знаешь, — Осаму с хрустом в плечах потягивается и подходит к холодильнику, чтобы вытащить из него бутылку с водой и жадно впиться в неё губами. Только после этого он заканчивает: — Все эти тантрические штуки, которые помогают хорошо и спокойно спать. Как их там… Поза «Чуя мордой вверх», поза «Чуя мордой вниз». Сперва Чуя в искреннем непонимании вскидывает брови, а потом до него доходит. Ручка скрипит по столу, оставляя на нём заметную линию синей пасты. — Там «собака мордой вниз». — А я что-то не так сказал? — невозмутимо улыбается ему Дазай, но прежде, чем Чуя успевает по-настоящему возмутиться, садится напротив за стол и отставляет в сторону воду. Его голос понижается на октаву, становится тише и вкрадчивей, когда он неожиданно серьёзно, пусть и мягко спрашивает: — Значит, ты догадался? О том, что я подслушал твой разговор с Йосано. А, это. В этот раз Чуя не удивляется, только кивает. Он правда понял это прошлой ночью, а убедился — сегодня. — Это очевидно. Ты вернулся сразу после него спать в комнату и нормально со мной разговаривал, а сегодня не пытался отослать от себя и шутил свои тупые приколы. Очень разительное изменение для того, кто до этого… вёл себя иначе, — скомкано заканчивает он, чтобы не сказать чего-то обидного. Равновесие между ними сейчас безумно хрупкое. — Ты всегда знал меня лучше других, — Дазай делает вид, что пропускает запинку, и склоняет набок голову, улыбнувшись. Широкая горловина футболки для сна сползает немного с его плеча, открывая свободные от марлевых повязок ключицы. — А вот я, кажется, многого о тебе теперь не знаю. Про ту историю, из-за которой тебя на самом деле бросает в панику возле меня. Чуя бездумно рисует на полях завитки и больше не смотрит в его сторону. «Та история». Она для него и Накахары, в которого влюблён этот Дазай, разная. Чужую озвучивать не за чем, и раз Осаму так удивлён этим, значит, даже после его ухода из группы никаких подобных случаев не происходило. А собственную он не сможет рассказать никому, кроме… Не этой версии. — Ладно, — вдруг говорит Дазай, и Чуя всё же поднимает взгляд, хмурясь. — Ладно? — Ладно, — повторяют ему с таким беспечным выражением лица, будто ничего такого не произошло. — Если Чуя захочет, он расскажет сам. Во всяком случае, я надеюсь, что не увижу в Твиттере обвинения в домогательствах — тем более, если домогаться тебя так и не вышло. Что ты делаешь? Осаму указывает подбородком на разрисованный и исписанный глупостями лист Чуи, который слишком опешил, чтобы сразу ответить. Что, так просто? Никаких допросов с пристрастием, никаких обид за то, что не может рассказать? Дазай просто принял это? Дал сказать тогда, когда будет время? И сразу же переключился на другую тему, как будто между ними всё в порядке. Между ними… всё в порядке. — А… Да пытаюсь набросать что-то к завтрашнему дню на этот этап с песнями, — сконфуженно бормочет он, надеясь, что стыдливый румянец на его лице не так сильно заметен в полутьме кухни. — Честно говоря, пока только какая-то порнуха выходит. — Так это же интереснее, — Дазай негромко смеётся и склоняется ниже, всё ещё держась на расстоянии, но теперь его тёплое дыхание можно ощутить на лице. — Особенно — если она какая-нибудь яркая, вроде БДСМ-сессии. Подвисший Чуя вдруг прыскает и так же тихо хохочет, зажав ладонью рот. Господи, какой же это всё бред. Какое он право имеет тут так веселиться, когда всё пошло по пизде? Когда всё катится в неё столько миров подряд, а на горизонте не видно возможности вернуться к себе? Как он может чувствовать себя так спокойно рядом с Дазаем, так сильно похожим на себя самого, будто это всё не на съёмках глупого шоу, будто это кухня самого Чуи, а их разговоры опять, как в шестнадцать, не несут никакого смысла? — Почему в жизни нельзя использовать стоп-слова, чтобы ты заткнулся? — отсмеявшись, хрипло спрашивает Чуя. — Потому что ты его не выговоришь. У меня стоп-словом был бы «Эйяфьядлайёкюдль». Это такой ледник в Исландии. — Не знаю, что меня напрягает больше: то, что ты это выговорил, или то, что у тебя вообще есть стоп-слово для БДСМ-сессии. — А почему ему не быть? — Дазай пожимает плечами невозмутимо и лучится от возможности уводить Чую всё дальше в какие-то нездоровые, но прекрасные дебри. — У всех должно быть такое слово, крошка Чу. Вот например… Ранпо. У него было бы «брокколи», готов руку дать на отсечение. — Господи, блять, нет, я не хочу представлять этого вашего Эдогаву в коже и цепях, — откинув голову назад, Чуя вновь хохочет, уже громче и несдержанней, и смахивает едва не выступившие слёзы с глаз. — Ладно, допустим, принято. А Рю? — Что-нибудь милое, — подхватывает развитие игры Дазай. — М-м-м… «Плюш», «зайчонок», «крабовая палочка». Не смотри так, они довольно милые. — А чёрт с тобой. Каджии? Подожди, дай догадаюсь: «лимоны»? — Чуя, это должно быть что-то, что он НЕ выкрикнет случайно в порыве страсти. Они улыбаются друг другу почти зло, а потом хрюкают от смеха одновременно. Осаму с глухим стуком упирается лбом в столешницу и трясётся в истерике, выдавливая из себя «господь всемогущий, какой ужас, я представил это». Кухонный свет так красиво и мягко падает на его волосы, высвечивая их до более тёплого, шоколадного оттенка. Чуя почти заворожённо смотрит на картинку перед собой и не знает, как себя вести. В любом другом мире это был бы такой прекрасный момент, чтобы потянуться и обхватить красивое мягкое лицо ладонями, притянув к себе и поцеловав эти улыбающиеся губы. В любом, но не в этом. — Ладно, — давясь смехом, шепчет Дазай, подняв голову, и Чуя спешно возвращает на своё лицо такое же довольное выражение. — Ладно, это всё, конечно, прекрасно, но у тебя тут проблема. Помочь? — С чем? — растерянно спрашивает Чуя и опускает взгляд, когда Осаму кивает на помятый лист под его ладонью. — А… это. А ты хочешь? — Почему нет? Вспомню, каково это — писать тексты для «Портовой мафии». Ты ходил на минус первый этаж? Они туда все наши инструменты для репетиции перенесли. Можем там осесть и поработать, раз у обоих такое сумасшествие со сном творится. Дазай легко соскальзывает со стула и протягивает ему ладонь. Всего на несколько мгновений они оба замирают. Прикоснуться. Бледная кожа в крошечных шрамах, близко, совсем близко к нему. Раскрытая, безоружная, но опасная несмотря ни на что. Чуя смотрит на неё и сглатывает ставшую вязкой слюну. Рядом течёт… — А. Извини, запамято… — он не даёт Дазаю договорить. Встряхивает волосами, сцепляет зубы до хрустнувшей где-то в черепе боли. И протягивает едва дрогнувшие пальцы вперёд, вкладывая их в руку Осаму, который смотрит на него с потерянным неверием. Так проходит одна секунда, вторая, в которой Чуя учится дышать заново и наконец-то преуспевает в этом, а на лице Дазая проступает что-то очень мягкое и благодарное. — Пойдём, Чу. Это, по факту, тоже подвал. Звукоизолированный и заполненный вещами, которые помешали бы сбежать. В нём невысокие потолки и много точек, за которые могут неудачно зацепиться ноги. Дазай близко к нему, и они здесь абсолютно одни. Но Чуя видит перед собой другое. Облицованные светлые стены, изящные бока гитар и сияющие барабанные стойки, высокие микрофоны и Дазая, который, заправив прядь волос за ухо, бормочет и что-то негромко напевает. Просто мычит мелодию до какого-то времени, а потом поднимает взгляд. — Заставим твоих фанаток рыдать от восторга? Один час. Второй. Третий. Дазай перебирает пальцами струны извлечённой гитары, кивает сам себе в такт, пока Чуя, сомневаясь и ошибаясь на своих нотах, совсем тихо напевает вручённые ему слова о мимолётной любви. Это было бы жестоко, не улыбайся Дазай ему так, будто всё слишком хорошо понимает про них обоих. «Ты просто продолжаешь платить за это душевными муками». «Сожаления о том, что любишь, ты оставил уже много лет назад». По ощущениям — прошли годы. На самом деле — десяток миров и ещё немного. Чуя хрипло напевает сам себе, как когда-то пьяным в караоке, где ничуть не трезвый Дазай орал невпопад строчки и возмущался, что залажал всё именно Чуя. Всё так сильно изменилось, а на самом деле — осталось прежним, и чувства те же самые. Глупый-глупый восторг, в котором его топит с каждой строчкой и гитарным рифом. — Получилось? — спрашивает у него на следующий день Тачихара, когда Чуя, вновь пришедший в комнату репетиций, сонно приваливается виском к двери, но довольно машет листом, исписанным чужим кривоватым почерком. — Круто! Я в тебе не сомневался, капрал! — И я решил, что мы будем сейчас играть, чтобы завтра выступить на финальном концерте, — он достаёт из кармана телефон с открытым текстом давно созданной «Портовой мафией» песни и разворачивает экраном к остальным. — Её. — «Смертельный драйв»? — тихо спрашивает отмершая первой Хигучи. Её брови сходятся на переносице, и взгляд становится тревожным. Таким же его одаривают все, даже Акутагава, который сжимает сильнее пальцы на подтягиваемых колках. — Чуя… — Мы давно её не исполняли, — перебивает её Гин. — Ты уверен? Он кивает. Увереннее, чем сейчас, Чуя не ощущал себя уже несколько вселенных, в последний раз — там, где стоял у подножия Лэндмарк Тауэр в ожидании, когда рядом скользнёт широкое поле шляпы с фиолетовым пером. История о том, насколько мало у написавшего её Дазая веры в человеческие и простые чувства и насколько же много желания вырваться вперёд, целуя желанные губы. История, которую Чую прилежно пытался учить так долго. — Уверен. Мы споём её. Они с Дазаем не видятся в этот день. Когда «Портовая мафия» заканчивает репетировать, и Чуя возвращается в спальню, Осаму ещё нет, а утром другого дня он уходит раньше. Но по смятой постели очевидно, что ночевал он тут, и Чуя откидывается спиной на простыни, закладывает руки за голову и машинально начинает напевать себе под нос вбитые на подкорку слова. Коттедж он покидает с ощущением, что больше сюда не вернётся. Как бы то ни было, вне зависимости от того, как пройдёт концерт, он просто знает это, а потому напоследок окидывает искусственные декорации для шоу, злосчастный кофейный столик и кухонную стойку со следом от ручки. Выдыхает и вдыхает снова полной грудью. Всё закончится сейчас, и это… это не плохо. Просто странно. Как будто целая жизнь прошла в этой вселенной, и он о ней нисколько не жалеет. Сеть в едущем к снятому концертному залу автобусе постоянно теряется, но её хватает, чтобы подгружать сайты. С каждым прочитанным словом и комментарием, каждой цитацией ненастоящего шоу о сближении, каждым кадром, которые люди растащили на едва ли не личные иконы, уверенность в нём только крепнет, становится сильнее, чем прежде, и колет в душе странной благодарностью. «Вы видели, видели?! Они репетировали вместе, слили фотку!» «Господи, почему я не там, почему никто не продал место, чёрт возьми, в первом ряду?» «Я, конечно, очень люблю Дазая, но вы гляньте, какой он рядом с Накахарой счастливый! Я всё, это любовь, ребят» «Не нагнетайте, а? Дазай сам говорил, что пиар есть пиар» «Чел, завались, не мешай наслаждаться. Кстати, вот ещё скринов, которые я пособирала! (10 вложений)» Он без угрызений совести шлёт Дазаю в мессенджере всё, что попадается под руку из этих разговоров. Хмурится, когда сообщения светятся красным «Вы заблокировали этого пользователя». — Пошёл ты нахуй, Накахара Чуя. Чуя говорит это себе и ему, снимает блокировку, и весь поток восторженности фанатов уходит адресату. От Осаму почти мгновенно начинают поступать вопросительные и восклицательные знаки, смайлики разной степени паршивости и невнятные «бэ» и «мэ», но к этому моменту Чуя закрывает переписку и вместо этого скользит пальцем к приложению с заметками. «Другая версия меня, я хочу сказать тебе пару важных слов и надеюсь, что, когда ты вернёшься, твоё сердце как-нибудь переживёт их…» В концертном зале, куда их привезли, не продохнуть, и не из-за толпы папарацци на входе. Людей внутри почти нет, только шныряют по углам ассистенты, световики и техническая группа. Чуя уворачивается от них, машет ладонью Каджии, который усвистывает искать, где тут можно «вкусить запретный плод для поддержания здорового тела и духа». Становится ясно, что никакого реального концерта не будет: просто съёмки вновь, пока в зрительном зале свои места займут менеджеры и часть команды, которой не нужно следить за сценой, и это даже к лучшему. Чуя бы не хотел открыть в себе лишнюю фобию. Он бредёт через коридоры в надежде наткнуться на кого-то из «ВДА», а лучше — сразу на самого Дазая, с которым так нужно сейчас поговорить. Сейчас, блять, после выступления, когда угодно, но нужно. Нервно поджимаются пальцы, трясутся в непонятном предвкушении бёдра на каждом шаге, быстрее-быстрее-быстрее, он знает, что должен сделать. Ему плевать сейчас на то, в какую яму загнал себя здешний Чуя: если кто-то и сможет его вывести из неё, то только настоящий, каноничный, ха, Накахара. Останавливается он возле одной двери только тогда, когда слышит вдруг за ней два очень знакомых голоса, которые так давно не звучали настолько близко. — …шло хорошо, поэтому мне совершенно невдомек, от чего ты так тревожишься, Фукузава-доно. Чуя замирает, бесшумно прислоняется ухом к деревянному заслону и вжимается в него сильнее, прислушиваясь. — Не надо строить из себя идиота, Мори-сенсей. Вроде бы ты изначально по образованию врач? Я всегда считал, что именно доктора крайне вдумчиво подходят ко всем деталям. — А чем тебе мои детали не угодили? — судя по голосу, Огай смеётся. Но Чуя знает этот звук: прохладный, снисходительный, будто Мори говорит с неразумным дитя. — Ты не видел статистику от аналитических отделов? По-моему, всё замечательно. — Не считая того, что ты ради неё подставил и Дазай-куна, и Накахару-куна? — не менее холодно отзывается Юкичи Фукузава, и Чуя хмурится сильнее. Подставил? Речь о той самой «степени допустимого контакта»? Значит, Коё тогда именно это имела в виду — всё было под влиянием Мори. — Твои устаревшие взгляды, — продолжает тем временем Огай, — именно и есть то, что их подставило в итоге дня. Влияния таких лейблов, как твой, на индустрию загоняет всю музыкальную прослойку искусства в гроб. — То же самое ты сказал бы о случае с Кикё Изанами-чан и Накахарой-куном? — в комнате, где они говорят, что-то стучит и катится по полу: кажется, Фукузава сбросил на пол какую-то вещь, в раздражённой ярости подавшись к Мори. — Или тебе напомнить о Коё-сан? Мори-сенсей, из нас двоих в гроб кладёшь своих воспитанников именно ты. Вывел их отношения на всеобщее обозрение ради чего, рейтингов? Правила существуют не просто так, твоё отношение к ним настолько же отвратительное, насколько чудовищно неприемлемое. — Ой ли? — невозмутимый голос Мори звучит не сразу. Сперва Фукузава говорит что-то настолько тихо, что Чуя едва ли может его расслышать, а затем босс — в своём мире и этом — перебивает его. — Неприемлемо то, как ты пытаешься ради мнимой безопасности задвинуть всех исполнителей куда подальше, не дав им права на личную жизнь. Или это всё твой хитро продуманный план, чтобы Чуя-кун отверг в панике Дазай-куна, и он оказался в твоих лапах? — Да как ты сме… — Так и смею, — холодно отзывается Мори. Чуя замирает в ожидании следующих слов, ставших в одно мгновение почему-то очень важными. Два человека, оба — из его реальности. Оба преследуют одну цель разными путями, оба имеют абсолютное влияние на две жизни сразу: его и Дазая. И говорят они, кажется, об одном и том же, только пытаются достичь этого кардинально противоположными методами. Но итог-то… итог один. — Ты совершенно не думаешь о последствиях, — говорит уже тише и ровнее Фукузава. Вновь шуршит и скрипит чем-то. Раздаётся стук, похожий на тот, с которым сталкиваются бокалы с виски, но Чуя уверен — Мори сам потянулся и прикоснулся своим к тому, что стоит перед директором Агентства. — Может быть, — невозмутимо произносит Мори с очевидной усмешкой в голосе. — А ты не думаешь о том, как сломать те принципы, которые и привели нас к этому разговору. Так и кто из нас милосерднее, уважаемый Фукузава? Ты, согласный позволить им отношения, но желающий их спрятать от всего мира, или я: пусть весьма грубо, не спорю, но ведущий их к открытости, чтобы люди перестали считать это проблемой? В конце концов… Коё-сан была лучшим показателем того, как никто из нас не выиграл в битве. Только сейчас пазл наконец-то складывается. То, почему среди всех форумов и обсуждений, порой мелькало упоминание Коё, но не как менеджера. Почему она так сильно и отчаянно пыталась его оградить от связи с Дазаем. То, почему сам Осаму снова и снова уверял всех вокруг, что это пиар. Почему на самом деле отношения — не для таких, как они. Чуя больше не слушает. Да и не смог бы разобрать ещё что-то: босс и директор перешли на чрезвычайно тихую беседу. Может, о всё том же, а может о чём-то другом. Только всё равно это не имеет значения. Они оба на их стороне, но разными путями. Что же. Если эти миры и оставили ему что-то неискоренимое и вечное, так это вбитую на подкорку уверенность: он мафиози, а мафиози слушают именно Мори Огая. — Уже начинается? — подоспев к моменту, когда «ВДА» на сцене уже настраивали инструменты, Чуя прислоняется грудью к спине Тачихары и выглядывает на освещённый пятачок пространства, выискивая взглядом знакомую фигуру. Заметивший его Дазай дёргает краем губ в улыбке и подмигивает. — Отлично. Готов? — Ты такой бодрый сегодня, аж как-то непривычно, — обернувшись, Мичизо скалится ему во все тридцать два. — Что, наконец-то выспался? — Ага. И мозги привёл в порядок. Взрывной гитарный риф рассекает жужжащую механикой тишину зала, стоит только Мори Огаю и Фукузаве Юкичи оказаться на своих местах. Улыбчивый и хмурый, они смотрят с одинаковым интересом на мнущегося у микрофона Ацуши, который с гордостью вскидывает голову, когда Дазай перебирает струны на первом аккорде. Чуя действительно осознаёт свою улыбку, когда наваливается сильнее на присвистнувшего Тачихару. Это не то, чего он ожидал от «ВДА». Это что-то совершенно новое, удивительное и настолько живое. Строчка за строчкой, летящее, на стыке между тяжёлым метал-прошлым и свежей, незамутнённой попсой, которая совершенно не звучит слабо. Ярко, быстро, уверенно. Каждый перебор струн, каждый удар палочками Кенджи, каждая клавиша Кёки, каждый выдох Ранпо в саксофон — с таким количеством инструментов, как у них, звучать настолько легко и уверенно. Они звучат так, как он себя чувствует, до самой последней секунды. И на сцену Чуя выходит следом, сверкнув усмешкой Дазаю, который на него обернулся с ободряющей улыбкой. — Не уходи далеко, — шепчет Чуя ему вслед, зная, что его услышат. Дазай слышит. Он всегда слышит, потому что не бывало никогда иначе. Пусть порой искажённо, по-своему, но слышит. И смотрит. Чуя не оборачивается на кулисы, но и в зал не смотрит, просто знает: его поняли. Выбранную песню поняли. Новый смысл, вложенный в неё, поняли. Он сам понял. Просто ещё одно осознание. Совершенно другое и, кажется, переломившее что-то в его голове. Там, где он построил из пыльных чёрных кирпичей гигантскую стену, где оставил одну лишь скрипучую железную дверь, от которой был ключ у двоих. Там, где в какое-то мгновение Осаму перестал вертеть своим, сломанным, в замке, и вместо этого разобрал стену деталь за деталью, пока Чуе не надоело её отстраивать заново. «Как бродячий пёс, свет свой продолжу искать» Так он заканчивает выученную за один день наизусть песню — их общую с того давнего периода, когда всё было по-другому. Так понятнее. Так не проще никому из них, не правильнее для всех остальных. Зато так лучше для себя самого и Дазая, который с весёлым изумлением выходит из-за кулис, когда надорвавший голос и вспотевший от напряжения Чуя машет ему ладонью. Они останавливаются под взглядом камер и двух противоборствующих групп, которые никогда на самом деле друг с другом не воевали. — Пообещай мне одну вещь, — хриплым шёпотом просит Чуя, когда Осаму наклоняется от сжавшей его шею сзади ладони. — Поклянись, блять, Дазай. — Клянусь. А в чём? — без единой толики сомнения отвечает он, и Чуя улыбается облегчённо, проклиная и себя, и мир, и это слепое обоюдное доверие. — Что ты не дашь мне снова проебаться. Его губы влажные. Мягкие. Знакомые и вновь-вновь узнаваемые заново. Раскрывшиеся в неверии, которое Чуя выпивает под изумлённые вскрики, сияние софитов и прицельные глазки камер с прямой трансляции. Он снова так сильно влюблён. И по-новому — знает, что не сможет от этого сбежать даже в своём мире.