Пятнадцать первых поцелуев

Улыбка ещё не успевает полностью сползти с его поцелованных губ, но искажается, когда Чуя ощущает, что Она снова с ним. Он понимает это мгновенно и, качнувшись, распахивает глаза. Чужой кулак, обнятый кожаной перчаткой, почти успевает врезаться в его лицо, но утопает в заволокшем пространство красном мареве. Смутная Печаль пульсирует, мерцает, на грани слышимости вибрирует и звенит, пока пальцы, которые больше нельзя разомкнуть, трясутся. — Тварь! Чуя хмурится, отводит взгляд вбок, и вместе с ним ладонь в перчатке, дёргаясь, сдвигается. За бордовой дымкой он без труда может разглядеть лицо, которое кажется ему смутно знакомым: обгоревшее на солнце, квадратное в подбородке, искажённое яростью. — Предатель, — выплёвывает мужчина и вскрикивает, когда гравитация ломает ему запястье. Тело само выпускает из хватки способности чужую руку, когда Чуя в два коротких, инстинктивных прыжка отстраняется, упирается ступнями в пол покрепче и выводит вперёд плечи: машинальная защитная поза. Смутная Печаль оборачивается вокруг густым барьером — пусть это тратит больше энергии, чем он обычно себе позволяет, такую оборону не пробить внезапно пущенной пулей. Как всегда невовремя. Всё новые и новые перебросы застают его в секунде, когда нужно быстро реагировать, только на этот раз не умом — движениями. Вокруг творится полный хаос: сверкают непрекращающиеся вспышки стреляющих винтовок, пустые гильзы сыплются звонко на грязный пол, мелькают люди, много людей, даже слишком. И под его ногу стекает густая кровь из чей-то пробитой пулей головы. Нужны всего секунды, чтобы осознать себя в пространстве, и пусть интерьер вокруг знаком до последней детальки, а способность крутится в грудной клетке горячей змеёй и толкает барьером летящие в него осколки, что-то Чуе подсказывает: снова не дома. Атриум первого этажа головной башни всегда был больше похож на гигантское отделение банка, чем на криминальный оплот. С тех пор, как мафия полноценно встала у власти над теневой стороной города, у них появилась «эта репутация»: строгость чёрного и серого, острые линии гигантской буквы «М» в стилизации, бетон, металл и стекло. Новичков пробирало, видавших виды — впечатляло, а Чуя… ему было, в принципе, всё равно. Единственное, что его волновало в наново отремонтированных залах, — безопасность. Пока не выли сирены и не лежали под ногами тела, всё было в порядке, и он был ответственен за то, чтобы его сохранить. Что бы ни случилось с местным Чуей, он проебался. Никакого порядка, никакой строгости. Атриум был старой версией себя, таким, каким он помнил его с восемнадцати лет. Много тьмы и мало света, наглухо закрытые стальной изоляцией окна, тусклые лампочки и море разлитой по холодному полу крови. Вспышки, крики, тела — какофония звуков и запахов, в центре которой он, прикрываясь барьером дара, пытается хоть что-то понять. — Чёрт… — он сохраняет энергию, как может: снимает плотную завесу, плавно уходит в сторону с линии огня, перегруппировывается и приземляется в углу атриума. Стены слева и справа прикрывают спину, дают вывести оборону только вперёд, чтобы не истощать себя и оценивать ситуацию дальше. Это поразительно, но непохоже, чтобы мафия воевала с какой-то вражеской группировкой. Токийцы носили выделяющие их татуировки, «Пурпурные драконы», подавленные Мори после Конфликта Драконьих Голов, облачались в фиолетовые плащи до пола. Чёрное против чёрного — одинаковые костюмы, одинаковое оружие, одинаковые очки и лица… — Свои?.. — одними губами спрашивает у себя Чуя и понимает, почему лицо того, кому он переломил пястную кость, показалось таким знакомым. Командир взвода из третьего звена, отдел боевых назначений. Был им, пока не нарушил приказ Хироцу-сана. Мафия воюет с мафией, но за что? Внутренняя гражданская война? «Предатель» больше не звучит как название игры, сердце тревожно колотится, мозг перегружает мигренью: в шуме, который рухнул на него мгновенно с перемещением, Чуя едва ли успевает собраться с собой достаточно быстро. Из анабиоза его выводит в одну секунду: там, где должна быть центральная стойка под логотипом «Мори Корп», — месиво из кирпичей, дерева и бетона, поверх которого изломанной и окровавленной куклой лежит тело. Даже отсюда видно, как залитое бордовым лицо приподнимается, ищет бездумным взглядом по атриуму, пока не находит его. Чуя не так хорош в чтении по губам, а ещё, вот ведь блядство, так и не понимает, на чьей стороне он должен быть. Но зато он прекрасно разбирается в сильных эмоциях. В глазах умирающего и совсем юного, «зелёного» мафиози нет той же ненависти, что у командира: оно полно вины, которую носят на лицах только люди, не справившиеся с возложенной на них миссией. А ещё, совсем немного, — надежды. Этого достаточно, чтобы Чуя сжал зубы, упёрся крепче пятками в пол и одной острой молнией в красном свете сорвался вперёд. Его сжатый, тяжёлый от пущенной в руку гравитации кулак врезается в ребро нависшего над мафиози оперативника с такой силой, что осколки лопнувших костей вскрывают лёгкие. Тело отбрасывает вперёд, тащит по разбитому полу, оно собирает собой все углы и преграды, ломаясь до кровавой каши, пока Чуя не пришпиливает его одной ладонью к противоположной стене. От него едва ли что остаётся, булькающая на губах кровь вырывается изо рта толчками, когда на последнем издыхании оперативник вдруг говорит ему: — Чу… я… сан… Как Вы… можете… защи… щать… его… Он пред… ал нас… Уб… бил босса… Как Вы… — Что?.. Тело под его ладонью заходится в судороге, дрожит и изливается кровью рваных ран, пока не обмякает. Вместе с ним звучат и затихают последние выстрелы, и наконец-то на первом этаже штаба заканчивается буря. Даже когда раздаются чьи-то облегчённые вздохи и вскрики, Чуя не выпускает из пальцев отворот чёрного пиджака, нервно разглядывая уничтоженное им же тело. Этого человека он видит впервые, но в этом… в этом нет совершенно ничего удивительного — он при всём желании не мог знать абсолютно всех. Только его слова сейчас действительно имеют значение. Похожего никогда не случалось. Никто из низших звеньев не знал, что Мори захватил власть, убив прошлого главу: Дазай сделал всё, чтобы не допустить утечки информации. Они вдвоём лично занимались этим ещё полгода после того, как сам Чуя впервые преклонил колено в кабинете на последнем этаже: прежде, чем дослужиться до более значимых дел, он работал над зачистками с вечно пиздящим и горестно стенающим Осаму. Дазай искал «крыс» и глубоко сомневающихся в словах Огая мафиози, Чуя — устранял. Прошёл не один месяц, когда все смекнули, что шёпота за спиной и неверия новый босс не потерпит, и тогда восстановился баланс. Значит, здесь что-то пошло не так. Вот почему мафия идёт против мафии, а полем боя стал штаб: кто-то допустил распространение слухов. И раз холл атриума больше похож на закрытый объект, чем на место для разрешённой организации… — Чуя-сан, мы закончили. Чуя коротко дёргает плечом и наконец-то отпускает воротник мертвеца, поднимаясь с колен. Поправляет бездумно поля шляпы, поворачивается и сталкивается лицом к лицу с явно побитым, но вполне здоровым бойцом. Тот щёлкает подошвой ботинок, опускает дуло винтовки и вытягивается по струнке. — Вольно. Точно всех убрали? — спрашивает Чуя, не показывая внутренних сомнений. Ему не нравится всё происходящее. — Никого не упустили? — Никак нет, — рапортует мафиози. — Все устранены, кроме принявшего командование над отрядом, которому Вы сломали руку. Его доставят на нижние уровни, чтобы допросить. Прикажете доложить боссу? — Нет, — недолго думая, отвечает он. — Я сам к нему поднимусь. Раненых — в лазарет, на кого мест не хватит — в ближайшую подпольную больницу. Вызовите команду зачистки и кого-нибудь из отдела по ликвидации последствий. Сомневаюсь, что весь этот бардак не услышали случайные свидетели с улиц. Он знает свою работу слишком хорошо и уверен, что ничего не изменилось. Кажется, не считая мира женственной и печальной Осаму, это второй раз, когда Чуя настолько близок к самому себе, и это, несмотря ни на что, внушает какое-то подобие спокойствия и уверенности. Не нужно притворяться тем, кем он не является: главное — собрать прямо сейчас информацию, чтобы не промахнуться случайно в приказах, а это лучше всего сделать через Мори. То, что он прав в предположениях, доказывает боец: он кланяется, согнув спину в идеально прямой угол, разворачивается и бодро кричит оставшимся в живых. Атриум сразу наполняет привычный шум: мелодично звенят гильзы под ногами, хрустят обломки, хлюпает кровь. Чуя следит за перемещениями несколько секунд и облегчённо вздыхает, когда парня на завале у стойки аккуратно поднимают на носилки. С трупами так бережно не обращаются. Хромированный лифт запачкан бордовыми разводами, но даже так и в тусклом свете в нём видно отражение. Чуя замирает на несколько мгновений, разглядывая самого себя с удивлением. Чёрный костюм, как этот, он начал носить едва ли не с момента вступления в мафию: чтобы не выделять себя среди других и по наказу сестрицы Озаки — «ты не можешь и дальше бегать в этом рванье, дорогой, это тебе не по статусу». Никакого настоящего статуса тогда не было, конечно, но он понимал, о чём речь, и потому белая рубашка, чуть приталенный тёмный пиджак и брюки в тон стали его повседневностью. Как и шляпа, оставшаяся от Артюра и Поля. Только вот есть одна проблема, и от растерянности пальцы рефлекторно сжимаются в кулаки до скрипа перчаток. Его волосы. Когда Мори Огай узурпировал власть и избавился от прошлого главы, а после они с Дазаем начали операции по «избавлению от старых семян», Чуе было пятнадцать. Судя по длине прядей на плече и сбегающим вниз по лицу кудрям, здешний Накахара старше. Семнадцать или даже восемнадцать лет. «Что здесь пошло не так? — с нервной тревогой думает он, пока лифт поднимает его до единственного этажа, который можно из него вызвать. — Мори пришёл к власти позже?». Даже если так, нападений и обвинений в предательстве не должно было случиться: есть же Дазай, который… Ох. Глаза сами расширяются от мелькнувшей мысли, а тело пробивает дрожью. Только один вариант из сразу пришедших на ум мог спровоцировать такие последствия. Если Дазай не помогал в сокрытии убийства и не занимался устранением недовольных. Дазая… нет в этом мире? Это невозможно, во всяком случае, Чуя отказывается рассматривать такую идею. Или Осаму никогда не было в мафии, и тогда он что? В Агентстве? Вообще не при делах? Живёт обычной жизнью или не является одарённым? Слишком много путей, по которым всё могло прийти к этому. В прошлый раз всё закончилось одной мыслью-осознанием. Губы того Дазая, у которого за плечом на кожаной ленте до сих пор болталась гитара, а шарф сползал с шеи, были очень мягкие. Тогда они раскрылись в изумлении, а ответили на поцелуй лишь спустя секунды, и между ними проскользнул вздох растерянного облегчения. То, с какой надеждой он цеплялся за Чую, было едва ли не сильнее, чем то, что испытывал сам Накахара. Только что всё встало на свои места. Только что он, пусть и с сомнением, но принял одну очень важную вещь — можно попытаться. Не сразу, не с разбегу и в лоб, а осторожно. Поговорить сперва и сказать, как он виноват сам во многом, услышать, чего искал все эти месяцы Дазай. И если, только если, их мысли совпадут… Чуя хотел, чтобы они совпали. Пусть всё и дальше катилось в ад, и проблем было не избежать, он хотел рискнуть один-единственный раз и увидеть, как стена рассыпается. Он думал, что это станет ниточкой, которую получится бросить за ткань той реальности и зацепиться её концом за свою. Может, так работало проклятие бога и дьявола, может, он должен был всё сперва осознать, и его душа должна была захотеть не просто вернуться домой, а вернуться и дать то самое «взаимно», какое он давал всем другим версиям Осаму. Но нет, снова нет — не его дом. Вернее, его, но искажённый и где-то пошедший по своему пути развития, очевидно сейчас кажущемуся неверным. Лифт клацает дверьми и открывается в начале длинного коридора, устланного тёмной дорожкой. За окнами ещё не слишком темно, но солнце бросает красные всполохи на ленту реки, завивается лучами вокруг остова и верхних кабинок Космо Клок 21. Вид, знакомый до последнего здания на горизонте. В конце его пути — двустворчатые деревянные двери, по бокам от которых застыли фигуры с Фамасами. И это тоже знакомо. Где же всё пошло не так? Его не останавливают и не сканируют взглядами, когда Чуя приближается тихо, скрадывая звуки шагов в ковре. Сердце заходится в ускоренном ритме, стоит только поднять руку и коротко постучать в дверь, а потом, не дожидаясь реакции, толкнуть створку. Он не позволил бы себе этого в обычной ситуации, но напряжение и желание считать хотя бы по Мори толику объяснения слишком велико. — А. Как я сразу не понял. Тебе стоит привыкнуть к тому, что теперь ты должен ждать разрешения войти, Чуя. Всё… всё пошло не так с самого начала. «Ты что, с ума сошёл?! Вылези!» «Не-а. Я, может, хочу понять, почему Мори-сан постоянно греет тут кресло. Кстати, очень удобное, может, нам себе тоже такие попросить в кабинет?» «Дазай! Вылезай, пока я тебя сам не вздёрнул за шиворот!» «Чуя-кун тоже хочет попробовать посидеть? Если да, то извини-извини: свободно место только на коленках, устраивает?» Им было шестнадцать, когда это случилось. Тогда Чуя впервые увидел, как ещё не выросший в дылду Дазай плюхается в кресло Мори, пока они ждали босса из спальни — он, кажется, Элизе платье менял опять. Осаму крутился, откидывался на высокую спинку, величаво и театрально вскидывал ладошки и изображал лицом выражение, каким Огай встречал всех входящих. Это было просто очередной его дурацкой выходкой, причину которой Чуя понял только многим позже — Дазай почти незаметно проверял содержимое стола с обратной стороны. Но в тот момент ему план не был известен: всё, о чём Чуя думал, — Дазай выглядит в этом кресле неправильно и неуместно. Иногда в мафии можно было слышать шепотки: «этот жуткий ребёнок точно станет следующим боссом, помяните моё слово!». Кто-то думал, что Дазай убьёт Мори, другие — что просто сместит, а третьи предполагали наследие поста. Но вне зависимости от вариантов Чуя не хотел этого. Не только потому, что он присягнул на верность другому, не только потому, что это бы означало конец кооперации Двойного Чёрного. Всё от того, что Осаму правда казался неправильным в этом кресле. Слишком тёмным, сливающимся с бесконечной чернотой за его спиной, на фоне которой белым пятном выделялось только ставшее холодным лицо. Он другой. Он хуже, чем Чуя его запомнил. Нет этих наигранных, но активных жестов, нет театральщины и растягивания гласных в попытке спародировать речь Огая. Зато осталась темнота, слившаяся с кабинетом, а добавился… добавился длинный алый шарф, наброшенный на шею, будто вскрыли горло по бокам. — Как всё прошло? — спрашивает Дазай. Его сцепленные в замок пальцы загораживают нижнюю часть лица, но один только открытый глаз, смотрящий поверх, виден, и в нём нет никакого настоящего интереса. Чую пришпиливает, как бабочку к стене. — Разобрался? Нет. Нет, чёрт возьми, он не разобрался. Он не понимает, что происходит, хотя логика событий наконец-то складывается в последовательность. О, был бы Чуя глупее, чем есть, решил бы, что всё не так плохо: просто не Мори пришёл к власти, убив предшественника, а Дазай, и это по-прежнему ужасно, но… Но это было бы лучше, всё было бы лучше, чем видеть знакомый красный шарф, лежащий на этих плечах. Когда-то Чуя вверил душу и тело не самой мафии и Порту, а конкретному человеку. Мори был и остаётся краеугольным камнем его жизни: без него нет и не может быть порядка, без него не существует разумного пути, нет цели, одной на все времена — быть здесь и быть тем, кем Чуя стал, до последнего вздоха. Существование Огая — ещё одна константа. Такая же, какой когда-то была бессмертность Дазая, и миры ему показали, что любая твоя твёрдая убеждённость ничего не стоит, ведь всё и всегда немного сложнее, чем кажется. Похолодевший телом и сознанием, замерший в ступоре и дёргающий нервно пальцами Чуя может думать только об одном: почему? Почему здешний Накахара допустил это? — Чуя? — прохладно спрашивает Дазай и отнимает пальцы от губ, будто слегка припыленных, бескровных. Чуя знает, что они ледяные, и помнит, от кого другого он чувствовал такую звенящую на подкорке опасность. — Ты собираешься ответить на мой вопрос? Приходится вздохнуть. Собираться с мыслями тяжелее всего, когда собственная реальность и этот мир разрывают голову диссонансом. — Да, — наконец произносит Чуя чуть сдавленно. Он выпрямляет плечи и смотрит Дазаю в лицо. — Разобрался. Среди наших жертвы, но все остальные устранены. В кабинете Мори никогда не было настолько темно, хотя он тоже закрывал непроницаемыми ставнями окна: и то, и другое — пуленепробиваемое. Здесь был такой антураж, что однажды, впервые зашедший, а потом встретивший позже Чую Тачихара с нервной усмешкой заявил: «не знал бы нашего босса, решил, что он чёртов вампир из этой, как её, Пенсильвании?». Трансильвания вряд ли бы обрадовалась таким сравнениям, хоть в чём-то Мичизо и был прав: лампы были стилизованы под канделябры, а дубовый стол украшал резной орнамент, да и сам Огай в этом плаще с высокой стойкой и с неизменно белым, как бумага, лицом имел некие сходства с кровососущими гадами из легенд. Многим позже Чуя узнал, что такое настоящий вампиризм. Кажется, что ничего не поменялось: ставни всё так же закрыты, а мебель едва ли чем отличается. Только в обители Мори всегда чувствовалось присутствие Элизы — не менее опасной, но такой сияющей для своих, что её золотые волосы были настоящим солнцем. Здесь же нет никого, кроме Дазая, и даже остатки света он, кажется, поглощает в себе. Неправильный. — Знал, что могу на тебя рассчитывать, — голос у него спокойный и даже в чём-то безмятежный, но тронутый усталостью, бархатистый. Дазай позы не меняет и глаза не отводит. Чуя не рискует сделать шаг вперёд по многим причинам. — А что насчёт допроса? — Командира взвода отправили в подземелье. — Я не спросил, где он. Я спросил, «что насчёт допроса». Неправильный во всём. В том, как сидит за этим столом, в том, что носит шарф. В том, как разговаривает сейчас с Чуей. Кем бы ни был здешний Накахара, их судьба как Двойного Чёрного явно пошатнулась где-то по дороге и так и не восстановилась. Дазай в кресле босса не похож на Мори. Он похож на проклятого Осаму двумя шагами назад. — Я… — Чуя сглатывает. У него дёргается веко, когда приходит понимание, что Дазай ни разу не моргнул за время разговора. — Если ты о том, что я должен провес… — Чуя, — звучит не как обращение — как свист лезвия гильотины. Впрочем, если Осаму и собирался упрекнуть, он этого не делает. Всё ещё не отводя взгляд, он вдруг добавляет: — Я думал о том, чтобы выслать по месту из данных от разведки Ацуши-куна. Как ты на это смотришь? «Ацуши?». Какого чёрта здесь происходит? Его всё больше и больше запутывают, загоняют в угол. Под этим взглядом Дазая невозможно думать: на подкорке скребётся вбитое намертво чувство долга — «тот, кто убил Мори, должен умереть». В противовес ему орёт оглушительное: «ты не можешь, это Дазай, ты не избавился от него даже там, на полу возле грёбаных гробов». Вопросы странные, тон странный, всё неправильно. Его выдернуло из мира, где он только-только хоть что-то понял, и выплюнуло туда, где всё такое знакомое и в то же время — отвратительно другое. — Делай, что считаешь нужным, — ответ звучит ровно, но, если эта версия Дазая знает его хоть немного лучше многих, он заметит провалившийся в последнем слове слог: признак того, что не хватило дыхания закончить фразу, как нужно. Даже если он видит, то не отмечает это. — М, так я и думал, — голова Дазая качается вперёд всего на чуть-чуть, изображая кивок. — Ещё один момент, и я тебя отпускаю. Зачистка на складе за кладбищем барж. Не было как-то возможности уточнить, поэтому поделись данными сейчас, будь так добр. Неправильный. В нём что-то не так, во всём происходящем нет смысла, где всё изменилось… — Всё прошло успешно, — уклончиво отвечает Чуя, не сдвигаясь с места, хотя ноги так и просят шагнуть ближе к двери и скрыться за ней, чтобы прийти в себя. — Без жертв. Он сам Дазая знает лучше, чем раньше, и это факт. Но либо собственная убеждённость снова ложь, либо этот Осаму с глазами, как у мёртвой рыбы в холодильнике магазина, слишком другой — что-то из этого мешает Чуе увидеть реакцию. Он слышит только негромкий усталый вздох и потом спокойное «иди, я позову тебя позже». Этого хватает, чтобы, не пытаясь кланяться «боссу», вылететь из кабинета, больше похожего на подземелье с гробами, чем что-либо ещё. Бойцы с Фамасами на входе не обращают внимание на то, как громко Чуя хлопает дверью и чеканит по коридору шаги, морщась от дёрнувшей висок боли: не его, здешнего Накахары, у него явные проблемы, и Чуя может его понять. Лифт открывается почти в тот же момент, когда он протягивает пальцы к кнопке. В кабинке всего один человек: невысокая, юная девушка с копной чёрных, как уголь, волос, заколотых в высокий хвост. Взгляд её серых глаз отрывается от бумаг в тонких пальцах и поднимается, чтобы встретить Чую мягким знакомым блеском. — Здравствуйте, Чуя-сан. Босс занят? — спрашивает тихо Гин Акутагава, и становится только хуже. — Он, — сдавленно начинает Чуя и встряхивает коротко головой, опуская взгляд. Господи, Гин, да, она была здесь уже тогда, к его восемнадцати, но… — Вроде нет, иди. — Вы в пор… — В полном, — отрезает он и бахает сжатым кулаком по кнопкам лифта. Пока двери не закрываются полностью, Чуя не поворачивается, и только с тихим щелчком створок позволяет себе сделать это, привалившись виском к холодной стенке. — Чёрт побери. Этого никогда не должно было случиться. Что бы ни было между ними, каким бы мерзким и густым чувством ни заливало сердце тогда, в восемнадцать, он ни за что бы не сказал, что Дазаю стоит занять место Мори. До его побега казалось, что в этом образе всё неверно и не так: пусть он и понимал, откуда взялось популярное мнение о «наследнике престола», внутренне не мог согласиться, и даже сам не осознавал, почему. Спустя годы стало яснее. Дазай гениальный стратег, любой из его планов всегда приводил к успеху, а если нет — значит, Дазаю это не так уж и нужно было и в целом он забил болт на продумывание. Он безусловно знает многое и обо всём, и криминальный мир — далеко не предел информации. Он разбирается во внутрянке всех дел мафии так хорошо, что выше него только сам Мори, а порой… порой казалось, что и он не знал так много, как Дазай. По всем признакам — идеальная кандидатура, и только потому, что никто ближе Чуи и в своё время Оды Сакуноске не подобрался к Дазаю, люди вокруг и не понимали самого главного. И Мори, и Дазай с определённого периода знали, что Осаму никогда его не убьёт: без Огая в городе начался бы хаос хуже дел предшественника, и если поначалу Дазаю было плевать, но и лишний раз напрягаться ему не хотелось, то с возрастом он многое пересмотрел. Он хотел, как и его детективы, и мафиози, и мирные люди жить в этом городе — так, как получалось, но всё же. А без управления Мори это было невозможно, вот и всё уравнение. Дазай на посту босса выглядел как смерть и её жертва в одном лице. В нём потерялось то малое пламя, которое получалось спасти хоть чем-то — словом или делом. В нём исчезло то, что Коё называла с усмешкой «духом авантюризма». И встал он на место, которое стояло на костях. У Дазая и без него могильник был полон. Видеть его таким после всего, да даже помня о своём мире и той улыбке, которую Дазай, пусть и сковано, обращал к своей маленькой детективной семье — неправильно. Он неправильный, где-то по пути сломавшийся. Почему? Почему такой знакомый мир вдруг сошёл с колеи и рухнул в какую-то дикую пропасть? И главное — что между ними не так? Чуя не знает, что бы сделал сам, окажись на месте здешней версии, пока Дазай убивал Мори. Казнил бы в ответ за предательство? Тогда… тогда всё было иначе. Всё, наверное, зависело от возраста? В пятнадцать ответ был бы очевиднее, в шестнадцать — уже менее однозначным. В семнадцать и восемнадцать Чуя закопал проросшие чувства настолько глубоко, насколько сумел, но, возможно, это были не очаровательные луговые цветки, а шипастые розы: поднимешь руку над этой вихрастой тёмной макушкой — шипы вскроют запястье. Убить убьёшь, а следом самому недолго останется. Он хочет задать вопрос: зачем? Не кому-то другому — Дазаю. Зачем было так рисковать. Зачем сам Чуя сейчас изо всех сил напоминает себе, что это другой Осаму, и тот, что в его мире, так и не обезглавил Порт. Когда он спускается в атриум, тот уже чист — ни пятнышка крови, а забрала защитных плит на окнах подняты. На нижний этаж проникает больше закатного света, и теперь видно, что не настолько он плох. Просто не хватает нескольких привычных деталей. Лампочки не такие тусклые, просто плафоны побиты пулями, и только над стойкой нет знакомой литеры «М». Чуя мог бы и дальше разглядывать всё это, но внимание привлекает не снующий там и тут отдел по борьбе с последствиями. — Эй, — зовёт он фигуру с копной белоснежных волос раньше, чем понимает, что зря это сделал, но уже поздно. — Ты… — Чуя-сан. Ацуши Накаджима. Он был тем, кто напоминал Чуе в первое время брошенного в воду котёнка: несчастно борющуюся с волнами кроху, который, если очень повезёт, выживет и отныне никому доверять не будет. А оказалось, что поверх укрепившегося только доверия у котят вырастают клыки и когти — чтобы защищать тех, кто помог выбраться из реки. Ацуши был сильнее, чем казался — и морально, и физически, а его жажда жить могла посоперничать только с жаждой смерти Дазая. После спасения Йокогамы от Моби Дика Чуя видел его издалека и, поймав тогда удивлённый и немного опасливый взгляд, только кивнул коротко, придержав поля шляпы — знак уважения. Когда кончилась эпопея с вампиризмом, он нашёл Ацуши сам и пожал ему руку. «Ты был хорош», — так он сказал с усмешкой и улыбнулся краем губ, стоило Накаджиме сверкнуть благодарно глазами. О, с этого мальчишки всё ведь и началось заново, да? Можно сказать, окольными путями, но он стал причиной новой встречи с Дазаем спустя четыре года, и возможно — но только возможно — Чуя когда-нибудь пришлёт этому усатому-полосатому какой-то сувенирчик от всей души. Он стал константой Дазая, какой сам Осаму или Мори были для Чуи. Здесь… Если он для кого-то и мог быть центром тяжести, к которому притягивало, заземляло и примеряло с жизнью, то это в прошлом. Ацуши бледен, как смерть. Он совсем юн — не больше четырнадцати-пятнадцати лет, а уже закутан в холодную тоску и мрак, как в саван. Чёрная, подбитая сверху светлым мехом куртка ему велика: над воротом только кончик носа и глаза видны. Пустые. Спокойные, как выжженая морозом пустыня. Неправильный. — Чуя-сан, Вы что-то хотели? — спрашивает негромко Ацуши, и его голос шелестит. Чуя сбрасывает с себя наваждение. — Я могу идти? — Да, только… Всё нормально? — глупый, наверное, вопрос, но Чуя всё равно его задаёт. — Да, — так же тихо отвечает ему мальчишка. Его взгляд не меняется ни на йоту. — Так я могу чем-то помочь? Не сразу, но Чуя вспоминает, где он и что он — так сильно выбивает из колеи пропащий образ. А когда мысль всё же формируется, то сбивает с толку не меньше. Ацуши никогда не был частью мафии. Вместо него был другой человек с таким же пыльным взглядом, на дне которого росли и множились тени. — Нет, — Чуя выпрямляет плечи и коротко качает головой. — Можешь идти. Проследи только, чтобы всё тут закончили. — Есть. Его нельзя спрашивать об Акутагаве — сознание говорит, что всё сломалось. Может, Рюноске где-то здесь, раз тут и Гин, но тогда Чуя его встретит рано или поздно. Если же нет… Как скоро эти неправильные версии осознают, что он ничего не понимает? Это не похоже на тревогу от нехватки информации, с которой он так хорошо знаком: это вошло в привычку — подыгрывать, вычленять, анализировать информацию. Быть может, он, вернувшись однажды домой, даже поговорит с Эдогавой Ранпо о том, как это совершенствовать: глядишь — и в работе пригодится. Но всё дело точно не в беспокойстве. Проблема в том, насколько этот мир напоминает о своей реальности и искажается в тех местах, где всё шло нормально. Ацуши Накаджима должен был быть в Агентстве, и его бы спас Дазай Осаму. Мори Огай обязан был и дальше стоять во главе мафии, и только так… Только так. Чуя не представляет себе другого развития мира, в котором вся война сперва с Гильдией, а потом и Крысами, и Смертью Небожителей закончилась бы победой объединённого фронта мафии, детективов и Отдела. Он переходит в другой лифт и нажимает на кнопку двумя этажами ниже кабинета босса. Устало приваливается виском к стенке и хмуро потирает перчаткой лицо. Даже с зажмуренными веками, Чуя продолжает видеть этот пустой, обращённый в никуда взгляд Дазая поверх сцепленных пальцев. Куда он себя завёл… Даже тот, кто провёл столетие взаперти в своём особняке и днями-ночами молился на труп без сердца, был более живым. Дверь в кабинет, который когда-то принадлежал им двоим, а после — только Чуе, заперта. Чуя шарит по карманам, нащупывает мобильник, но ключей не находит и раздражённо вздыхает. Ладно. Выламывать её нельзя — может, там сейчас чья-то обитель, а он нагло в неё вторгнется. Потому в ход идёт распахнутое в коридоре окно и вновь обёрнутая вокруг тела Смутная Печаль. Боже, как иронично-то: он только недавно думал о том, что правда не хватает своего дара, он так давно его не ощущал. Но вот способность снова с ним, а менее защищённым Чуя ощущал себя только в коттедже рода Кашимура. Йокогама под ногами плывёт и гудит закатным маревом, автомобильными клаксонами и шумом листвы, пока Чуя перебирается спокойно по стене к окнам кабинета, упирается ладонью в стекло с обратной стороны и заглядывает внутрь. Печальная картина. Штор, которые бы мешали ему рассмотреть убранство, нет, но и рассматривать, на самом-то деле, почти нечего. Пустой книжный шкаф, никаких ковров на полу, два дубовых стола — его и Дазая, оба пыльные. Нет ни кадки с цветком, ни картины, которую Чуя привёз когда-то из Нагои: дама в расшитом цветами и бабочками кимоно держит в худых руках большой зонт. Она всегда ему чем-то напоминала Коё. Кабинет мёртв внутри и явно не используется уже какое-то время. Казалось бы, чем ближе ты к чему-то похожему на свою реальность, тем сильнее чувство сопричастности и какой-то лёгкости в общении. Не тут-то было. Когда Чуя приземляется назад в коридор, найденный телефон вибрирует уведомлением. «В моём кабинете. Сейчас.» — прислано от контакта без подписи, и, если бы не контекст, Чуя не узнал бы в этих словах Дазая. Тот всегда и везде был настолько ленив для знаков препинания, что порой его смс-ки превращались в бессмысленный поток. Что с ними всеми здесь случилось? Во второй раз заходить в его кабинет ничуть не проще. — Закрой дверь, — Дазай за это время, кажется, с места не сдвинулся. Встречает он Чую в той же позе и с таким же мутным, покрытым коркой льда взглядом. Когда замок в двери щёлкает, Дазай наконец-то шевелится. Чуя сдвигает брови на переносице — из-под стола длинные бледные пальцы извлекают масляно блестящую Беретту и кладут на стол дулом к Чуе. — Подойди на два шага ближе и остановись. Тело протестует этому приказному тону — как бы там Дазай ни управлял их совместными миссиями, он никогда не опускался до таких интонаций: знал, что Чуя ему не позволит собой помыкать, была граница дозволенного в этих идиотских шутках о «хозяине» и «собаке». Неправильный Дазай в кресле — не Мори, который может себе позволить так говорить. Ему хочется если не ударить в лицо за противоестественность, то как минимум возмутиться. Но что-то… что-то не так. Не с сознанием Чуи, которое дрожит от нарастающей злобы, взращённой на непонимании. С телом здешнего Накахары. Оно покрывается почти сразу липким потом, однако, вопреки всей алогичности момента, покорно ступает один раз, другой. Замирает. Несколько мгновений Дазай смотрит в пространство пусто и отстранённо, а потом поднимает взгляд, оттенённый спадшей на лоб чёлкой. — Раздевайся. Полностью. — Ч… чего? — хрипло переспрашивает Чуя, совладав с голосом. — Ты… — Это приказ. «Как будто это должно что-то значить!», — в мозгах вспыхивает алым предупредительным знаком. Чуя почти ощущает, как под кожей начинают собираться колкие красные звёзды, но так же быстро они исчезают. Будто тело местного Накахары успевает загореться яростным отторжением и сразу его подавляют. Тьма ли кабинета или этот чёртов взгляд, который не перестал быть мёртвым, но теперь направился на Чую — причина не важна, когда пальцы сами поднимаются выше и снимают шляпу. У этого слишком много неправильного. Оно похоже на момент, когда запястья тёрлись о верёвку, а из тёмного угла за ним следили внимательно потемневшие глаза. Тогда его сдерживал страх, бликующее над кожей лезвие ножа для писем, обездвиженные руки. Теперь это полное и беспросветное непонимание. Чуя снова и снова задаётся вопросом: зачем? Зачем Дазай сейчас требует этого от своего Накахары, зачем всё так сломалось, зачем он сам расстёгивает пуговицы сперва на пиджаке, а потом и на рубашке. Нужно быть осторожнее. Тревожный колокольчик в голове снова звенит. Дазай ничего больше не говорит: ни когда белая ткань сползает вниз, обнажая плечи, ни когда дрогнувшие пальцы опускаются на ремень брюк. Чуя не отводит взгляда и даже не смотрит на лежащий между ними пистолет. Если Дазай соберётся стрелять, пуля увязнет в барьере Смутной Печали раньше, чем настигнет тело. Гораздо важнее — о чём он сейчас думает. Чуя, как может, абстрагируется от происходящего и продолжает задавать себе один и тот же вопрос. В другое время и другом месте, где-то в его реальности, он мог бы обнажаться с абсолютно другими мыслями: несмотря на всё произошедшее, он теперь понимает самого себя гораздо лучше. Телу хотелось бы этого — нет, не секса как такового, его-то получить вообще не сложно. Хотелось почувствовать эту близость, те самые когда-то ещё «сложные» чувства физически: вцепиться руками и ногами, чтобы не отпускал, и ловить всеми органами чувств жар вокруг. Сейчас же по его бёдрам только бродит холод, когда Чуя, сцепив зубы, переступает босыми ступнями через сброшенную на пол одежду и замирает. Пальцы подрагивают от желания сжать их в кулаки: стеснения нет, есть непонимание и чувство какого-то сюрреалистичного унижения. — Повернись, — отрывисто требует Дазай, всё ещё не шевелясь. Когда Чуя, дыша через раз, следует приказу, добавляет: — Подойди. Как будто не собаке даже, а механизму на голосовом управлении. Несмотря на утопающие в мягком ковре стопы, Чуе холодно в ноги, руки, лицо, горячо только в голове, где мечутся и сталкиваются дикие мысли. Он приближается до тех пор, пока почти не упирается в стол, когда Дазай наконец-то снова сдвигается с места — расцепляет пальцы, чтобы протянуть одну руку вперёд. Живот рефлекторно поджимается и покрывается мурашками, когда его касаются самыми кончиками. Не чтобы провести, как-то приласкать. Чуе знакомо это ощущение — Дазай пробует его обнулить. — Я не использую дар, — сипло и зло произносит Чуя, всё сильнее теряясь и от этого приходя в бешенство. Дазай на его слова никак не реагирует, но хотя бы в лице меняется: его единственно видная бровь дёргается, а губы сжимаются в тонкую полосу. Наконец-то знакомая эмоция — Дазай явно в растерянности. — Что ты пытаешься сделать? Он отвечает не сразу. Так и не отняв пальцы от кожи Чуи, дёргает зрачком — то вниз, то вверх. С такого расстояния слышно, как сбивается его дыхание. — Понять, — в итоге признаётся Дазай скрипуче. — Если то, что ты забыл провести допрос перед тем, как идти ко мне, я могу допустить, то очевидную ложь — нет. Никакой миссии возле кладбища барж не было. Будь ты предателем, Гин не принесла бы мне отчёт о том, что всех мятежников и правда устранили под твоим командованием. В конце концов, у тебя была уже масса шансов убить меня. Значит, подменили. Кто-нибудь с сильным даром иллюзий или смены внешности, но без возможности скопировать воспоминания. Я проверял, вооружён ли ты физически или способностью, но… Кажется, это просто ты. Дазай опускает ладонь на стол — близко к рукояти пистолета, но не беря его. Поднимает взгляд выше, чтобы впериться им в лицо Чуи с очевидной растерянностью. — Кто ты? О. Чуя наконец-то получает ответ на один из «зачем»-вопросов. Он не делает ему большой погоды, мало что вообще меняет, но хотя бы становится понятно: Дазай нашёл несостыковки и просто проверил его, не пытался унизить этим мерзким недостриптизом. А ещё теперь очевидно, что избежать разговора в открытую не выйдет. Если кто-то может ответить на остальные вопросы, так это Дазай. Если кто и может обнаружить в Чуе поддельную личность, то тоже он. И в нём таком — непонимающем и хмуром — теперь есть что-то знакомое и выводящее Чую на искренность. Он вздыхает, дёргает голыми плечами и скомкано бормочет: — Ладно. Остальные версии тебя верили, так что не вздумай делать вид, будто ты сильно удивлён. Я всё ещё Чуя, просто не тот, которого ты знаешь. Это сложно объяснить так сразу и полностью, и звучит немного странно, но я не из этого мира, и… — Стой. Он осекается и снова смотрит на Дазая. К очевидному непониманию добавилось что-то ещё: кажется, что теперь Осаму выглядит… напуганным? — Это невозможно, — добавляет он ослабевшим, уже более знакомым голосом: так Дазай звучит, когда осознаёт, что его план отчего-то не сработал. — Подожди. Я не понимаю. Ты не должен был… Откуда ты именно? Какой из миров Книги? — Ты знаешь про Книгу? — удивляется уже Чуя, а потом быстро качает головой. — Ладно, ты в моей вселенной тоже о ней знал всё равно и… — Я знал в твоём мире? — Ты прекратишь меня перебивать? — он так резко упирается ладонями в стол, что Дазай рефлекторно отстраняется, немо приоткрыв губы. — Да, ты знал. Чёрт, как тебе объяснить-то… Я сам не знаю, как эта хрень работает полностью, понимаешь? Я оттуда, где ты не босс мафии — ушёл из Порта после того, как Андре Жид убил Сакуноске. Вступил в Детективное Агентство, подобрал Ацуши. Я остался здесь, при Мори. На нас нападала Гильдия, знаешь такую? И потом был конфликт с… — Достоевским, — Дазай всё же перебивает его упавшим голосом. — Невозможно. Он поднимает руку и трёт так сильно свой забинтованный глаз, что в итоге спускает с него марлевую повязку, открывая здоровую, пусть и кажущуюся немного бледнее радужку. Моргает, как обычный человек, и смотрит на Чую с такой растерянной и затаённой болью, что от этого сердце колет. Взгляд человека, который столетие назад спрятал тело в белом гробу. — Ты ведь умер, — негромко произносит Осаму. — Я… точно знаю, что ты умер. Ты утонул в тяжёлой воде там, в Мерсо. Мой план провалился. Того мира нет больше. Чуя выдыхает со свистом и упирается крепче ладонями в стол, склоняясь ниже. — Я. Не. Умер, — чётко и с расстановкой говорит он и добавляет, когда Дазай коротко качает головой в несогласии: — Мы выбрались из тюрьмы, оба. Мы победили вампирский вирус Стокера, Достоевского больше нет. Мы оба живы. Так какого чёрта творится в твоей голове? Что это за блядский мир, в котором ты убиваешь Мори и занимаешь его место? Что ты сделал, Дазай? Взгляд Дазая мечется и не сосредотачивается ни на чём, пока он наконец не вздыхает тяжело и длинно — его лёгкие должны были усохнуть после этого, но спустя секунды грудная клетка раскрывается под слоями чёрной ткани. Он дёргает коротко подбородком, предлагая сесть в кресло рядом со столом, но Чуя остаётся стоять на месте. Тогда Дазай снова вздыхает и устало прикрывает лицо ладонью. — Тогда, в Мерсо… для меня всё пошло не по плану. Я был уверен, что несмотря на заражение Арахабаки внутри тебя не потерпит присутствия чужой способности. Мне нужно было только позвать его, спровоцировать. Ты должен был использовать Порчу, а после этого я бы тебя обнулил. Достоевский не смог бы пережить этого. Но… почему-то этого не случилось. Я до сих пор не понимаю, почему это не сработало. Чуя сжимает губы до побеления и опускает взгляд. Этого никогда не случалось. План Дазая изначально не был в том, чтобы призывать Порчу — они договорились через Анго. Тогда Чуя искренне ненавидел всю задумку. Порт полыхал и прогибался под натиском заражённых, умирало всё больше и больше людей, а Дазай предлагал ему подставиться. Чуя сделал это не ради него и этой чёртовой связи: ради мафии, жизнь которой стояла на кону, ради исполнения приказа босса, который подтвердил свою волю на такой опасный ход. Вероятность умереть была катастрофической, и даже после того, как они вернулись, Чуя мог часами сидеть на краю ванны у себя дома и полоскать рот зубной пастой: язык до сих пор помнил ощущение острых клыков и тепло крови, попавшей на него. То, что говорит сейчас этот Дазай, не имеет никакого смысла. — Это было не так. — Для тебя? Может быть, — обычно он бы усмехнулся хоть как-то, но губы Осаму остаются напряжёнными и бледными. — Я помню это так, как рассказал. Не всё, на самом деле, отложилось в голове. Часть воспоминаний так и не вернулась, наверное, это к лучшему. Но я точно знаю, что спустя некоторое время нашёл способ всё исправить. Ты не должен был умирать — это не входило в мой план. — А, так твоё эго было задето? — горько улыбается ему Чуя и машет коротко ладонью, когда взгляд Дазая снова дёргается. — Ну разумеется, как я мог забыть. Слушай, столько миров проскакал, как идиот, а только сейчас сообразил, что самое главное из головы-то вылетело. Дазай Осаму всегда играет по своим правилам, а если нет, то психует, как ебаный ребёнок. Бедный ты несчастный сукин сын, прости, что не оправдал тво… — Мне неважно, как ты это воспринимаешь, — голос Дазая звенит колотым льдом и понижается до гнетущего шёпота. — И не тебе меня упрекать, твой мир в балансе. Только это-то и странно. Чуя ведёт плечом и отворачивается от него к окну. Там такая же тьма, как и в остальном кабинете, как и во взгляде Дазая, которым тот неотрывно за ним следит. Хочется распахнуть гардины и поднять пуленепробиваемые щитки со стёкол, чтобы впустить немного света. Планы Дазая всегда были идеально выверены. Подумать только, что где-то что-то пошло не так, и Чуя, до сих пор не понимающий, как всё работает, не может себе представить такого расклада. Осаму предугадывал действия и называл это «предсказанием». До поры до времени казалось даже, что он нарушил какое-то незыблемое правило одной способности и отхватил себе вторую: смотреть в будущее. Настолько всё и всегда у него работало. А если вдруг что-то шло не так… Так странно и иронично слышать сейчас эти слова от него. «Ты не должен был умирать». Чуя не так давно слышал это, и даже тогда это было произнесено с болезненной, но всё ещё живой любовью. Виной. «Это не входило в твой план», — повторяет Чуя про себя. Интересно. Как скоро он услышит нечто подобное в своей реальности? — И что потом? — не желая вновь смотреть Осаму в глаза, спрашивает он. — Что за способ ты нашёл? — Книгу. Я хотел написать ровно один запрос, чтобы всё исправить. — Ты знаешь, как она работает? — Тогда думал, что да, — уклончиво отвечает Дазай. Его пальцы скользят по столу и бессмысленно тычут в ребристую рукоять Беретты, цепляют курок. — И был уверен до сегодняшнего дня. Книга — парадокс по своей сути. Было, наверное, глупо с моей стороны считать, что полностью разобрался. В этом новом мире я вспомнил себя не сразу. Два года назад, когда встретил Одасаку. — Одасаку? — переспрашивает Чуя, нахмурившись, и поворачивает голову, с сомнением оглядывая побледневшего ещё сильнее Дазая. — А он тут при чём? — Тогда я решил, — не ответив на его вопрос, продолжает Осаму. По ощущениям — говорит сам с собой, — что могу исправить вообще всё. Раз я снова был здесь и в том возрасте, должно быть, мне дали второй шанс. Тебя было поздно отгораживать от мафии, мы уже почти год как были единым дуэтом, и Мори-сан никогда бы не понял моего требования. Но ты и не умирал в шестнадцать. А Оде оставалось совсем мало времени. Я сделал всё, чтобы он не попал в Порт. Ох… Осознание настолько гадостное и чудовищное, что Чуя задыхается на несколько мгновений. — Ты… как ты посмел? — хрипло бормочет он, в неверии глядя на помрачневшего сильнее Дазая. — Ты убил Мори и захватил власть, потому что думаешь, что это он виноват в смерти Сакуноске? Осаму вдруг всё же ломко усмехается и смотрит в ответ чуть снисходительно. — Я не убивал его, — спокойно отвечает он. — Мори-сан вполне себе жив и здравствует. Мы с тобой инсценировали его смерть. Он ушёл со своего поста без кровопролития и жертв. И мне кажется, нынешнее место работы ему очень подходит. Он… знаешь, не самый плохой воспитатель, когда дело касается детей. Ты сам — лучший тому пример. Чуя проглатывает новый вопрос и моргает, чтобы сбросить наваждение перед глазами: на секунду в Дазае проклюнулось что-то похожее на уважение и благодарность, которые он никогда не демонстрировал по отношению к Мори. Не убивал, значит. Это… почему-то очень успокаивает. — Не решился? — Было бы глупо убирать его с доски. Мори-сан безупречен в стратегиях и тактиках. Йокогаме понадобятся его таланты, когда я… — Дазай почему-то не договаривает, а когда Чуя открывает рот, чтобы спросить, переводит тему: — Мой дар обнуления сломал логику Книги, потому что он тоже парадокс. Того мира, который я помню, больше не существует, но я был уверен, что этот — единственный, который она создала по моей просьбе. — И почему это не так? — интересуется Чуя с сомнением. — Есть предположения? У Дазая кривится лицо, совсем немного, но для Чуи этого достаточно, чтобы переложить в копилку полученных сведений ещё одно: у этого Осаму всё-таки есть некий набор эмоций. — Если бы я знал, — отвечает он хмуро. — В теории, всё потому, что тот мир — центральный. Представь это всё как дерево. У него есть ствол — основа основ, упирающаяся корнями в землю так глубоко, что просто не добраться. И есть побочные ветви — покрепче, потоньше, сухие, свежие, с листьями. Ствол без ветвей может существовать, а они без ствола — нет. — Хочешь сказать, что если ты стираешь с помощью Книги центральный мир, то он появляется заново? — Да, и даже, кажется, учитывает отчасти пожелание написавшего, — Дазай вдруг странно улыбается самыми кончиками губ. Чуе правда хочется спросить, чего именно он пожелал у Книги, но всё происходящее подсказывает, что ничего ему не расскажут. — Поэтому истинную реальность я помню такой, какой она была до моего вмешательства: там, где ты умер. А меня… видимо, Книга не сильно в восторге, когда то, чем я являюсь, лезет в ткань пространства и времени. Чуя не сдерживается и отчётливо фыркает. Когда Дазай вопросительно вскидывает бровь, глядя на него, — машет ладонью в воздухе, как будто мух пытается отогнать. — Ты эти сказки про «чёрного мальчика в чёрной комнате» другому рассказывай. «То, чем я являюсь», Дазай? Ты не больше и не меньше человек, чем я, босс или этот твой Ацуши. — Откуда тебе… — Зачем ты это сделал? — в этот раз перебивает Чуя и возвращается к столу. Ладонь снова упирается в полированную столешницу, когда он нависает, даже не чувствуя и не помня, что до сих пор полностью обнажён. — Выслал Мори, стал сам боссом, Накаджиму затащил в Порт. Каким образом это хоть как-то объясняет твоя история про Книгу? Дазай не шевелится несколько мгновений, а потом откидывается на спинку кресла. Не вальяжно и царственно, как делал это тогда в шутку. Он собирает бледными тонкими пальцами со светящимися капиллярами отворот пальто, которое носит в этом мёрзлом кабинете, тянет на себя, закутываясь. Смотрит не на Чую, а снова в себя, потухая лицом. Так и не сошедшая с его губ улыбка теперь кажется разрезом на маске. — Это единственный расклад, в котором я спас его и дал жизнь, которую он хотел в той реальности. Одасаку. На какое-то время становится совсем тихо. Через плотно закрытые окна сюда не проникает шум города, у Дазая на полках не стоит тикающих часов, не слышно, как шуршит поступь охранников за дверьми или писка в лифте. Мертвецкая тишина, в которой Чуя растерянно пытается осознать сказанное и сверлит Дазая взглядом. Прочистив словно залепленное слизью горло, он дёргает головой, хрипя: — Я не буду даже спрашивать, почему ты решил, что только так можешь всё изменить с ним, окей, ладно. Но я видел и был в мирах, где Сакуноске жив и вполне счастлив. Ради этого не нужно было захватывать власть в мафии и становиться… таким. — Каким? — всё ещё не смотря в его сторону, спрашивает Дазай. — И сколько из этих миров были похожи на центральный? Мафия и Агентство, способности, наша с тобой история. Можешь не отвечать, я и так знаю. Я не просил у Книги создавать эту реальность, просто хотел исправить ту. Но раз мне дали начать всё сначала здесь, где история должна была повториться, я пошёл на опережение. Вот и всё. Чуя сипло вздыхает и снова отталкивается ладонью от стола. Проходит туда-обратно несколько шагов вдоль, возвращается обратно и нервно запускает пальцы в свои волосы. Чем бы ни был этот мир изначально, Дазай сделал его таким. Перекроил под свои нужды. У Мори была одна цель всегда и везде — защитить город любой ценой, и все знали об этом. В мафии никто, кроме совсем уж пропащих, не строил иллюзий: ей присягали на верность и были готовы отдать жизнь, если так требовал босс, а босс в свою очередь был готов отдать жизнь за Порт, и всё ради стабильности в Йокогаме. Для того, кто прошёл через войну, Мори лучше всех понимал, как может закончиться мирная жизнь в таком мрачном и утопленном в кладбищенской земле городе, как этот. У этого Дазая… было две цели, кажется. Раз за окнами до сих пор не текут красные реки и не видно на горизонте военных танков, значит, он справляется пока со своей задачей как босса. Судя по тому, что говорит, — со второй по спасению Оды тоже. Милое благое дело, и Чуя бы и слова, наверное, поперёк не сказал, если бы не видел сейчас за столом этого Осаму. У него чудовищно болезненный вид. Никакая из прошлых версий не выглядела так, будто не спала сутками. Никакая не была настолько лишена базового набора эмоций, показывая их частички так редко, что у Дазая, кажется, сводило мышцы лица от каждого движения. Он сидит взаперти, как один из них, и от этого только больше и больше напоминает его. Но если бессмертный Осаму горел в своём истеричном фанатизме по безвременно почившей любви, то этот вот-вот рассыплется в пыль от очевидной усталости. Он бледен, холоден, у него налитые тёмным круги под глазами и шелушащаяся кожа на ладонях. Он двигается мало и коротко, а свою человеческую сторону проявил только тогда, когда услышал от Чуи про Книгу. Он не неправильный. Он умирающий изнутри и снаружи. — Чуя, — вдруг заговаривает снова Дазай и этим развеивает морок перед глазами Чуи: тот, где вместо тела за столом сидит истлевающий скелет, закутанный в чёрную шерсть пальто. — Как так вышло, что ты оказался здесь? По твоим же словам, пройдя уже несколько миров. Что случилось в центральном? О. Это он может рассказать. И всё лучше, чем слушать тишину — по крайней мере, раз Дазай спрашивает, возможно, это эмоция «заинтересованность». — Не просто несколько, а одиннадцать, — отвечает Чуя уже спокойнее. — А как оказался… Сам до конца не знаю, но всё дело в Арахабаки и Книге. И в тебе. Когда Дазай поднимает взгляд, моргнув, Чуя принимает это движение как оплату за историю. Он делится далеко не всем и не во всех подробностях. Чуть больше о своей вселенной, из которой его выбросило после уничтожения заветной Книги, и на этом моменте Дазай так изумляется и шепчет «но это невозможно!», что становится почти похож на себя настоящего. Пока он пытается осмыслять, Чуя продолжает: он говорит вскользь о том мире и об этом не потому, что правда желает поделиться, а чтобы увидеть эмоции. Дазай не слишком ярко реагирует на миры без даров, тихо хмыкает, услышав о женской своей ипостаси, опускает взгляд, когда Чуя мимолётом задевает тему бессмертия. — Ты не сказал до сих пор самого главного, — обрывает его Осаму, когда речь заходит о музыке и гитарах. — Как происходит перемещение? Ты знал с самого начала про то, что делать, или понял случайно? В каждом мире всё по-разному? — О… Это, — Чуя осекается. К этому моменту, рассказывая, он успел подобрать с пола одежду. Ему не нужно было разрешение на то, чтобы надеть её, и Дазай, впрочем, не возражал. Вопрос застаёт в моменте, когда пальцы облачаются в перчатки, пряча их, и кожа скрипит, стоит им машинально дёрнуться. — Нет, я не знал. Вообще-то я не сказал о самом первом мире. С него всё началось. Рассказывать так в открытую кому-то из Дазаев обо всём ещё не приходилось. Даже тот, юный Осаму, который впервые его предупредил, догадался сам. Ситуация до странного неловкая и по-своему нервная, когда он скомкано объясняет момент с кицунэ и совсем тихо заканчивает: — В итоге… Он вроде как проклял меня. Моя душа должна найти свой мир, а чтобы перейти в следующий, я должен найти здешнюю версию тебя и… Поцеловать. Сказав это, Чуя на секунды замирает, обдумывая. А потом поднимает голову, чтобы посмотреть в лицо Дазаю. Ему не становится обидно от того, что Осаму даже бровью не ведёт на признание. Вместо того, чтобы думать о том, как и кто должен относиться к подобным заявлениям, Чуя понимает, что начинает раздражаться сильнее прежнего. Если Дазай ничего не скрыл — во всяком случае, самого важного, — у него нет причины быть таким. У него не умирал на руках отдавший свою жизнь любовник. Он не носил на душе груз чудовищного оскорбления, которое ему нанесли за его чувства. В этом мире Ода Сакуноске жив, и бежать никуда не пришлось. В этом мире он не ходит в одиночестве по краю моста. И это не ему приходится переходить из одной вселенной в другую постоянно, оставляя за собой не только хорошее, но и самые страшные кошмары. У него нет блядских причин быть настолько пустым и мёртвым, скрывать свои эмоции. Он говорит о той версии Чуи, что погибла в альтернативном центре, с очевидной виной, но здесь же местный Накахара жив, они, чёрт побери, постоянно друг с другом. Мори не мёртв, и спина Дазая прикрыта в этом плане, а нападения… Это меньшее из зол по сравнению с тем, что могло случиться. Что с ним, чёрт побери, не так? — Ничего не скажешь? — звенящим шёпотом интересуется Чуя, стиснув зубы. С каждой секундой непонимание всё пропадает и заменяется желанием раскрыть этот сжатый рот, выбив весь белоснежный ряд нахрен. Может, хоть тогда Дазай пошевелится. — А должен? — он вновь возвращается в эту позу, когда нижнюю часть лица скрывают сжатые пальцы. — Интересно, что ты злишься на отсутствие моей реакции. — Я злюсь не из-за этого, тупой ты ублюдок, — шаги Чуи скрадываются о ковёр, когда он приближается к столу и в этот раз не становится напротив: обходит его по кругу, чтобы схватить и оттянуть ворот чёрного пальто. Дазай даже не смотрит в его сторону. — Я пытаюсь понять, кого ты из себя строить тут пытаешься! На миры тебе, очевидно, поебать, на меня вроде бы тоже, Одасаку твой жив, власть при тебе, город не разрушен. А ты выглядишь так, будто коньки сейчас отбросишь! До какого состояния ты себя довёл, а?! Дазаю, кажется, совершенно плевать, что горловина перехваченной вместе с воротом рубашки душит его. Голова откидывается набок и повисает на ткани, пока Осаму безучастно смотрит куда-то перед собой. Только-только казалось: вот оно, он хоть немного похож на самого себя. Но, блять, нет. Чуя прошёл к этому моменту через слишком многое, чтобы так просто спустить всё на тормозах. Какой бы из прошлых миров с ним ни случался, он в итоге понимал каждую из версий Дазая. Они были сложными или даже слишком простыми, запутавшимися, себе на уме, открытые в своих желаниях, уничтоженные жизнью и обстоятельствами. Но они были и открывались по итогу. У этого Дазая не стены в голове, которые по кирпичам разбирать надо — целая пропасть с шипами на дне, через которую не пробраться, и только и слышно, как с той стороны, издалека, тебе подают сигнал. Чуя считает его сигналом бедствия. — Когда ты последний раз спал? — ниже и не менее яростно хрипит он. — Это тебя не касается. — Ладно. Когда ты нормально ел? — И это тоже тебя не касается. — Когда ты вообще выходил из своего кабинета? — Чуя. — Да хватит уже! — он никогда особенно сдержанностью не отличался, но непробиваемая защита, выстроенная Дазаем, доводит до белого каления за секунды. — Если ты думаешь, что я свалю просто так, то сильно ошибаешься! — И почему тебе не плевать? — невозмутимо спрашивает Дазай, как будто это не у него от удушья начинают синеть губы и сбиваться дыхание. — Не похоже, чтобы я был тем Дазаем, который нужен. — А я что-то не заметил, чтобы ты! — Чуя не договаривает: встряхивает его за шиворот так сильно, что тёмные волосы рассыпаются по лицу Осаму, а захваченная пальцами ткань рубашки хрустит. — Чтобы ты вёл себя с местным мной хоть немного более открыто! Объясни, чёрт побери, что не так с тобой! Какого хрена ты, несмотря ни на что, пытаешься себя угро… Возможно, от того, что Дазай до этого двигался едва-едва, Чуя и не успевает среагировать на резкий порыв. Рефлексы взвизгивают красным только в самую последнюю секунду и затихают так же быстро, как завыли. Их запечатывают, запирают где-то в его голове одним-единственным моментом, от которого Чуя так сильно теряется, что забывает выдохнуть. Прижавшиеся к его рту губы Дазая сухие, шершавые от надорванной кожицы, холодные. Но дыхание, прорвавшееся между них, тёплое. Оно оседает между ними, когда Чуя, так не договорив фразу и оставшись на одном месте, выдыхает в ответ. Поцелуй совсем поверхностный, лёгкий, почти невинный. Так мог бы целовать его тот самый Дазай из парка, от которого пахло персиковым пломбиром. Или Осаму на крыльце подпольной больницы, только что слетевший с неё в дымке Исповеди. Таким, возможно, мог бы стать первый поцелуй с настоящим — его — Дазаем. И во всех случаях Чуя бы не ощущал себя так ужасно. В движении губ нет ни единой толики эмоций. — Ты солгал, — не спрашивает, а утверждает отстранившийся Дазай. Он не облизывает машинально рот, у него нет хотя бы отблеска розоватого румянца на бледных скулах. — Значит, не поцелуй? А выглядел весьма убедительно, когда рассказывал. Ступор проходит не сразу. Нужно хотя бы несколько секунд, чтобы Чуя полностью осознал происходящее. И когда он это делает, голову Дазая откидывает в сторону прямым ударом с кулака в челюсть. — Предположу, что заслужил это? — сплюнув кровь прямо на пол, сипло говорит он. — Ты! Ублюдок! — Чуя перехватывает его за край пальто и заставляет повернуть лицо на себя. Ладонь в перчатке поднимается вновь, сжимаясь до хруста. — Ты пытался меня переместить! — Я уже сказал, — всё так же не реагируя на собирающуюся во рту кровь, произносит Осаму. — Я не тот, кого ты ищешь. Поступи рационально, возьми, что тебе нужно, и иди. Ты нарушаешь своим присутствием логику этого мира. Чуе стоит больших усилий не ударить его вновь. Настолько, что он позволяет себе лишь оттолкнуть Дазая обратно в кресло и с грохотом опустить кулак на столешницу. По блестящей лаком поверхности бежит толстая колотая трещина. — А ты нарушаешь, блять, все границы! — отдышавшись, как вышло, Чуя наклоняется ниже и с яростью цедит в припухшее от удара лицо: — Знаешь, почему не сработало? Потому что поцелуй должен быть взаимным. Представь себе, сволочь, — я по началу так сильно ненавидел это условие, а тут мне чертовски повезло! Ты не выпроводишь меня, пока я сам этого не захочу и не отвечу тебе, ясно?! Зрачки Дазая дёргаются, когда он щурит глаза и хмурит брови. Мало похоже на хоть сколько-то желаемую Чуей эмоцию, но по крайней мере он знает это выражение: Дазай просчитывает варианты. А их у него немного, и именно поэтому внутренний гнев перетекает в злорадство. Получить поцелуй насильно? Не выйдет. Искать способ переместить иначе? Их не существует. Отгородиться полностью? Тогда Чуя останется здесь. Запереть где-то и пытать? Дазай не посмеет это сделать с телом здешнего Накахары. Видимо, придя к таким же выводам, Дазай разлепляет выкрашенный в кроваво-алый рот и спокойно спрашивает: — Что тебе нужно? В обмен на то, что ты уйдёшь отсюда. — О, так теперь ты готов сотрудничать, а не вести себя, как последняя крыса? — Чуя фыркает и отстраняется, пожав картинно плечами. — А ничего такого. Раз ты не собираешься отвечать на мои вопросы, я выбью из тебя эту дурь своими методами. — Вот этими? — Осаму поднимает палец и тычет себя в покалеченную скулу. Чуя готов поклясться, что видит в правом глазу выступившую слезу — не от великих чувств, а от того, что нервное окончание задето. — На это ты не поведёшься, я уже проверил, — он отступает на шаг назад, оглядывается по сторонам, собирая решения в кучу под черепной коробкой, и добавляет: — А мои методы… Знаешь, это тебя не касается. Когда я получу то, что хочу, тогда и свалю. Где мой кабинет? Дазай не выглядит злым, недовольным, да хоть как-то впечатлённым — всё, что в нём читается сейчас, так это одна-единственная и беспросветная усталость. Чуя мог бы даже испытать сочувствие. Если бы знал, от чего так чертовски устал Дазай, который, вроде как, исправил и получил в итоге всё, что хотел. — Этажом ниже. Можешь пройти через спальню, — он только коротко дёргает подбородком в сторону двери из тёмного дерева в углу. — Это была идея местного тебя — сделать там за шкафом потайную лестницу на крайний случай. Добираться другими способами немного дольше. — Ценил бы ты так ещё здешнего меня, он вроде как даже заботится о твоей подыхающей тушке. Больше они ничего друг другу не говорят. Чуя хлопает дверью спальни, когда заходит внутрь и убеждается, что его предположения были верны. Картина-то знакомая: всё тут обставлено со вкусом дорогой и очень удобной мебелью. Явно не руками Дазая всё это делалось, потому что слой пыли на чёрном сатиновом одеяле поверх кровати можно видеть даже отсюда. И он правда видел такое же у себя в реальности, только тогда причина была в том, что Осаму вечно сбегал на «ночёвку» в жилой блок. Азбука Морзе, звучащая между их комнатами, и вечно скребущийся, как мышь, Дазай, который отвлекал от топких мыслей. Этот же просто не спит. И очевидно, дело вовсе не в работе. Узкая винтовая лестница между этажами и правда есть. Ведёт она прямо в просторный и гораздо более обжитый кабинет, похожий на тот, что есть у самого Чуи. Здесь и полки из тёмного дерева, заставленные всякими побрякушками вроде качающего лапкой кота и изящных рыб, сплетённых хвостами, и высокий торшер возле дивана, на котором брошена книга с закладкой на половине. Здесь, не прячась, стоит рабочий компьютер с двумя большими мониторами, висит на стене та самая картина с женщиной и зонтом, блестит боком глянцевая пепельница, в которой смяли два окурка. Чем больше Чуя смотрит на всё это, тем больше понимает кое-что для себя. А ведь все вещи в их общем с Дазаем кабинете на самом деле были его вещами. Осаму никогда ничего не приносил и не оставлял, кроме коробки с лезвиями в ванной, бинтов и сменной одежды. Почему-то от этого становится не по себе. Зато… зато у них было другое. То, что собирался использовать Чуя. Ему приходилось разными способами вытаскивать Дазая из безэмоциональной топи не единожды, и пусть он тогда не понимал, как именно это делает, сейчас всё гораздо яснее. В том мире, где на пороге «Старого места» его встретил ухмыляющийся Альбатрос, Верлен сказал нечто важное. «Хочешь сказать, что в твоём замечательном мире ты всегда его слушал и пытался понять?» У Чуи больше нет возможности исправлять те ошибки, только разбираться с последствиями того, где был слепее, чем стоило себе позволить. Но здесь он может воспользоваться самой простой и честной картой. И всё ради того, чтобы увидеть, как посыплется пыльная маска с лица Дазая. Ночь он проводит за письменным столом и дремлет за ним же. От бесконечных вкладок, заметок в приложениях и программ с цифрами просто рябит перед глазами. Кажется, здешнему Накахаре достался контроль над всем отделом безопасности, который просто загибается от бесконечных покушений на Дазая. Даже в собственной голове Чуя отказывается называть его боссом. Сознание во сне без сновидений греет лишь одна мысль: он собирается пойти с козыря. Если Дазай не соврал и правда провёл свой год в пятнадцать лет с Чуей бок о бок, он должен помнить, как держать в руках джойстик. Днём следующего дня он забирает по срочной доставке бомбу. — Господин Накахара! — Отнесите сапёрам, — недовольно бормочет Чуя, вкладывая в трясущиеся руки охранника серый короб с торчащими проводами, который извлёк из упаковки для приставки. — Там механизм отложенного действия. Если бы вскрыли обёртку неправильно, рвануло б сразу. Пусть разберут и посмотрят, из чего собрано это дерьмо. — С-слушаюсь! Когда он читал сводки о покушениях, не задумывался, что всё действительно так… радикально. Сперва Чуя собирался просто вытащить Дазая из кабинета и отвести, подавляя любую попытку сопротивляться, в зал игровых автоматов, но, всё взвесив и оценив, передумал. Осаму, очевидно, не стоит покидать штаб, если он не хочет поймать пулю в лоб. Однако, как выяснилось, даже с доставкой из интернет-магазина всё может пойти не так. Он понял, что дело дрянь, когда взял упаковку в руки. Вес приставки явно не совпадал с содержимым, которое принёс им подставной курьер, а сама игровая станция никак не могла слабо, почти неощутимо вибрировать, будучи выключенной. Вот ведь как. Чуя только надеется, что за свою работу здешний Накахара получает не меньше, чем он сам за должность главы Исполкома. — Мне пытались подослать бомбу, — опять не спрашивает, а утверждает Дазай, когда Чуя, не стучась, входит к нему в кабинет с пакетом: он сам отправил одного из надёжных членов отряда захвата в гипермаркет, чем немало его удивил. — Уже было. — А побольше энтузиазма, нет? Тебя пытались убить вообще-то. — Они пытаются постоянно, — вяло отзывается Осаму. Ощущение такое, словно за ночь он с места не сдвинулся. Только два весомых изменения произошли с его внешностью: в пальцах появились какие-то документы, а на покалеченной вчера щеке — квадратик из ваты и бинтов, придерживаемый пластырем. От знакомого этим образа даже что-то тепло ёкает в груди Чуи, и он уже спокойнее приближается, выставив пакет на стол. Дазай на это бровью не ведёт. — Ты помнишь, — говорит Чуя, вдруг осознав кое-что, — как Мори-сан отправил нас на переговоры с Хикари-гуми из Осаки? Осаму коротко дёргает плечом, как бы спрашивая «допустим, и что с того?». В нём не так много реакции на вопрос, как хотелось бы. Чуя помнит слишком хорошо, каким Дазай тогда был. Кажется, ему самому едва стукнуло шестнадцать, и простор для издёвок над младшим Осаму открылся безупречный. Дазай, конечно, парировал, как мог: «ты только возрастом и можешь кичиться», «цифра не делает тебя и на йоту умнее, Чуя», «поздравляю, по собачьим меркам ты дряхлый старик». Но когда понял, что это не работает, он пошёл другим путём. Его первой и самой грандиозной подставой был момент, когда босс вызвал их обоих к себе — отправить на переговоры. Никакой дипломатии: казнь на месте за нарушение договорённости, которое Хикари-гуми себе позволили. Чуя тогда снял шляпу, коротко поклонился и вздохнул, стоило Мори поинтересоваться, почему Дазай на обрисовку миссии не явился. — Придурок сказал, цитирую, «у меня есть важные дела». Кстати, — ответил Чуя и положил на стол Огаю небольшую чёрную коробку. На вопрос о том, что внутри, замялся. Дазай сунул ему в руки это, предупредив только, чтобы сам Чуя ни в коем случае не вскрывал её. Мол, Мори-сан и сам в курсе содержимого, всё суперсекретно. И поскольку Чуя был слишком ответственным, он оставил молча коробку на столе и удалился с поклоном. В коробке был самооткрывающийся баллон со слезоточивым газом. — Я помню это, — спокойно произносит этот Дазай, не отводя взгляда от бумаг в своих руках. — И что теперь? Ты пришёл мне отомстить, положив в пакет баллон? — Было бы слишком просто с моей стороны. Ты недооцениваешь приложенные усилия. Осаму не отвечает и не реагирует, даже когда Чуя обходит его со спины и перехватывает из-под стола небольшой пульт. Кнопка на нём всего одна — отвечает и за запуск, и за отмену. А подключено всё управление к шкафу за креслом Мори, присвоенного Осаму. Чуя не сдерживает ухмылки, когда понимает, что ничего не изменилось: Дазай не стал трогать плазменный экран, спрятанный за раздвигающимися полками. — Что бы ты ни придумал, я не собираюсь в этом участвовать. У меня работа, — Дазай коротко взмахивает бумагами в своих руках и продолжает всматриваться в плеяду иероглифов. — Ты мешаешь. — Не в твоих ли интересах, — невозмутимо парирует Чуя, возясь со шнурами для подключения, — дать мне то, что я хочу, и выпроводить отсюда нахуй? Осаму после этого шевелится всё-таки и поворачивает голову, чтобы посмотреть в экран, где светится окно загрузки. Приставка, пристроенная на полку, мигает и тихо жужжит, считывая диск. — Ты… хочешь играть в «Теккен»? — спрашивает Дазай негромко. Чуя, повернувшийся лицом к экрану и медитирующий на линию загрузки, кивает. — Тебе сколько лет? — А тебе, раз кому-то приходится тебя с ложки кормить и спать укладывать? — Чуя. — Это моё условие, Дазай, — когда игра выводит стартовый экран и приветствует в новой сессии, Чуя протягивает один из подключённых контроллеров ему и коротко дёргает рукой. Вместе с этим — ищет в чуть нахмуренных бровях и поджатых губах признаки эмоций. И, кажется, находит что-то похожее на удивление. — Ты либо играешь со мной, либо я ухожу в кабинет и сижу там, пока ты не приползёшь самостоятельно. Осаму смотрит на геймпад в ладони Чуи как на личного врага: с холодным величием и скепсисом. Потом поднимает взгляд, чтобы одарить ледяной волной и самого Чую. Дёргает вновь единственно открытым глазом. — Если я это сделаю, ты поцелуешь меня и уйдёшь? — спрашивает он устало и так обречённо, как будто его вывели на плаху без предварительного соглашения. — Зависит от того, как будешь играть. Чуя не сдерживается от победной усмешки, когда Дазай всё же принимает из его рук контроллер. Это не было на самом деле оформленным планом. Просто есть и остаются, он уверен, вещи, которые не могут не отдаваться в чужой душе. Они могли часами тратить деньги в аркадах и соревноваться за всё подряд: лишнюю порцию орешков в карамели, банку пива, следующее написание отчёта, собственную честь — и последнее было единственным, что Дазай позволял себе проигрывать. «Ты меня обесчестил уже, когда вообще встал рядом. Уйди, Чуя, от тебя мокрыми собаками несёт!» Иногда они делали это на первой квартире Чуи. До того, как всё начало становиться странным, Чуя мог себе позволить пинаться и выгонять Дазая из своей обители для вида, но в итоге демоническая тушка всё равно окапывалась в крошечной гостиной. Дазай хмурился, голосил, что ему неудобно тут, а Чуя слишком рядом и слишком бесит, но как только на небольшом телевизоре запускался тогдашний «Теккен», вся его бравада стекала. Для того, кто прошлой ночью наживую дёргал ногти пленникам, в эти моменты Осаму был слишком ребёнком, и Чуе он таким нравился больше. — Зафина? — понимающе кивает Чуя, когда этот Дазай с непонятным лицом выбирает себе красавицу-ассасина. — Опять? — Это тактика, — не глядя в его сторону отвечает Осаму и мнёт в пальцах контроллер, будто пытается его сломать. — Зачем мне использовать другую, если эта отточена? Тем более не тебе об этом говорить. Ты всегда Хварана выбираешь. — Потому что он лучший в своих приёмах! — Потому что он рыжий, жил в трущобах и водит байк, — Дазай поворачивает к нему голову, и вдруг в самых кончиках его губ появляется что-то похожее на улыбку. — И ты думаешь, что тебя это роднит с ним, хотя в Хваране роста на двух Чуй хватит. Это первый раз, когда он шутит в этом мире про рост — и шутит вообще. Удивительно, как это заставляет Чую осоловело моргнуть и зависнуть, глядя на приподнятый в слабой усмешке рот. Она совсем слабая, тусклая, но она там — оттягивает припыленные губы и делает смертельно уставшее, бледное лицо Дазая чуть-чуть больше похожим на такой далёкий, но запомнившийся образ. — Всё? Наигрался? — вдруг говорят эти губы. — Чего? — Чуя встряхивается, хмурится и поворачивается к экрану, где его Хваран лежит на земле, а Зафина делает победный взмах кулаком. — Что?! Как?! — Меньше отвлекаться надо. — Не считается, — Чуя толкает ладонью плечо в чёрном пальто и усаживается на край стола, сжимая свой геймпад. — Вот теперь реально играем. На желание. — Я попрошу тебя уйти, ты же знаешь, — в голосе Дазая появляется чуть более живая и лёгкая снисходительность, будто он обращается к щенку спаниеля, пописавшему в его туфли. — Да хрена с два я проиграю! Он проигрывает и смотрит на Хварана с осуждением. Переводит взгляд на Дазая, который невозмутимо поглаживает подушечками пальцев кнопки на контроллере, а потом отвечает Чуе глазами и отчётливо произносит: — Я хочу, чтобы ты ушёл, Чуя. «Сукин сын!». Несколько секунд Чуя смотрит на него — зло и хмуро. Улыбка уже пропала с губ Дазая, и он снова выглядит чудовищно больным и усталым. Растекается в своём кресле, как болотная тина, откладывает в сторону геймпад. Не берёт в руки документы, в ожидании сверля Чую взглядом. «Я хочу, чтобы ты нахрен свалил из моей квартиры!» «Да как скажешь, Чуя: в отличие от тебя — я уважаю наши пари.» О… Чуя моргает, вдруг вспомнив это. Тогда Дазай сделал это. Просто по-своему. — Да как скажешь, — с дрожащим ехидством отзывается Чуя и спрыгивает со стола, демонстративно направляясь в сторону спальни. Дазай вслед ему ничего не говорит, но, когда Накахара громко хлопает дверью, а через секунду открывает её и возвращается в кабинет, на белом, как снег, лице проступает искреннее удивление. — Вот. Я ушёл, как ты и просил. Чётче формулируй желания, придурок. — Ты… Это жульничество! — Осаму встряхивает головой и подаётся вперёд. В глубине его тёмного глаза вспыхивает возмущение. — Я не это имел в виду! — А откуда мне знать, что ты имеешь в виду, а что нет? — игнорируя его возгласы и учащённое дыхание, полное раздражения, Чуя вновь устраивается на столе и подбирает свой контроллер, кивая на экран. — Погнали в следующий раунд. В его груди наконец-то пузырится не топкой смолой, а этими щекочущими газировками с химозным привкусом, которыми они с Дазаем упивались до сахарной лихорадки. И когда этот Осаму бормочет «ты ещё более невыносимый, чем я думал» и берёт геймпад в бледные пальцы, Чуя смеётся. Они играют ещё несколько раундов, и когда Осаму после череды проигрышей наконец-то побеждает и требует поцеловать его, Чуя только фыркает. Он наклоняется над пространством между ними и быстро касается губами тёмной макушки, осознавая, что волосы у Дазая даже здесь всё такие же мягкие. А ещё он правда умеет кипеть от раздражения, поняв, что снова неверно сформулировал свой запрос. Один раз их едва не прерывают в середине матча. Кто-то коротко стучится в дверь, но прежде, чем Дазай успевает обернуться, Чуя громко заявляет: — Он занят, зайдите позже! С той стороны коридора тут же раздаются очень быстрые и нервные шаги: голос начальника охраны, наполненный нетерпением, со стороны явно кажется чертовски угрожающим. — Ты роняешь мой авторитет и мешаешь работать, — не отвлекаясь от экрана, где Зафина пытается выйти из захвата Хварана, говорит Дазай. — Было бы что ронять, скумбрия. — Слизняк. Чуя так и не озвучивает своих выигранных желаний, и по лицу Дазая теперь видно, что он бывает очень недовольным. Алый шарф, лежащий на его плечах, чёрные одежды, нездоровая бледность и лопнувшие капилляры в глазах — он по-прежнему вызывает отторжение и болезненно-тугую тяжесть в груди. Но он смотрит Чуе вслед и издаёт этот тихий звук: раздражённое урчание, как делал всякий раз, стоило им юным столкнуться лбами. То было другое время. Однако внутри себя Чуя ощущает, что хотел бы его немного вернуть. Пусть не так, но где-нибудь в квартире большей, чем та самая, и чтобы Дазай точно так же ворчал в его сторону, как обиженный взрослыми ребёнок. Через несколько часов, когда Чуя поднимается из своего кабинета по потайной лестнице выше с пакетом в руках и картонной подставкой под стаканчики, Дазай так и сидит дальше за своим столом. В этот раз не с бумагами — перед экраном небольшого ноутбука, свет которого делает его лицо призрачно-голубым. Экран за шкафом вновь скрыт, приставки нигде не видно, но Чуя готов поклясться, что одна из дверцей чуть приоткрыта из-за того, как пережимает торчащий проводок. — Я занят, — не глядя в его сторону, говорит Осаму и, не моргнув ни разу, продолжает смотреть в ноутбук, двигая пальцем по тачпаду. — Сейчас не лучшее время. — Порт не развалится, если ты отвлечёшься на полчаса, — Чуя игнорирует горестный вздох, когда с хрустом и тихим звоном опускает наполненный пакет из комбини прямо на стол. — Ты сослал Мори, но так и не научился у него самому главному. Он вон мог сутками Элизу переодевать, и всё равно как-то успевал всё делать. — Это хотя бы было его желанием, а развлекать тебя, вторгшегося в мой мир, мало похоже на отдых, — Осаму поднимает голову и кивает хмуро на свёрток. — Что теперь? Браслеты дружбы? Скрапбукинг? — Сперва это. Он наслаждается этим и улыбается сам себе, когда Дазай в искреннем недоумении смотрит на два высоких белых стакана в подставке, которую Чуя протягивает ему. Свет экрана кладёт на его лицо искажённые тени, и они двигаются только сильнее, стоит Осаму изобразить бровями и губами немой вопрос. Выходит немного сковано, но это… это лучше. — Два молочных коктейля. С трубочкой. — Зачем? — А тебе нужен повод? Под его внимательным, весёлым взглядом Дазай с мрачным подозрением вытягивает из подставки первый стакан, из которого торчит пластиковая трубочка в радужную полоску. Рассматривает её, крутит, собирает пальцами капли конденсата, стекающего к его ладони бликующими полосками. И подносит к бледным губам край трубочки, чтобы со звучным бульканьем втянуть в рот молочный коктейль. Чуя его не трогает. Сидит в кресле рядом и просто наблюдает, как Осаму, присмирев, вновь таращится в свой ноутбук и постоянно прикладывается к стакану. В кабинете теперь не тихо: слышны шумные глотки, то, как смесь сливок, мороженого и топпинга прокатывается вверх из стакана. Дазай в своей работе больше не кажется безмолвным манекеном: он щурится, раздувает крылья носа, когда натыкается на что-то нелицеприятное, постукивает коротко пальцем по тачпаду, раздумывая. Шевелится, двигается, чуть меняет позу и всё цедит первый коктейль. Когда заканчивает, сперва моргает осоловело и смотрит растерянно на пустой стакан. А затем, вдруг тихо фыркнув, переставляет трубочку во второй и пьёт уже из него. «Интересно, — думает Чуя, чуть заворожённый этой картиной, — а мелкий ублюдок тоже так тащился по этим коктейлям, просто я этого не знал?» Он делает себе обязательную к исполнению пометку в голове: спросить. Теперь он может это сделать — вернуться и напрямую спросить. Без каких-то игр разума, без лишних склок задать вопрос: «эй, Дазай, а тебе правда так нравятся молочные коктейли?». Он почему-то уверен, что получит не менее яркую эмоцию, чем та, что наконец-то проявилась на осунувшемся лице этого Осаму: удивлённо-радостную. — А теперь, — говорит Чуя с тёплой ухмылкой и со шлепком закрывает крышку ноутбука, едва не прищемив ею пальцы Дазая, — основное блюдо. Осаму, только отставив в сторону пустой стакан, осекается. У него чуть заметно дёргается плечо и открытая бровь, а губы, только что прикушенные в задумчивости, сжимаются плотнее. Он смотрит на пакет на столе с тяжёлой усталостью и коротко качает головой. — Я… — Там не жратва. Ну, почти, — поняв причину смены эмоций, добавляет Чуя и извлекает из пакета сперва спайку из шести банок пива, а потом хрустящие чипсы, орехи в карамели и два длинных, ярко-зелёных «червячка» в кислой обсыпке. — Перекус. «Если ты не прекратишь это дерьмо, я попрошу Мори-сана заливать в тебя питательный раствор через трубочку!» В лазарете тогда звучал только его голос. Было светло, пахло спиртом и выстиранным с хлоркой постельным бельём. Чуя мял в пальцах край своего бордового кардигана — изо всех сил сдерживался, чтобы не ударить наотмашь лицо, приобретшее мертвецкую бледность. Дазай никогда не выглядел полным сил, но тогда Чуя впервые понял: оказывается, у Осаму есть щёки. Такие, чуть пухлые, округлые, юные. И большие-большие карие глаза, которые ему так долго до этого казались глубокими колодцами со стоячей водой и паростками гнилых вьюнков. Он осознал, что с Дазаем что-то не так, только когда увидел его на больничной постели. Между скрытых бинтами предплечий терялся конец трубки катетера, рядом тихо падали в колбу капли физраствора. Пропали щёки и большие глаза, остались только впалые, худые, заострённые скулы с серыми тенями, залёгшими снизу, и пустой взгляд из-под полупрозрачных, как у земноводного, век. Он перестал есть просто потому, что не хотел — так тогда пояснил Мори, и Чуя не понял этого. Разве так бывает? Спустя годы осознал: да, бывает. Примерно в тот момент, когда в глотку не лезло ничего, кроме вина, а связь обрывалась, не дойдя до гудков — «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Но в тот момент, когда Дазая выпустили из лазарета, Чуя сделал так, как сумел. И сейчас тоже делает, когда распаковывает вредные снеки, толкает орехи к Дазаю, а себе берёт чипсы. — Я не пью пиво, — замечает негромко Осаму. Чуя коротко кивает ему поощрительно, когда подушечки белых пальцев подкатывают фундук в слое карамели по столу, а потом подбирают его и подносят к сухим губам. Дазай жуёт орех медленно и вдумчиво, после чего гулко сглатывает и добавляет: — Ты ведь не отстанешь? — Нет. — Ладно. Он, к удивлению Чуи, соглашается быстро и больше не возникает, когда Чуя вскрывает шипящую жестянку и протягивает ему. В ладони Дазая она почему-то кажется такой большой и блестящей, что сам он теряется на фоне банки. А потом становится немного легче, и мысли больше не тягучие и липкие, потому что Осаму делает так, как и когда-то давно: вместо того, чтобы отпить сразу, тянется губами к поползшей пене и громко её сёрбает с самого края, оставляя вокруг рта белый след. — Усы, — говорит ему Чуя в надежде, что его поймут. Помолчав несколько мгновений и подобрав из пачки ещё два ореха, Дазай, не глядя в его сторону, с едва слышимым смешком вздыхает. — Хироцу-сан. — Сигареты. — Чуя. — Что? — Это не вопрос, — отпив из банки пива и коротко облизнув губы, говорит Осаму. — Это ассоциация. Сигареты — это Чуя. — А… Тогда, наверное, шляпа? — Безвкусица. Дазай правда его понимает верно. И пьёт дешёвое пиво из спайки, купленной в комбини за углом, ест совершенно не полезные орехи, всё быстрее тягая их из пачки и закидывая горстями в рот. Он говорит свои ассоциации в ответ на слова Чуи, закатывает глаза, когда считает ответы глупыми, фыркает, когда ещё более дурными, чем предыдущие. В какой-то момент даже тускло, но искренне улыбается. Его осунувшиеся щёки слабо розовеют румянцем от выпитого: истощённый организм пьянеет быстрее обычного даже с такой мелочи, как «Кирин». Но по-настоящему Чую отпускает, когда Осаму, не отвлекаясь от их игры, стаскивает с себя красный шарф и кладёт его на стол, чтобы следом выпутаться из рукавов тяжёлого пальто. Он такой же, как когда-то и был. Не полностью, но так близко. Чуя мог бы отдать ему этот поцелуй и забрать свой, сделав всем жизнь немного проще. Но мыслями он возвращается на шаг обратно, где другой Накахара сделал так, как проще и вернее, оставив после себя две покорёженные жизни. Чуя не знает, смогла бы местная его версия пойти против ставших однозначными приказов и сделать нечто подобное: просто пить в этом кабинете, выбирать всё тех же героев в «Теккене», есть чипсы и орехи. Говорить на «рыба» «Дазай» и улыбаться, когда на «солнце» ему снова отвечают «Чуя», пояснив, что оно такое же раздражающе яркое и вызывает щекотку в носу. Может быть, и нет, может, и не сделал бы всего этого здешний Накахара. Но когда придётся уйти, Чуя хочет знать, что напомнил хотя бы Осаму: когда-то они были очень близки. И это было прекрасное время. Они играют так долго, но даже этого не замечают. В запаянной защитным слоем комнате нет внешнего света, и неизвестно, насколько глубока ночь. Для Чуи она наступает, когда Дазай тянется снова к спайке за следующей банкой и дёргает пальцами, обнаружив только пустую упаковку. Прежде, чем он растерянно затухнет, Чуя выбирается из кресла, едва не запутавшись в ногах: он и сам ничего не ел весь день, и чипсы ни капли не насытили организм, поэтому от слабого алкоголя ведёт как от пары бокалов вина. Удержавшись, он хлопает ладонью по столу, пустив оставленную вчера трещину дальше. — Хочешь хуйню сделать? — Какую? — медленно моргнув, спрашивает Дазай. Не возражает, а сразу реагирует, и пальто с шарфом не подбирает, когда Чуя перехватывает его потеплевшие пальцы в свои и вытаскивает за собой. — Куда ты так тащишь, ну… — Хуйню делать, я же сказал! Осаму громко и шумно дышит, не выдёргивая из чужой хватки ладони, шатается чуть в стороны и едва не слетает по ступеням потайной лестницы вниз, когда Чуя выводит их обоих сперва в свой кабинет, а потом наружу — в тёмный и длинный коридор, залитый лунным сиянием. Тут нет изоляции пуленепробиваемых щитков, и из окон открывается невероятный вид на ночную Йокогаму, утопленную в свете фонарей и рекламных баннеров. Чуя ничего не говорит, когда Дазай, сжав его руку, замедляет шаг, а потом и вовсе останавливается. Пока сам Осаму с каким-то изумлённым, пьяным восхищением смотрит туда, где в полосе Ооки теряются золотые отсветы, сам Чуя не отрывает глаз от него. Никаких шарфов. Никаких пальто и чёрных-чёрных кабинетов. Дазай возле него знакомый и очень-очень красивый в своих заново проснувшихся чувствах. Есть в нём сейчас что-то очень грустное и меланхоличное, но Чуя о большем не просит. «Как же ты довёл себя до этого…». Только когда Дазай отмирает и смотрит на него в ответ, Чуя отворачивается: перехватывает их сцепленные пальцы крепче и ведёт за собой к лифтам, а потом выталкивает запнувшегося о собственные длинные ноги Осаму в широкое пустое пространство — зону аналитического отдела. — И зачем? — спрашивает Дазай тихо, хотя их никто не услышит: поздней ночью эта часть штаба не работает. — Что ты задумал? — Не я, а мы, — так же негромко отзывается Чуя и улыбается своим воспоминаниям. Нет, даже не им: нынешней реальности. Тогда он был слишком подозревающим, сонным, недовольным, потому что точно так же Дазай вытащил его из постели одной ночью и увёл за собой на этот этаж. Теперь же всё ощущается иначе: немного полнее, немного… теплее, что ли. Больше Дазай не задаёт никаких вопросов. Ни когда они в четыре руки рисуют на магнитных досках непотребщину, стерев наверняка важные числа, ни когда заворачивают грязными пальцами землю из цветочных кадок в бумагу, оставляя её на столах. Чую шатает и дёргает от глухого смеха, когда совсем лёгкий и сидящий на его плечах пьяный Дазай старательно выкручивает лампочки под потолком, а другие — закрашивает маркерами. — Я тебя ненавижу, — сообщает хрипло Осаму, когда его опускают назад на пол и удерживают за плечо, чтобы не навернулся. Он внезапно хихикает очень нетрезво и добавляет: — Я же потом сам и буду из бюджета выделять деньги на то, чтобы тут всё убрали. — А ты не думай про это, — смешливо фыркает Чуя и, качнувшись, тычется в его вспотевший лоб своим. Между ними повисает тяжёлая от запаха выпитого пива и съеденных снеков дымка. — Ты думай про то, что у нас ещё куча ебучих этажей. В зоне отдела обеспечения они едва не сносят собой несколько шкафов, когда он толкает Дазая в кресло и запускает его вперёд по проходу одним толчком. Усиленный гравитацией снаряд с тонко, непривычно высоко взвизгнувшим Осаму преодолевает всё расстояние до противоположной стены, почти сшибает по дороге пластиковые мусорные корзины. — Чуя, ты идиот! — орут ему с другого конца огромного пространства, и Чуя заходится в хохоте, давясь слезами смеха, когда злой, но улыбающийся ему в ответ Дазай перебирает ногами по полу, отказавшись вообще вставать с кресла. Они спускаются всё ниже и ниже, хватаются друг за друга, и в один момент Чуя забывает о том, где он. Становится неважно, о чём он думал с самого начала, то, что штаб утоплен в хитросплетениях чужих планов и крови, что на столе в кабинете сверху до сих пор лежит ядовитой змеёй алый шарф и валяется скомканное, всё ещё давящее на худые плечи пальто. Что где-то там, в далёком мире, он поступал точно так же с прекрасной в своей печали Осаму, давясь «сложными чувствами» и желая больше никогда их не испытывать. Сейчас он чувствует так много, и это как искупление, как попытка попросить прощения за всё, чего не сделал однажды. Он может только двигаться вперёд, когда вернётся, но, пока он здесь, Чуя делает шаги назад и ломает те остатки кирпичиков в стене, которые не сумеет убрать Дазай. Дазай. Улыбающийся ему, хрипло ворчащий, петляющий среди тёмных этажей со всё новыми идеями Дазай, которого хотелось сжать руками и притиснуть к себе, умоляя его больше никогда не забывать о том, что даже в таких мирах, там, где его изолированный короб утоплен в темноте, есть что-то хорошее. Есть они, а значит — должно быть всё остальное. — А куда?.. — невнятно спрашивает задыхающийся Чуя, когда Осаму сам толкает его в лифт и с нажимом упирается ладонью в неподписанную никак кнопку. — А… Крыша? — Ага, — убрав за ухо мокрые от пота волосы, кивает Дазай и вздыхает. — Крыша. Впервые за время нахождения в этом мире Чуя вдыхает полной грудью только тогда, когда ступает на вертолётную площадку. Над их головами — иссиня-чёрное море, настолько бесконечное и невероятное в своей сияющей звёздами пустоте, что голову кружит сильнее любого алкоголя. Прохладный ветер врезается в тело Чуи, стоит только сделать шаг вперёд, придерживая шляпу. Здесь наконец-то слышно далёкий шум города. Здесь сердце наполняется такой нужной прохладой и спокойствием после многочисленных комнат и коридоров, в которых они сотворили беспредел. Здесь они когда-то ссорились в пух и прах из-за безумных глупостей. «Если Чуя готовит себе чёртов карааге, то не надо в него класть лимон!» «Когда-нибудь ты научишься понимать человеческий язык и прекратишь тявкать по-собачьи, если я прошу тебя вести себя прилично!» «Чуя. Ты идиот. До тебя не доходит совершенно простых вещей!» Он готовил на двоих, но Дазай всё равно ел из его контейнера, когда наконец-то перестал скатываться в анорексию. Давился этим чёртовым лимоном, возмущался, проклинал и ел дальше, игнорируя полную другого карааге тарелку. Как бы Чуя себя ни вёл, он и дальше играл в кинолога и учил его ебаным собачьим командам. О простых вещах он не говорил больше, но теперь стало ясно, почему. Чуя смотрит вслед удаляющейся вперёд, всё ближе к парапету спине в чёрном. Ветер треплет полы чужого пиджака, срывает в сторону длинную полосу бинта, когда Дазай трёт лицо и выпускает из пальцев марлевую ленту, унесённую куда-то далеко и дальше с крыши. Он всё идёт и идёт туда, где за краем начинается золотой город, а выше него — звёзды. Ноги сами отталкиваются от бетона прежде, чем Чуя понимает, почему спокойствие в сердце и веселье сменилось тревожным, неправильным чувством. В несколько быстрых шагов он преодолевает всё расстояние между ними и вытягивает вперёд пальцы, отчаянно и сильно схватившись за гладкую ткань и потянув за неё на себя. С губ Дазая не срывается никакого звука, когда они вдвоём катятся по бетону крыши, больно ударяясь коленями и локтями о поверхность, пока пальцы в перчатках не вжимают острые плечи в крышу, а Чуя не нависает сверху, глотая слоги на резком: — Ты куда попёрся, блять? Я тебе не разрешал! Его расплётшиеся волосы ниспадают по скулам и немного — шее, щекочут кожу, но Чуя даже не ощущает этого. Он чувствует только, как сильно заколотилось сердце, грозящее вырваться из груди, когда он посмотрел сверху вниз на покрытое маской лицо. Пыль и холод, безучастность, пустой взгляд в никуда, где скрадываются все возможные звёзды. Дазай слабо моргает. Потом ещё раз. Сосредотачивает косящие глаза на Чуе и дёргает краем губ. — А как же двойное самоубийство? — В жопу себе его засунь, идиот, — сжав напоследок сильнее его плечи, отрезает Чуя и скатывается вбок, чтобы лечь рядом. — Ты меня бесишь. — Ты меня тоже. Под спиной очень холодно и плоско: настолько, что позвоночник протестующе тянет болью, когда Чуя пытается устроиться хоть немного удобнее. Сползшая с волос шляпа остаётся где-то сзади: он смотрит наверх и присвистывает. Вот отсюда звёзды видно даже лучше. Их не оттеняют городские пейзажи, а шумный ветер не пытается сбить тебя с ног. Его перебросы никогда не были такими… живыми и полными. Они были полны вспышек в темноте, наверное, так и ощущалось перемещение среди бесчисленных книжных миров, которых он прошёл так много, что мог бы успеть забыть, а каково это: быть дома. Но Чуя не забывает, не смог бы. Потому что так уже было однажды, и точно так же сейчас к нему слева прижимается рука Дазая, который молчит и точно так же — заворожённо и задумчиво — глядит в чёрную бескрайность над ними. В ушах шелестит ветер, а губы сами раскрываются, когда Чуя, всё ещё слишком нетрезвый, чтобы думать, произносит: — Что с тобой случилось? Ты ведь… можешь всё ещё вот так, как вчера и сегодня. Улыбаться. Злиться. Получать удовольствие от этих идиотских маленьких вещей. Ты такой же, каким я тебя помню. Почему всё… — Чуя. Он осекается и глотает вдруг ставшую кислой слюну, медленно повернув голову. Бледный лунный свет оглаживает лицо Дазая и делает его потусторонним, мистическим. Только слабый румянец продолжает гореть на высоких скулах и перетекает к забинтованной шее. — Что? — тихо спрашивает Чуя и задерживает дыхание, когда Дазай кладёт свою голову набок, чтобы смотреть на него. В его глазах теряются и заново возникают какие-то непонятные чувства. Настолько быстро и так много, что в них можно потеряться и не выбраться. Это радость или грусть? Вина или гордость? Желание или отторжение? Или всё сразу? Чуя пытается понять и думает, что, возможно, где-то поступил неправильно. Ему перестаёт быть весело. Ему странно душит горло и хочется взвиться, растерянно и рефлекторно ударив наотмашь ладонью по чужой щеке, чтобы привести в порядок. Они оба не в порядке, и Чуя не знает, кто больше: он сам, пытавшийся так отчаянно закопаться и спасти каждого из встреченных, или этот Дазай, который с самого начала просил — не нужно. Ты сделаешь только хуже. — Ничего, — почти одними губами отвечает Дазай и улыбается: вновь сковано, но честно, пусть в его глазах и нет ничего, кроме смеси из самых глубоких эмоций. — А расскажи про вселенные. В какой тебе понравилось больше всего? Ох. — Мне… не миры нравятся. Я про них не так много думаю. — А о чём тогда? — спрашивает Осаму так негромко, что шелест ветра украл бы его слова, не лежи он настолько близко. О чём он думал? О том, что однажды воспринял всё как дурацкую шутку. Что попытался хитростью забрать поцелуй и уйти. Что впервые задумался о том, как было холодно в Цитадели Мёртвых. Что осознал, как легко и быстро можно всё потерять. Что «сложные чувства» никогда не были сложными и им было название. Что за масками скрываются принятые решения. Что можно быть ближе, чем когда-либо, сплетясь на мятой постели и сгорая от желания. Что одиночество всегда было их главным врагом. Что в самые отчаянные и ужасные времена не получится отпустить и отвернуться. Что не всегда рациональное — правильно. — О нас, — честно и тихо отвечает Чуя и поворачивает голову, чтобы снова увидеть звёзды. Их столько же, сколько собственных мыслей и обоюдных эмоций. — Я как-то раз понял, что не сделал для тебя кое-что важное. Чем-то… Чем-то всё сейчас напоминает мне об этом. И он начинает рассказывать. Не так, как в первый раз — отрывисто и коротко, по делу, объясняя и собирая с пола вещи, которые его заставили снять. Чуть больше — и совсем не про судьбы миров, на самом деле. Немного про лисьи хвосты с белоснежным мехом, немного про подставное воровство и кошку по имени Порча. Про плюшевого краба и знаменитый Винстон Блю. Он не хочет говорить ни о балансирующем теле над пропастью, ни о белых гробах и дрожащих возле кожи лезвиях. Это не история про то, что он узнал: больше сказка про то, как бывает иногда хорошо и интересно в жизни — так же, как было сейчас, пока они неслись через тёмные офисы и искали маркеры, чтобы попытаться разрисовать друг другу лица. — Я, — задохнувшись в один момент и захрипев пересохшим горлом, говорит Чуя небу, — не то чтобы хоть раз просил их всех о чём-то. Как-то знаешь, было бы нагло с моей стороны: я и так жизни всем там попортил неплохо. Но я… Чёрт, Дазай. Я правда тебя хочу попросить не забыва… Дазай? Он поворачивается, когда его прерывают тихим, на грани слышимости, но глубоким сопением. Чуя немного удивлённо и растерянно смотрит на то, как под расплывшейся щекой лежит бледная ладонь с поджимающимися пальцами. Веки Осаму плотно сомкнуты, крылья носа расправляются на глубоком дыхании, пока он, безмятежно приоткрыв чуть розоватые губы, спит на холодной крыше под мириадами звёзд. Мышцы в руках напрягаются и натягиваются, перекатываясь под кожей, когда Чуя как можно бережнее поднимает его и медленно идёт к двери, ведущей с крыши на лестницу, а оттуда — в лифт. Дазай в его руках не шевелится, но продолжает негромко дышать. Тёмная макушка свешивается за лежащий под ней локоть и качается на каждом шаге, который Чуя делает по тёмному штабу. Здесь сейчас спят все, кроме дежурящей в ночную смену охраны. В зонах нескольких этажей полный раздрай, такой же, как на сердце, где стало тяжело и странно. Подниматься по винтовой лестнице сейчас было бы непросто, и Чуя не делает этого. Толкает плечом дверь из своего кабинета в небольшую, но гораздо более обжитую спальню. Дело, на самом деле, было и не в подъёме, понимает он, когда кладёт заворочавшегося Осаму на светлые простыни и огибает кровать, расстёгивая пуговицы на рубашке. Дело не в лестнице, конечно, и он устал себе врать. Дело в том, что там, наверху, только пыль, холод и темнота. А здесь, сквозь окно, проникает немного лунного блеска, здесь пахнет сигаретами, терпким одеколоном и попыткой создавать уют. Пока Дазай не надел снова проклятый шарф и вновь не перестал закрывать глаза дольше, чем нужно, чтобы моргнуть, Чуя не хочет ничего знать о кабинете босса Портовой мафии. Его план был прост и изначально — злобен. Доказать, что за придуманными планами Дазая есть немного жизни, которую он упускает. Впервые за миры не научиться у него, а научить самому, подсказывая: «ты упускаешь так много». Мог бы — потратил бы на это годы. Недостаток времени душит его и вытягивает последние силы. Было так хорошо сегодня. Он хочет надеяться, что получилось. Очень хочет верить в Дазая и местного Накахару, которые должны вспомнить, какими они были. Чтобы не случилось целых лет и канувшего в забытье времени. Чуя думает об этом, когда перекатывается по постели и вжимается холодным кончиком носа куда-то в тёплые и мягкие пряди волос, глубоко вдыхая. Ладонь сама поднимается выше, находит узкую грудную клетку, в которой медленно и спокойно бьётся живое, чувствующее сердце. Наверное, это правда хорошо. То, что здесь и у себя он не видит снов. Когда глаза снова открываются, сперва непонятно, сколько прошло… Часов? Минут? В спальне светло не по-дневному: горит стоящий возле небольшого кресла торшер, к которому Чуя поворачивается, сонно моргая. — Что ты делаешь? — хрипло спрашивает он, проморгавшись и сосредоточив взгляд на фигуре в углу. Поджавший под себя ноги Осаму неловко дёргает плечом и чешет кончиком ручки висок. Приподнимает лист бумаги, который положил себе на колени и коротко им взмахивает. На просвет видно, что часть его исписана с обратной стороны мелким почерком. — Пишу, — тихо отвечает Дазай и опускает глаза вниз. Ручка в его пальцах слабо подрагивает, когда он добавляет сипло: — Я… Кажется, кое-что понял. Но представь себе, Чуя. Сомневаюсь, что смогу сказать вслух. Чуя приподнимается на локтях и трёт заспанное лицо ладонью в неснятой перчатке. Жмурится от того, как свет торшера полосит по краям и дробится. Зато очень аккуратно и мягко спадает на тёмные завивающиеся волосы, окрашивая их… да, снова в цвет растопленного шоколада. Дазаю — всем им — идёт быть таким. Немного более искренним и тихим. — Кому письмо? Осаму улыбается самым краем губ и вздыхает задумчиво. Хмурит брови на написанное. У него очень живая и подвижная мимика, от которой Чуе становится немного легче дышать, а заново дрогнувшая в лёгких тревога после пробуждения в пустой постели отпускает. — Тебе. Ну… Не тебе самому, а Чуе, который отсюда. — О… — он понимающе вздыхает и отвечает на улыбку своей осторожной. — И как, получается? Острые плечи в чёрном пиджаке вновь приподнимаются, выражая сомнение. Нервно качнувшие ручку пальцы дёргаются от беспокойства. Губы поджимаются и расслабляются в задумчивости. Как много в нём сейчас эмоций. — Наверное? — с вопросительной интонацией отзывается Осаму и вновь смотрит в свой лист. Делает несколько быстрых движений рукой, выводя какие-то слова. — Думаешь, он поймёт, что я тут пытаюсь наскрести? — Хах. Смотря как напишешь. Но ты попытайся хоть как-нибудь. У тебя получится, если ты правда искренне это делаешь. Ненадолго, но в спальне становится совсем тихо. Только тихо шуршит бумага, которую Дазай медленно заполняет всё новыми и новыми строчками. Чуя наблюдает за ним из-под встрёпанной чёлки. Думает о том, что, возможно, не всё так и плохо. Он сомневался с самого начала и делает это до сих пор: когда при первой встрече Осаму так сильно напомнил ему проклятого богом мертвеца с вечной жизнью, не было никакой надежды, что выйдет достучаться. И оказывается, что всё же чуть-чуть получилось. Это не гарантия того, что всё станет лучше. Но Чуя знает, как Дазай умеет бороться за то, что ему важно. — Закончил? — спрашивает он, когда тот откладывает на кресло и бумагу, и ручку, а затем поднимается и делает два шага к постели. — И что теперь? Осаму сперва не отвечает. Замирает на несколько мгновений возле кровати, а потом садится на самый её край и смотрит Чуе в глаза. Он собой загораживает свет от торшера, и мерцающий бледно-жёлтый ореол очерчивает его фигуру по краям. Во тьме теряется блеск карей радужки, бледность усталого лица и полосы бинтов на шее. Только слышно голос, который искренне и отчего-то очень грустно говорит: — Спасибо. Правда спасибо. Это ожидаемо. Чуя не удивляется, что после этих слов Дазая мягко качает вперёд, и он наклоняется сверху, обнимая ладонью мягкое лицо. Его пальцы кажутся теплее, чем в первый раз. Пусть тогда Чуя был полностью обнажён, в этом прикосновении интимности намного больше. И в том, как его губы ласкает коротким, сбившимся выдохом, тоже. Он очень сильно хочет верить и совсем по-детски желает, как когда-то, схватиться мизинцами. «Клянусь, что положу больше уродцев с пушками, чем ты!» «Клянусь, что не проиграю тебе в этот раз!» «Клянусь, что до конца своей жизни буду ненавидеть тебя сильнее всего на свете!» — У меня осталось желание, которое я выиграл вчера, — подняв руку, Чуя вплетается во вьющиеся пряди пальцами и осторожно удерживает за них, не давая Дазаю наклониться ниже. Тот моргает и застывает, и во тьме непонятно, что именно выражают в этот момент его глаза. — Пообещай мне, что с тобой всё будет хорошо. Он правда хочет верить в письмо и пьяные улыбки. В шипящее пиво и карамельные крошки на столе. В броское «К.О.» на игровом экране и тёплые пальцы в его ладони. Он не хочет верить в алый шарф и чёрное пальто. В кабинет. В узкий и скользкий парапет на крыше, за которым — десятки метров вниз и дальше без возможности вернуться. После всего Чуя верит в тихое «обещаю». И в поцелуй, который теперь ощущается правильно. Так мягко и влажно, с едва-едва заметным скольжением кончика языка по нежной коже, с выдохом в его раскрывшиеся губы, которыми Чуя тянется в ответ и задыхается. Проваливается дальше и дальше в пустоту между вселенными, из последних сил вцепившись в тёмные волосы, пока не обмякает рука. Чуя не может слышать, что после этого кровать тихо скрипит, когда Дазай поднимается и поворачивается вновь к креслу. Он точно не сможет увидеть, как свет от лампочки очерчивает вновь побледневшее, покрывшееся пылью и трескающейся в самых дальних точках маской лицо. Чуя не может знать, что Дазай тяжело и устало выдыхает, скрипнув зубами и коротко сжав кулаки, подбирая лист бумаги, исписанный сверху-донизу одним единственным словом. — Прости, Чуя, — говорит он шёпотом и щёлкает колесом зажигалки, лежащей на столе рядом с пачкой сигарет и пепельницей. Ненастоящее письмо лижет край желтоватого пламени, забирая собой каждую строчку, которая теперь не имеет значения. — Есть обещания, которые приходится иногда нарушать. Надеюсь, в твоём мире тебе повезёт немного больше. Его план был прост и изначально — злобен. Понять, что Чуя пытается всеми силами вывести его на эмоции, и дать ему их, чтобы отправить из этого мира как можно дальше. У него получилось, но, возможно, не до конца. Потому что там, где до этого сидела сосущая холодная пустота, теперь режет, как шипами ядовитых роз, которые Чуя протянул через вселенные и до самого его сердца. Дазай уходит по потайной лестнице наверх, чтобы там вновь подобрать со стола алый шарф. У него остаётся четыре года, и спящий внизу глубоким сном Чуя никогда об этом не узнает.