Пятнадцать первых поцелуев

Если он когда-либо и представлял себя в отношениях, то… Ну. Он не представлял. Вообще концепция того, что ты связываешь себя с кем-то обязательствами, всегда казалась Дазаю немного спорной. Прежде всего, ты подписываешься на внимательность к чувствам человека рядом, а это весьма непросто, когда у тебя непорядок с чувствами к самому себе. Во-вторых, оказывается внезапно, что теперь ты не один в этом жизненном болоте, а с кем-то — и приходится нести долю ответственности за это. Господи, да в большей части дней своего существования Дазай сомневался, зачем вообще проснулся и какой в этом толк, а тут… ответственность. Он и за свои поступки предпочитает её не нести, потому что можно ведь продумать всё наперёд и не мучиться потом, что упустил нечто очень важное. Отношения между людьми — странная штука. Они бывают очень разными: кто-то ловит свой кайф от постоянных скандалов, швыряний посудой и ежедневного «мы расстаёмся», чтобы потом сойтись этим же вечером и предаться бурному примирению в постели. Кто-то довольствуется платонической привязанностью, и вот эта связь Дазаю всегда казалась более понятной, чем все остальные, если он вообще задумывался о связях. От некоторых пар натурально лезли глаза на лоб: они были повсюду, эти, у которых во взглядах была такая радуга, что больше они походили на сумасшедших, чем на влюблённых. Не было проблем в том, чтобы понять: остальные люди имеют своё право на, о боже, счастье и любовь. Проблема в нём самом — хотя до определённого момента не было и самих отношений, чтобы так глубоко об этом задумываться. А потом случился Чуя. — Я этого не предполагал, — говорит Дазай, обводя подушечкой пальца кромку своего шестого бокала за вечер. Он уверен, что звучит трезво и адекватно, несмотря на явные «вертолётики» в голове, но Йосано на соседнем стуле громко прыскает. — В том смысле, что… — Ты просто собирался с ним поговорить, — нараспев заканчивает за него Акико, опрокинув в себя шот ядовито-голубой дряни и икнув. — Дазай, я слышала это уже миллион раз за вечер. — Двадцать восемь. — А? — Двадцать восемь раз я это сказал, — вздыхает он и думает, насколько вообще хорошая идея — просить налить ещё. Думать в его состоянии получается не очень, поэтому Дазай всё же барабанит пальцами по стойке, безмолвно требуя ещё порцию «Чивас Регал». Его кошельку придётся несладко, может, пора перейти на что-то подешевле? — И я продолжу это делать, пока ты, дорогая, не перестанешь смеяться над моими словами. Йосано, конечно, святая женщина, но Дазай почти ненавидит её, когда Акико громко хохочет и стучит пустым стаканом по столешнице. На них тут же оборачиваются посетители бара, миловидная брюнетка в углу, которая полвечера бросала заинтересованные взгляды на Дазая, уходит, поняв, что ей ничего не светит. Дазай машинально провожает её взглядом. Не то чтобы он оценивал людей по внешности, но она довольно симпатичная. Где-то на уровне «раньше я бы предложил ей крышу или мост». «Раньше» здесь — ключевое слово, потому что, стоит только на секунду представить, как он берёт эту очаровательную маленькую ладонь в свою и утягивает за неё к краю обрыва, в голове тут же вспыхивает ало-рыжим. «Я, блять, тебе глаз на жопу натяну!» — Не кричи, голова болит. — Я ничего не говорила. — А я и не тебе, я ему, — Дазай думает, что мир вокруг довольно жесток, когда Йосано совсем не кокетливо хрюкает и утыкается виском в его плечо, пошатнувшись. — Я и раньше слышал иногда, как Чуя горланит у меня в мозгах. Знаешь, он вопит громче пожарной сирены. Но теперь я не могу его игнорировать, так неудобно. — Как романтично. — Правда? — всерьёз удивляется Дазай, повернув голову и случайно ткнувшись носом в чёрную макушку. — Расскажи мне больше о том, в какой момент вселенной злобные карликовые крики стали романтичными. Бармен, поставивший перед ним полный хайболл, — явно профессионал своего дела и наслушался за жизнь немало подобных разговоров. Безо всякого интереса он отворачивается к другому посетителю, который, на взгляд Дазая, слишком уж внимательно таращится на Йосано. Земля пухом идиоту. — Ты не можешь выбросить его из головы, — тем временем, игнорируя все невербальные знаки от посторонних, продолжает Акико. — И мы весь грёбаный вечер только и делаем, что обсуждаем Накахару и то, как он тебя поцеловал в больнице. — И на балконе у него дома. — И на балк… Что?! — она резко поднимает голову и таращится на Дазая огромными от изумления глазами. — Почему вместо этого ты мне тут сидишь и жалуешься? Вали сейчас же к нему и делайте эти свои вещи, о которых ты мечтаешь по ночам! «Мечтаешь по ночам» — довольно сильное заявление. Ни о чём таком Дазай, конечно, не мечтал. Он вообще до событий прошлой недели думал, что всё кончено и вот-вот придёт время, когда он снова будет часами сидеть на кладбище и говорить с мёртвыми. А потом Чуя посмел не только проснуться, но и сделать всё это своими губами. Дважды. И признаться ему в чувствах, от которых Дазаю стало просто жутко. Дело не в том, что он не испытывает того же. Он в целом не понимает, про какие именно эмоции вся эта ситуация. Немного гордости за себя, наверное: ух ты, оказывается, не настолько всё между ними плохо было, а значит, Дазай не такой уж мудак, каким казался сам себе. Чуть-чуть восторга: целовать Чую на его балконе, пока на их головы сыпался снег и рядом стояли бокалы с дорогущим вином, было ужасно приятно. Некоторый диссонанс: Дазай чудовищно давно не был с кем-то в настолько тесном физическом контакте. Но больше всего — сомнение. И что, собственно, теперь делать? Круг замкнулся, вернув его в начало вечера, когда Йосано предложила выпить, а он не стал отказываться, придя в бар с одним единственным вопросом к самому себе. — А с чего ты вообще взяла, что я чего-то хочу с ним? — уклончиво бормочет Дазай, глядя в свой бокал. Виски там такой же золотисто-коричневый, как он привык, и хорошо: хоть что-то понятное в этом мире всё ещё существует. — Ты вообще видела Чую? — Представь себе, да, и не один раз. А ты — с жиру бесишься. — Он мафиози. — Вау. Когда тебе было не плевать, бывший Исполнитель Портовой Мафии? — Он матерится. — Блять, Дазай, просто заткнись… — И у него отвратительный вкус в музыке. — Не тебе говорить об этом после того, как ты записал свою песню про двойное самоубийство и послал её на радио, чтобы Куникида услышал её в машине по дороге на работу. — Так, на чьей ты стороне вообще? — На твоей, идиот, — Йосано тычется в его бокал своим шотом — теперь убийственно красного цвета — и тихо, пьяно смеётся. — Дазай, давай будем откровенны: ты нас всех порой ужасно бесишь, но мы тебя любим, представь себе. И мы хотим, чтобы ты был счастлив, даже если это счастье заключается в том, что теперь ты будешь сидеть на этой гей-радуге с Накахарой. Ух ты. Он и раньше понимал, что Акико умеет быть пугающей, когда захочет, но чтобы настолько? Поразительное открытие. Дазай убирает свой хайболл подальше: ещё немного — и капли из её дрянного коктейля затекут ему в «Чивас», и тогда все остатки настроения пойдут псу под хвост. Кстати, о псах. Пока Йосано всё-таки идёт объяснять пялящемуся на неё мужику, почему он совершил в своей жизни ошибку, Дазай подтягивает к себе пальцами телефон. Треснувший экран смартфона не мешает ему увидеть уведомления из мессенджера. «Жрать будешь?» «Если да, тащи свою жопу сюда через час» «Если нет, всё равно тащи — я тебе хуйню забавную расскажу» И вот это — тоже жутко. За столько лет порознь он привык к тому, что их с Чуей переписка стала другой. Иногда, если не получалось уснуть, Дазай развлекал себя тем, что игнорировал пьяные смс-ки с неподписанного номера. Даже если бы Чуя сменил его, понять отправителя было несложно: никто другой настолько откровенно и ярко не желал Дазаю «пойти нахуй». И то, что он не отвечал, Чую нисколько не смущало. Дазай никак не идентифицировал чувства, которые испытывал в такие моменты. Что-то странно-колюче-щекотное болталось на уровне груди, подавляемое усталой скукой, но он и раньше ощущал это, когда ещё шестнадцатилетний Чуя принимался страдать словарным недержанием. Желания копаться в этом не было совершенно: едва он начинал это делать, в голове тут же стучали осознания трёхлетней давности, которым было не время возвращаться. Но сейчас-то всё иначе. Теперь их переписка снова такая, какой когда-то и была, и это забавно в какой-то степени. Не то чтобы он думал, что Чуя начнёт сыпать уменьшительно-ласкательными и зазывать на «чашечку кофе и лепестки роз на кровати»: случись такое, Дазай бы правда пришёл, но только ради обнуления — сто процентов подменили. Однако в сообщениях и не мелькало ничего, что хоть как-то могло намекнуть: отныне они в этих глупых «отношениях». Чуя и тогда, в давний чёрно-мафиозный период, предлагал «жрать», собирался рассказать «забавную хуйню», которая забавной казалась только ему. И в этом парадокс. Где они вообще? Что между ними происходит? Что с этим делать дальше? Может, стоило не думать вообще — Дазай впервые жалеет, что его мозг так яростно обрабатывает всю информацию, которую в него загрузили. — Гипотетически, — говорит он Йосано, которая вернулась, оставив свою жертву молиться за здравие, — если бы тебе признались в чувствах… — Что значит «гипотетически»? — тут же спрашивает Акико, так и не донёсшая до губ свой недопитый шот. — Ты думаешь, мне никогда не признавались? Иди и спроси вон у того мужлана, он только что обещал мне небо в алмазах. — Я говорю о случаях, когда «чувства», м-м… Взаимны, — настойчиво продолжает Дазай, очень пытаясь сделать вид, что всё это — пьяный бред. — А после этого ты бы не увидела никаких подтверждений тому, что гипотетический человек гипотетически влюблён в гипотетическую тебя. Что бы ты делала? — Гипотетически? — Разумеется. — Спросила бы напрямую, — она снова смеётся, когда Дазай разочарованно вздыхает, ткнувшись лбом в барную стойку. — Понимаю, очень сложно, да? Но у людей есть языки и мозги, чтобы говорить и думать, Дазай. У тебя вроде и то, и то неплохо получается. — Ужасно, просто ужасно, ты худший советчик, которого я мог найти. — Я тебя не понимаю, — ничуть не обидевшись, продолжает Йосано. Её снова шатает в сторону, и Дазай чувствует на своих волосах горячее дыхание. — То Накахара от тебя бегал и не хотел слушать, и ты был недоволен. Теперь он очень даже готов тебя послушать и даже засунуть свой язык в твой рот, и ты опять недоволен. Где логика? Логика… Это слово не применимо к их ситуации. Чуя и логика не должны стоять в одном предложении, потому что всё, что он делает, направлено на уничтожение логики. Он вернулся из своего «путешествия» по другим мирам и заявил, что влюблён. Это никак не противоречило стандартному паттерну поведения: Чуя всегда был прямым, как доска, когда дело доходило до выражения эмоций. Другое дело, что он признался в чувствах именно Дазаю. Как это выглядело в его картине мира? Ну… Он представлял себе в теории всю беседу и даже вероятные её исходы, но где-то в этом месте заканчивался весь мозговой процесс. Дальше начинались сотни вариаций на тему «а что, если», и ни в одной из них Дазай не видел расклада, что ему придётся сидеть здесь, с Йосано, и думать, что ему делать дальше. Боже упаси, откровения подобного рода — где-то за гранью того, на что Дазай вообще способен. Но прошла уже неделя. За это время они с Чуей виделись четыре раза: дважды в его квартире, один раз просто на улицах города и ещё — в штабе Агентства, куда он пришёл занести бумажки. Такая знакомая была картина, портило её только то, что Чуя посмел ещё и остаться в офисе, чтобы… разговаривать. — Серьёзно? — сказал он тогда, взяв из рук сияющего Кенджи папку с одним из дел и полистав его. — Не-е, это точно не мы. Ну или меня так долго не было, что за это время босс начал политику геноцида растений. — И кто это тогда может быть? — спросил у него Ацуши и запнулся, когда Чуя посмотрел на него. — В смысле… если Вам несложно ответить. Спасибо заранее. Извините. — Хороший вопрос, — невозмутимо пожал плечами Чуя и полистал материалы чуть дальше, хмуря светлые брови, пока наконец не фыркнул. — А, так вот же. Поговорите ещё раз с этим придурком из общества вегетарианцев. Зуб даю, что это его рук дело. Чуя, конечно, идиотом никогда не был, но Дазай и впрямь удивился про себя, когда их предположения совпали. Он сам про себя закрыл вопрос о поджоге фабрики пестицидов ещё два часа назад, просто не стал говорить об этом, чтобы не приплели идти и разбираться с подозреваемыми. Но Чуе хватило десяти минут просматривания документов, и он пришёл к таким же выводам. А ещё происходил сущий бред. Дазай только и мог, что молча наблюдать, как Ацуши пытается слиться со стеной и не таращиться: можно понять, почему, он Чуе едва не снял голову в больнице. Но то ли Чуя забыл уже про это, то ли резко подобрел ко всему живому — на Ацуши он смотрел спокойно и улыбался краем губ каждый раз, когда тот смущённо отводил взгляд. И ещё он так же смотрел на Кенджи, который спросил, можно ли примерить отвратительную федору в обмен на свой головной убор. Пришлось признать, что соломенные шляпы Чуе шли так же, как и всё остальное. Всё поменялось не только в его отношении к детективам. С Дазаем он снова разговаривал так, будто не было этих четырёх лет и всего, что происходило потом. Он заводил разговоры обо всём: начиная с того, чем плох последний сезон сериала про беловолосого охотника на нечисть, и заканчивая воспоминаниями об иных вселенных. — Я серьёзно: чёртов полицейский был в сговоре с Достоевским! Вот крыса… В смысле, они оба. — Никогда не думал написать автобиографию? Мне кажется, получилось бы весьма прикольно. Только все бы решили, что ты сумасшедший, конечно, но… — Блять, как работает эта чёртова система с богами?! Кому вообще люди молятся? И всё бы ничего, нужно радоваться, не стоит напрягаться: Дазай добился своего, всё рассказал и не только не получил за это в глаз, но и сумел стабилизировать их непростые взаимоотношения. Но Чуя ведь признался. Может, после того поцелуя он решил, что ну его к чёрту? Или, когда он говорил своё «влюблён», имел в виду что-то совершенно иное? «Я влюблён в тебя, как в свои вина». «Я влюблён в тебя, как в идею мира во всём мире». «Я влюблён в тебя, но это не значит, что мы в отношениях». То есть… Если бы Чуя просто стал снова с ним разговаривать, Дазай бы не удивился — только бы облегчение испытал, а что там в собственном сердце не так — дело десятое. Слова про чувства были. Всё, что случилось на балконе, было. После того, как их губы разомкнулись, Дазай на какое-то время выпал полностью из реальности, а когда смог к ней подключиться заново, то спросил: «а чем там закончилась история с битвой групп?». Чуя снова пустился в объяснения, подлил им обоим вино, начал размахивать руками, яростно жестикулируя. Единственное, что напоминало о случившемся, — то, как он быстро облизнул губы, и едва заметный розоватый румянец на щеках. Может, губы он облизывал из-за вина, а румянец был от холода, зима всё-таки. Они больше не говорили об этом. Ни в последующие два раза, когда Дазай приходил в его квартиру, словно поднимаясь на эшафот. Ни во время прогулки по городу, которая просто случилась после сообщения «свободен?». Они и не целовались, что было вообще-то неплохо в данной ситуации: Дазай по-прежнему не понимал, что ему с этим делать. Чем больше шло времени, тем больше он запутывался в происходящем и тем сложнее было анализировать всё. Во многом потому, что каждый раз, стоило ему вспомнить момент самого поцелуя, мозг начинал барахлить, зато очень активно реагировали сердце и низ живота. — Дазай, ты меня слушаешь? — Нет, — честно отвечает он и отставляет пустой хайболл, сползая со стула. — Но ты можешь попробовать ещё раз. — Ну ты и козёл. Поговори с ним. — Всё ещё не слушаю, извини. До завтра, Йосано. Самый лучший вариант — пойти домой. Его пьяный мозг неверно считывает запрос и правда направляет тело домой. К Чуе. Ну, он же предложил поесть вместе и рассказать что-то забавное, так почему бы и нет? В собственном холодильнике медленно, но верно умирал протухший воздух, а интересных историй после возвращения из Книги у Чуи было предостаточно. «Хм, — думает Дазай, выверенно делая шаг за шагом по промёрзшим улицам, — а сегодня будет так же?» И правда: они снова просто ужинают и разговаривают обо всём. Чуя и бровью не ведёт, когда чувствует запах алкоголя — пожимает только плечами, наливает себе больше, чем обычно, глубоко вдыхает и выдаёт: — Я тут думал всё. Получается, в каждом мире должна быть своя собственная Книга? Представь, что её одновременно используют в нескольких вселенных, и что тогда? Реальность схлопнется? «Серьёзно, Чуя?» Не донеся кусок свинины тясю до рта, Дазай смотрит на него и пытается одновременно не делать этого. А где все эти беседы про «ты мне нравишься», «я хочу тебя», «я влюблён по уши»? То есть Дазай, конечно, со своей стороны не собирался настаивать — у него всё ещё этап принятий и осознаний. Но Чуя же вроде для себя всё решил. Возможно, он и правда подумал после того вечера, что зря всё затеял. «Шатался по всем этим вселенным и просто зверскую вину испытывал. Думал: а что, если я не вернусь? Если так и не смогу поговорить с тобой больше?» — так Чуя говорил. Он сказал, что ничего, кроме своего мира и Дазая в нём, ему не нужно. Но значило ли это, что он хотел именно быть вместе? В смысле, больше вместе, чем они и так есть сейчас. Вот же — просто сидят, едят, никто никого не пытается убить, Чуя не старается воткнуть ему в глаз палочки для еды, а Дазай не поджигает его шикарные апартаменты. А влюблённость и поцелуй… Ну, иногда люди кого-то любят, но ничего с этим не делают. Дазай — лучший тому пример. Очень сложная штука — эти чувства. Он годами копил силы на разговор, раскладывал себя на составляющие, выцеплял самое нужное, те самые эмоции, которые испытывал. Чтобы точно не было ошибки, чтобы с первого раза, когда выйдет, донести все мысли. Дазай всегда был слишком хорош во всём, что касалось управления людьми, манипуляции и поисков скрытых мотивов, но Чуей больше не хотелось управлять. Он сделал достаточно, сам Дазай сделал достаточно — для сегодняшнего дня так точно. Теперь всё могло быть другим, и он сам должен был стать немного другим, чтобы всё получилось. Только вот Чуя ни капельки не помогает сейчас, продолжая, как бы не заметив запинки, разглагольствовать о Книге. «Может, — думает опять Дазай, когда Чуя невзначай докладывает ему в тарелку овощей, — я чего-то не вижу?» «Может, — думает он, когда Чуя спрашивает, заварить ли чай или налить ещё выпить, — мне тогда послышалось?» «Может, — снова думает Дазай, когда Чуя засовывает ему в ухо наушник-каплю и с восторженным шёпотом бормочет что-то, — я идиот?» Нет. Определённо нет. В итоге, как и в прошлые разы, к поздней ночи он вываливается в коридор: сытый, согревшийся и чуточку протрезвевший, но пьяный от атмосферы. Чуя за спиной продолжает греметь посудой, сгруженной в эту навороченную машинку с миллионом кнопок, которая вызывает у Дазая подсознательное желание сломать её и заглянуть внутрь. Вместо этого он натягивает ботинки, поджав губы, когда стельки внутри хлюпают: талый снег затёк через трещину в подошве, какая гадость. — Ну, спасибо за вечер! — говорит Дазай погромче, чтобы его расслышали, и опускает на плечи пальто. — Если ночью я умру от ядов, знай: Йосано в курсе, куда я пошёл, она тебя найдёт и отомстит. — Фу, как банально, дебильные шутки про яды. Повернись-ка лучше, конченый. Голос раздаётся совсем близко, прямо за спиной, но Дазай достаточно пьян, чтобы не отконтролировать своё тело на повороте. Потому и момент, когда его вдруг хватают за лицо тёплыми ладонями, он пропускает. Осознаёт всё, только когда сталкивается взглядом с Чуей, у которого настолько яркие смешинки-точки в голубых глазах, что это даже завораживает. — Молодец, а теперь наклони голову, чтобы мне не пришлось ломать тебе шею. И Дазай почему-то наклоняет, хотя в обычное время нашёлся бы с ответом. Мысли об этом улетучиваются так же быстро, как и появились: в голове становится блаженно пусто и тихо, но очень жарко. То ли дело всё же в алкоголе, то ли в пальцах Чуи, которыми он сжимает Дазаю щёки, то ли в том, насколько же горячее у него дыхание. Обжигающее, как чёртово драконье пламя. «О», — пытается думать Дазай, но тут же успешно проваливается в этом. Как удивительно на него действует этот момент. И целоваться с Чуей всё ещё ужасно приятно. Мягкие губы, на вкус, как вино, прижимаются ближе, осторожно и сперва невесомо прихватывают нежную кожу, прикасаются к уголку рта, а потом раскрываются на выдохе. Краем уха Дазай слышит шуршание и чувствует, что плечам стало легче: так до конца и не надетое пальто падает на пол, стоит ему податься вперёд и найти ладонью чужую талию. Пусть и стройную, но однозначно не женскую, с ощутимыми мышцами. Удобную, чтобы держаться за неё, пока отвечаешь на скольжение упругого языка по собственным губам. За ним Дазай и тянется, сплетает со своим и задерживает невольно дыхание. Это не похоже на первый, бездумный и отчаянный поцелуй в больнице. И на второй, случившийся на балконе, тоже. Он плотнее, глубже, он наполнен влагой звуков и ощущением ответной хватки за затылком, которой Чуя склоняет его ещё ниже к себе. Всего на секунду, но Дазаю кажется, что сейчас произойдёт что-то большее. Не может не произойти: в груди чудовищно тарабанит сердце, а ниже неё — вспыхивает и наливается сладкой, томной тяжестью. А потом всё заканчивается так же неожиданно, как началось. Прихватив на мгновение его нижнюю губу зубами, Чуя отстраняется и смотрит заметно помутневшими глазами. Вздыхает как-то тяжело и неровно и хлопает Дазая по плечу. — Вот теперь можешь идти. «В смысле? И всё?!» Проснувшееся сознание горланит обидой и непониманием, но внешне Дазай только издаёт горлом непонятное «у» и добавляет, отведя взгляд и потрепав пальцами ворот рубашки: — Какой кошмар, я чувствую себя использованным. Чуя посмел снова обесчестить мой рот. — Дазай, ты всё ещё стоишь. — Да-да, ухожу. Ужасно, просто ужасно, — он пятится, потом вспоминает, что пальто осталось на полу, и подхватывает его не настолько изящно, как хотелось бы. — Я пошлю тебе счёт от своего психотерапевта. Чуя не только не отвечает: он имеет совесть прислониться плечом к стене и с неясной усмешкой наблюдать, как Дазай очень вдумчиво переступает порог квартиры, плотнее запахивается в ворсистую ткань и бредёт по коридору. У самого лифта он всё-таки оборачивается и замечает выглядывающий через щель голубой глаз. Глаз моргает и скрывается с хлопком замка. — Чуя. Ты идиот, — вздохнув, признаёт Дазай. Себя он идиотом до сих пор не считает, а, наверное, стоило бы. «Нет», — отрицает его мозг, который почему-то хрустит так же громко, как и снег под ногами. К моменту, когда Дазай минует два квартала, собственный румянец наконец-то проходит, сменяясь нездоровой краснотой от мороза, а губы обветриваются, становятся шершавыми и покрываются этой колючей корочкой. «У Чуи они даже на холоде не шелушатся… — мелькает бессознательная мысль, а потом следом другая: — Он опять это сделал» Однако теперь она не вызывает сомнений. Немного смущения — безусловно, есть огромная разница между как-то раз случившимся пьяным поцелуем с Йосано, после которого они оба решили, что это больше не повторится, и тем, что происходит сейчас с Чуей. В первом случае Дазай решил, что это был довольно занятный опыт: Акико даже в такой ситуации оказалась крайне доминантной женщиной. Во втором же… во втором. Казалось, как будто вся прошлая жизнь Дазая прошла под эгидой «блюди целибат» и только сейчас он дорвался до первого опыта, хотя по правде это было не так. От Чуи натурально подкашивались ноги и начинало хотеться всякого. Ещё в этой мысли было много первичного смятения, которое почти сразу померло в страшных муках под другим чувством — полного и бескомпромиссного удовольствия. Во что бы там Чуя ни играл, выгоняя его из квартиры этим «вот теперь можешь идти», теперь это было не важно. Все предыдущие сомнения выветрило из головы зимней прохладой, шаг стал ровнее и спокойнее, а в мышцах наконец-то перестало неприятно тянуть. В концепции «крепкой мужской дружбы», которая сложилась между ним и Чуей, вполне могла родиться определённого рода связь. Такая, что всем вокруг кажется, будто они спят друг с другом и из постели не вылазят, а ещё ведут совместный быт, заводят кота и покупают дачный домик где-нибудь на Окинаве. На самом же деле они бы вовсе этим не занимались, и всё бы свелось к платоническому и вполне комфортному общению с постоянными подколками, шутками и намёками. Но поскольку Чуя сам опять потянулся и поцеловал его, шла бы к чёрту эта платоническая чушь. Теперь Дазай знает, что его всё ещё хотят именно в таком проявлении, а значит, пора немного расслабиться и начать думать иначе. «Что делать дальше?». Он так воодушевляется этой мыслью, что в итоге не засыпает вообще, так и пролежав на футоне в общежитии до самого утра. В голове один вариант был краше другого, на уровне груди пузырилось непривычным, давно забытым умиротворением, а желание жить снова стало полноценным и осмысленным. Хорошая всё-таки эта штука — взаимность. Настолько хорошая, что к обеду, во время которого Дазай дотаскивает себя до офиса Агентства, он всё ещё слегка не в себе. — Дазай-сан, а Вы уверены? — В чём? — осоловело отзывается он, глядя в пустоту: там плодятся и множатся разного рода сценарии и картинки. — Ну… вряд ли это могла совершить собака. Дазай моргает, выплывая из своего кокона медленно и нехотя, моргает ещё раз и сосредотачивает взгляд на Ацуши, который пытается аккуратно забрать из-под чужих пальцев копию дела. Кто-то кого-то опять убил, и кто-то кого-то опять подозревает, а Ацуши явно хочет совета по расследованию, выложив перед Дазаем фотографии потенциальных преступников, среди которых почему-то оказалась собака одной из жертв. — А почему нет? — говорит Дазай и поднимает снимок чихуахуа с бантиком на шее. — Смотри, какой маленький и злобный. Ацуши-кун, ты недооцениваешь силу крошечных псов. Вот взять, к примеру, Чую… — Кстати, об этом, — их нагло перебивают, но Дазай не против: вернувшаяся из «Узумаки» Йосано ставит перед ним бумажную подставку с двумя молочными коктейлями и трубочкой. — Что там у вас после вчерашнего? О… Ну, не то чтобы он собирался об этом рассказывать, по крайней мере — не здесь, не сейчас и не когда он настолько трезвый. Но Йосано так внимательно смотрит, вскинув аккуратные брови в ехидном интересе, а Ацуши рядом пунцовеет до самых ушей, и в итоге Дазай просто улыбается им обоим. — Совершенно ничего. Меня держали в плену в его маленькой собачьей конуре, пытали домашней едой и мучили разговорами о всяком бреде. В целом, ни на что большее Чуя не способен. — Он умеет ходить по потолку! Они все оборачиваются на Кенджи, который до этого момента был занят только своим странным кактусом, похожим на здоровенные гнойники, сросшиеся вместе. Ничуть не смущённый вниманием, Миязава хлопает себя по макушке, добавляя: — И у него крутая шляпа. — Да, это определённо меняет дело. — Я ни за что не поверю, — продолжает Йосано, пытаясь забрать один из стаканов, но проваливается в этом, — что больше ничего не было. Что с тобой не так вообще? — А почему что-то должно быть? — Дазай прижимает к себе коктейли и шумно втягивает сливочно-сладкую дрянь в рот. От неё мёрзнут мозги, зато хорошо становится на душе. — Вы все такие наивные. Вот ты, Ацуши. Представь, что Акутагава-кун тебя поцеловал. Твоя реакция? — Эм… Я бы извинился? — когда Йосано громко прыскает и смеётся на это, Ацуши смущённо опускает взгляд в пол. — Ну, вдруг я как-то неправильно выразил свои мысли, а он решил, что я предлагаю ему поцелуй или… — С тобой всё ясно, но спасибо, что даёшь мне веру в детскую невинность. Йосано, — он дожидается, пока Акико прекратит задыхаться, и настойчиво продолжает: — Йосано, дорогая моя, давай сойдёмся на том, что у нас с Чуей не происходит ничего такого, что могло бы тебя заинтересовать. Никаких кровавых разборок и смертельных травм. Она смотрит так внимательно, что Дазай даже делает себе пометку в голове: разузнать больше о парадоксах даров, возможно, у Акико завёлся второй, тот, что рентген, встроенный в череп. — Вы оба скучные, — наконец заявляет она и горько вздыхает, покачав головой. — Дазай, у меня была последняя надежда на тебя, но мужчины — такие разочаровывающие создания. «Согласен», — думает он, но вслух не говорит — закапывать себя дальше нет смысла. А вот в чём он точно есть, так это в решениях, которые Дазай про себя принял. То есть ни в каких. И ночное бдение, и весь путь до работы, и залипания в никуда его приводят к тому, что он совершенно, чёрт побери, не знает, как поступить с Чуей. Казалось бы, что может быть проще: есть человек А и недочеловек Б, А целует Б трижды за последнюю неделю и признаётся Б в любви. Что должен делать Б? Ответить. Поцеловать тоже. Возможно, сделать что-то большее, потому что, кажется, А рассчитывает на отношения. Ах, если бы всё правда было так. Начинать нужно с того, что А — вовсе не А, он Чуя Накахара: личность, к которой Дазай половину времени их общения испытывал бурлящую ненависть, а потом понял, что это вовсе не она, когда смог открыть глаза пошире и остался полностью наедине со своими мыслями. Чуя не обделён завораживающей красотой, но обделён ростом, хотя это в чём-то мило. Если не считать того, что после их поцелуя у Дазая крутило в шее ещё час. Чуя много чего знает, весьма образован благодаря сестрице Озаки и собственному упорству. Объективно — он довольно неплох в общении с людьми, потому что Дазай как-то редко замечал, чтобы бесноватый партнёр так материл кого-то, кроме него. Ей-богу, если бы они росли вместе с пелёнок, Дазай бы первое время думал, что его зовут «Блять», ибо Чуя начинал с этого ругательства почти все свои обращения к нему, практически полностью игнорируя имя и фамилию. Но в остальном он правда недурно владеет не только своим телом, но и мозгом: с тупыми людьми у Дазая отношения никак не складывались, хотя попытки были. Отношения… Всё ещё очень странное для него слово. Из чего они состоят? Из разговоров и понимания друг друга, доверия и принятия слабых или сильных сторон. Из возможности прийти и сказать, что тебя что-то беспокоит, и знать, что не высмеют, а выслушают и помогут найти решение. Из совместного времяпровождения, сходящихся и разных интересов. По всем параметрам, у Дазая отношения не только с Чуей, но и со всем Агентством. Но это всё-таки другое. Потому что он хочет теперь не только этого. Стоило впервые почувствовать прикосновение этих губ, услышать слова, которые не могли с ним случиться — только не с ним, — и всё. Оказалось, что так тоже может быть. Что мысли о взаимности не колко-гнетущие, утопленные в самокопании и отрицаниях, а ещё и очень тёплые, заставляющие искренне улыбаться. Что спрятанные за семью печатями желания теперь не обязаны быть скрытыми. Оказалось, что ему правда может хотеться… кого-то. История такого рода связей у Дазая спорная и не самая чистая. Когда тело стало чуть взрослее, а люди вокруг — наглее, он начал замечать разговоры о том и об этом. У юных секретарш и дам из отдела обеспечения были мечты о «принце на чёрном Порше», который обязательно их будет любить и защищать от всех бед. Закостенелые и покрытые шрамами мафиози только и жаждали, что присунуть кому-то с местами поуже. Бывалые проститутки из борделей хотели уйти к чёрту из этой профессии и больше никогда не вспоминать о том, что с ними случилось. Иронично, что в итоге лучше всего Дазай понимал именно их. Ему хватило первого пробного опыта, чтобы понять: секс переоценён, физическое влечение — бесполезно и только мешает. Столько соблазнов, столько безрассудных и идиотских поступков ради лишней дырки или члена, а что в итоге? Ну, он узнал, что такое оргазм — сиюминутное облегчение каких-то внутренних цепей, после которых сразу хотелось спать, в его положении это было вообще губительно. Конечно, многим позже он попробовал ещё раз. И ещё. И снова. По-разному и с разными людьми. С кем-то было лучше и приятнее, после некоторых случаев хотелось забраться в ванну и соскрести с себя кожу ногтями, но в итоге вывод был один: оно того не стоит. Да и… да и в какой-то момент Дазай понял, что не хочет вообще никого и ничего, и не только потому, что призывно открытые губы или приспущенный край чулок его нисколько не волновали. Внутреннее состояние было мёртвым и пустым, глухим к любым физическим реакциям тела, а потом и само тело уже перестало подавать признаки того, что его интересует секс. Словом, он мысленно отсёк эту часть жизни на моменте, когда оставил свою последнюю пассию спящей на постели и просто ушёл — и от неё, и от них всех. А потом снова случился Чуя. Чуя вообще имеет наглость случаться и бередить душу. Сперва он заставил Дазая хотеть пожить ещё хоть немного, после — заинтересоваться тем, из чего эта самая жизнь вообще состоит. Потом — испытать первую и самую чёрную ревность, на какую он был способен, хоть и не понял её природы. И в конце концов — прийти к выводу, что без Чуи вообще-то жить можно и вполне неплохо. Но с ним всё же лучше. Теперь, когда Дазай это знает и более того — видит протянутую в ответ руку и чувствует по-прежнему привкус дорогущего вина на губах, он ещё и понимает, что такое хотеть кого-то снова. Ладно. Не кого-то — Чую, в частности. У его желания абстрактные формы, без какой-либо конкретики, но главное, что оно вообще есть. И с ним очень хочется что-то сделать, но пока непонятно, что именно. Прийти самому и поцеловать? Допустим, это возымеет эффект и, возможно, они даже доберутся до спальни, чтобы Дазай для себя понял, насколько есть смысл пытаться ещё раз. Но в этом и весь юмор: он хочет, чтобы смысл был, хочет, чтобы у всего этого были хорошие последствия для них обоих. А чего Чуя хочет от этих отношений? — Ничего, — вдруг говорит голос рядом, и Дазай с ужасом для себя понимает, что вздрогнул. Поворачивает голову и замечает вернувшегося с улицы Куникиду, похожего на брошенного в реку щенка. — Я проверил наводки по делу — и ничего, всё обрывается у доков, а там уже территория мафии. — Разве мы с ними не сотрудничаем? Запросите информацию, Куникида-сан, — это уже Наоми, отвлёкшаяся от попыток вырезать из фотографии Джуничиро сердечко и прицепить его себе на монитор. — Они не имеют права отказать. — Я это сделал, — раздражённо вздыхает Куникида и как можно аккуратнее расправляет свою промокшую до нитки куртку на плечиках стойки. — Но эта их девушка, Хигучи, ответила мне… Он вдруг замолкает, прочищает громко горло и очень тонко и высоко заканчивает: — «Это не Ваше дело, Куникида-сан! Акутагава-сенпай уже занимается всем, поэтому не вмешивайтесь!». Дазай, — добавляет он, вновь звуча, как положено. — Я редко прошу тебя о чём-то и знаю, что точно пожалею, но… Акутагава же вроде твой бывший ученик, да? — К сожалению, ты прав. — Тогда поговори с ним и разберись с этим делом, — перед Дазаем на стол приземляется влажная у уголка серо-коричневая папка, а Куникида добавляет в свой тон немного вежливости. — Чем раньше мы поймём, где полиция ошиблась, тем больше шансов, что жертв больше не будет. А я сомневаюсь, что Акутагава об этом позаботится тоже. Дазай подцепляет кончиком пальца край папки и мычит, листая подшитые страницы. Ну да, дело и правда не очень красивое: к зимним праздникам все как с цепи посрывались, одно убийство на другом. Половина из них оказывались пустышками для простых органов власти — так, домашние разборки с летальным исходом и случайности на дорогах. Печально, но ничего особенного. А вот другая половина была странной цепочкой событий, в которую, как Дазай понял, был вовлечён Порт и сам Чуя. Во всяком случае, он иногда писал, мол, «завалило этим дерьмом», но больше не жаловался: видимо, до сих пор наслаждался возможностью не по мирам шататься, а заниматься любимым делом — ноги и руки скручивать всяким городским паразитам. Как так получается, что все мысли теперь неизменно скатываются к Чуе? «Ты мешаешь мне думать», — Дазай про себя посылает обвинение в адрес настырного рыжего комка в своей голове, а получает взамен ехидное «так разберись с этим уже». Ну да, стоит. Только это сложнее, чем игнорировать происходящее, потому он и берёт покорно папку, суёт под пальто и под удивлённым взглядом Куникиды выходит из офиса, услышав уже из-за двери: — Он заболел? Может, и так. Считается ли болезнью то, что он может перемножить в уме семизначные числа, угадать безошибочно мысли прохожих, вырезать голосовые связки без смерти жертвы и — при желании — захватить власть в какой-нибудь стране, но совершенно не понимает, как строить отношения с человеком, который ему нравится? Считается ли это поводом идти к врачу? Йосано вот смеётся, так что, пожалуй, нет. Это совершенно не смешно. А вот то, как Акутагава одновременно краснеет, бледнеет и синеет, едва заметив Дазая, — вполне. К его чести, он достаточно быстро берёт себя в руки, покашливает в кулак и тихо извиняется за Хигучи, а потом выдаёт всё, что знает, как на духу. С этой информацией дело можно считать частично закрытым: наводки Куникиды были ошибочными, а следы, ведущие в доки, — приманкой, чтобы отвести подозрения от настоящей цели на другом конце города. Отстучав короткое сообщение «поговорите с работниками станции Син-Сугита», Дазай почти успевает спрятать телефон, когда приходит уведомление. «Ты», — всё, что написал Чуя. И прикрепил снимок чего-то среднего между майским жуком и улыбающимся солнышком. «Что это за ужас? Чуя решил, что раз умеет петь, то и рисовать у него получится?» «Не оскорбляй Элизу, у неё круто получается. Очень похоже, — отвечает Чуя спустя секунды и досылает ещё одно изображение, уже с рисунком себя любимого. Зачем-то Элиза подала его крошечную ручку-палочку майскому жуку, а ещё приделала сверху два больших красных сердечка. — Так ты всё-таки считаешь, что я умею петь?» Вот на это Дазай уже не пишет ничего. Он только что исчерпал свой лимит комплиментов на день. — Дазай-сан? — А… — Я могу идти? На секунду он даже забывает, что стоит и пялится в телефон не в полном одиночестве. Акутагава рядом настолько тихий — как тень, зависшая возле Дазая в ожидании солнечного света, чтобы растаять под ней. Если так, ему придётся очень долго тут торчать: непроглядно серое небо над Йокогамой продолжает сыпать снегом и покрывать улицы махровым полотном. Весьма поэтичная картина. — Один вопрос, — подумав, произносит Дазай и убирает телефон в карман. — Расскажи-ка мне, как там Чуя поживает на работе? — Он… Как обычно, — с непроницаемым лицом отвечает Рюноске, но в голосе его несложно разобрать сомнение. — После его возвращения я не замечал каких-либо изменений. Думаете, последствия комы всё же есть, но мы их не видим? Сперва Дазай открывает рот, чтобы сказать «нет», но следом осекается, приоткрыв глаза в слабом изумлении. Точно. Последствия комы. — Акутагава-кун. Запомни это, вряд ли я повторюсь ещё когда-либо: спасибо за отличную мысль. И да, ты можешь идти. В итоге он уходит сам, оставив чёрное изваяние покрываться снежинками и дальше. Акутагаве, очевидно, понадобится некоторое время, чтобы осознать произошедшее, но наблюдать за этим Дазай не собирается, потому что да, мысль правда отличная. Дело не в том, что Чуя ведёт себя «как обычно» — очевидно, что нет, не с этими поцелуями и словами про влюблённость. В его перебросах между мирами и альтернативами Дазаями и кроется ответ на главный вопрос о том, что делать дальше. Чуя сумел завести подобие «отношений» с некоторыми из версий — во всяком случае, с теми, кто не был даже на вкус Дазая совершенно сумасшедшими: история о белых гробах всё ещё кажется ему чертовски подозрительной и… неприятной. Но был и этот писатель Сюдзи, и девичья ипостась, выходец из альтернативного прошлого, музыкант, фанатичный вор драгоценностей. Что-то же было в них общее, раз Чуя отзывался о каждом с такой теплотой? И общее правда есть: они все были ну очень не самим Дазаем в том, как общались с Чуей. Все эти комплименты, проявление внимания, «ухаживания» какие-то. Одним словом, некоторая романтика в действиях. Чтобы сдвинуть всё с мёртвой точки, нужна она? Так Чуя себе представляет их отношения, раз именно из-за всего подобного и понял, что влюблён? Ведь одно дело просто решиться на разговор и совершенно другое — прийти, сказать и сделать всё это. Мысль, может, и верная, но весьма удручающая. Романтичность в реальности Дазая примерно на том уровне, когда он знает, что именно сказать девушке, чтобы та не сбежала после намёка на уход из жизни. И даже все эти заученные им фразы скорее привычка, чем истинная симпатия. А Чуя… Чуя никогда не казался ему человеком, который охоч до всяких серенад под луной, букетов цветов и шоколадок на Белый день. Хотя кто знает. Дазай вот не думал, что услышит из его уст прямое «я в тебя влюблён». Мало ли что Чуя понял про самого себя, пока бродил туда-сюда по вселенным. Скорее всего, то, что он собирается сделать, довольно-таки глупо, но ситуация в целом сама по себе очень идиотская. Чуя, как инициатор, должен был позаботиться обо всём сам. В голове Дазая это выглядело так: — Я люблю тебя! А теперь смотри: мне нравится кофе по утрам, гулять вместе по всяким злачным местам, удон с морепродуктами, чистота в квартире, метал, вино, подарки со смыслом, шляпы и ты, когда не бесишь. Теперь мы живём вместе, вот тебе список того, что НЕ стоит делать с моей квартирой, пункт про взрывы на первом месте. А вот это — список того, что мне нравится в сексе. Ой. Почему-то Чуя в его сознании начал звучать как Куникида со всеми этими списками. Прежде, чем полностью ужаснуться этой мысли, Дазай понимает, что иногда — только иногда — в каких-то подобных инструкциях к жизни есть определённый смысл. И почему при рождении не выдаётся поясняющая книга? «Очень странно, — думает он про себя, когда выворачивает в гипермаркете карманы и ищет по ним купюры. Потом обязательно надо будет стрясти с Чуи н-ую сумму за все покупки. — Ты вроде простой и прямой, как палка, так почему с тобой так сложно, Чуя?» Ему нужна какая-то подсказка, хотя бы ещё одна, помимо того поцелуя в коридоре. Но сколько Дазай ни крутит всю ситуацию так и эдак, ничего, кроме опостылевших мыслей о других мирах, ему не приходит. Он продолжает их ворочать в скрипящих почему-то мозгах, когда, удерживая на себе несколько пакетов сразу, скребёт отмычкой в замке чужой квартиры. Делает это же, пока пытается разложить хоть сколько-то красиво фрукты и сыр на тёмной тарелке. Снова возвращается ко вселенным, наблюдая, как наполняется горячей водой огромная ванна. Чихает, потому что пена из неё попала в нос, и чувствует себя глубоко несчастным человеком, но всё ещё продолжает думать. После всего — он едва не порывается написать Чуе, что тот — полный идиот, раз заставляет всё это делать. За час с лишним его жилище превратилось в подобие съёмочной площадки самого пошлого и безвкусного порно, какое можно себе представить: джакузи этот с белыми воздушными замками из «пены для ванн, аромат миндаля»; нарезка совершенно кошмарного сыра с плесенью, который стоит, как почка, и пахнет так же; приглушённый свет верхних ламп и бокал какого-то из вин, на вид крайне дорогого, к которому Дазай в итоге прикладывается и следом кладёт голову на столешницу, устало вздыхая. Да уж. Создавать «романтику» — не его удел. Он чувствует себя немного не так: будто пытается натянуть очень сопротивляющуюся сову на крайне большой глобус. И почему со стороны это казалось намного проще? Почему существуют миры, в которых ему не пришлось ничего делать — Чуя просто захотел его сам и сам же пошёл навстречу? Когда он рассказывал обо всём, Дазай совершенно не думал о таких вещах. Книга сама по себе была чем-то за гранью привычных даров и эсперов, их носящих. Агентство, мафия, бывшая Гильдия — все они пострадали от неё достаточно, чтобы решение уничтожить опасность было самым разумным и правильным. Дазай не хотел больше таких сюжетных поворотов в своей жизни: кому угодно могло бы взбрести в голову переписать вселенную, и кошмар начался бы заново. Но в глубине себя он признавал определённый интерес. Были ли мысли о том, чтобы воспользоваться ею самому и немного исправить реальность? Нет. Не после всего, через что прошёл мир, не после Мерсо и вырванной с кровью и болью победой. Он лучше многих понимал — это ни к чему хорошему не приведёт. Говорят, мол, «ах, могло быть и лучше». Но забывают, что хуже вообще-то тоже может быть. Будь это исключительно про его судьбу, возможно, Дазай бы и не сомневался, но на кону стояло слишком много жизней тех людей, которые ему небезразличны. В конце концов, стояло и посмертное желание Одасаку: перепиши Дазай мир, кто знает, может, его вклад, его последние слова потеряли бы всякий смысл, а этого нельзя было допустить. Он принял тогда верное решение, и хорошо, что к нему прислушались и согласились: теперь можно было дышать чуть ровнее и спокойнее, зная, что никто не доберётся до заветных страниц и не разрушит то, что Дазай хоть немного начал понимать. Но всё-таки… Чуя прошёл через уникальный, неповторимый опыт, и слушать его историю было просто поразительно. Кто придумал все эти развития событий и зачем? Насколько же силён «эффект бабочки», если всего одна деталь из прошлого настолько сильно влияет на всё будущее мира? Взять хотя бы тот, где Чуя так и не пришёл в мафию, а местный Дазай скрыл от всех факт того, что смог его обнаружить. Кажется, такая несущественная мелочь: личное желание. Вспоминая себя самого, Дазай слабо представлял, что правда бы так поступил, но ведь что-то его сподвигло сделать это. И вот, что вышло — в итоге их связь только укрепилась, разросся уровень доверия, а Чуя и вовсе сблизился с Агентством. Дазай уверен, что он и работать там начал — история звучала как то, что директор расценил бы пройденным вступительным экзаменом. Крутить всё это в голове было чудовищно необычно, но очень интересно. Пока Чуя продолжал распинаться о деталях и том, насколько здешние Дазаи отличались и в то же время были похожи, сам Дазай пытался найти закономерность. А когда обнаружил её, был по-настоящему поражён. Это случилось не во время их прогулки по вечерней Йокогаме и даже не в момент, когда они целовались на этом самом балконе. Уже после, когда он вернулся в общежитие и заложил руки за голову, вытянувшись на футоне и глядя в низкий потолок, Дазай наконец-то понял. Условие взаимности работало в две стороны. А значит, в абсолютно каждом раскладе, так или иначе, они с Чуей были «вместе» в этих чувствах. Знакомы они изначально или нет, случился ли побег из Порта, были ли способности в этой вселенной — они всё равно оказывались рядом друг с другом, а поцелуй случался. Это в какой-то степени завораживало и, по правде сказать, вдохновляло. Делало всё чуточку проще. Раз у них получилось, значит, получится и у самого Дазая. Быть немного счастливее, чем прежде. Быть не одним в этой связи, которая переросла во что-то большее с годами. Быть с Чуей, который хотел этого не меньше. Когда он спрашивал о том единственном мире, оставленном за очень жирными скобками, то просто хотел убедиться: даже так может быть? То, что они окажутся в одной постели, и это будет не адреналиновым скачком, не способом что-то кому-то доказать и в чём-то превзойти, подавить, а просто последствием тех самых чувств. Теперь же, толкая от нечего делать бокал по гладкой поверхности барной стойки, наблюдая, как вино покачивается в нём, Дазай понимает, что чувствует… ревность, что ли? Зависть? Наверное, её, да. Завидовать самому себе очень странно, но это всё же происходит. Как именно те их версии пришли ко всему? Почему кто-то — пусть даже он сам — настолько легко смог довести всё до кровати и сделать так, что Чуе понравилось? Почему у всех них в итоге всё получилось, и они стали причиной, по которой Чуя понял свои чувства, а не он сам? С каждым прошедшим часом веры в себя становится всё меньше, а желания пробовать не остаётся вообще. Точно так же, как он сам сейчас сравнивает себя с другими, вспоминая каждую услышанную деталь, Чуя тоже будет сравнивать. Может, он делает это прямо сейчас. Наблюдает уже неделю за действиями Дазая и думает «блять, я ожидал, что всё будет иначе». Но в этом и проблема. У него была масса времени во всех этих вселенных, чтобы узнать больше о себе и других, в то время как сам Дазай провёл у его койки месяц в попытке принять, что, возможно, всё кончено и больше он никогда даже поговорить не сможет. Сложно измениться за одну неделю, взять и отсечь все свои прошлые паттерны поведения и привычки, чтобы стать другим ради успешных отношений. Сколько Чуя ещё будет ждать, месяц, год, десять лет? А если этого никогда и не случится? Если Дазай не станет таким, каким Чуя себе его представил, наполнившись образами других версий? Хуже всего, что он хочет этого. Не измениться и стать похожим на кого-то из иных своих проявлений, а быть с Чуей. Узнать заново, каково это — когда они видятся не раз в огромный период времени, а буквально каждый день. Что это — снова писать и получать ответы на свои слова. Сидеть вместе на этой слишком навороченной кухне, обсуждать всё вокруг, как когда-то давно, но теперь без внутренней злобы и раздражённости. Быть ближе в той манере, которую не понимал и презирал по-своему столько лет, а теперь понял, что всё дело в человеке рядом. Хуже всего, что он никогда не был прежде на этой стороне жизни. Многоступенчатые планы — проще, пистолеты — проще, манипуляции — проще. Искренность, желание жить, чувства и отношения — ужасно сложные. — Отвратительно, — наконец вздыхает Дазай, поняв, что слишком долго задерживал дыхание. Одним глотком допивает вино из бокала, морщась от кислого привкуса, и поднимается из-за стойки. — Просто отвратительно. Он почти успевает надеть в прихожей ботинки, когда входная дверь вдруг открывается и на пороге возникает совершенно опешивший от увиденного Чуя. Несколько мгновений они просто стоят там и по-дурацки таращатся друг на друга. А потом заговаривают одновременно: — Дазай, какого чёрта ты здесь делаешь? — Я уже ухожу. И снова замолкают. Дазай не шевелится, когда Чуя медленно переступает порог и закрывает дверь за собой. Снимает шляпу, расшнуровывает зимние сапоги, вешает шляпу и утеплённое пальто на стойку в углу, всё это время неотрывно глядя на Дазая так, будто пытается понять, насколько всё происходящее — галлюцинация. — Так, — наконец произносит он и скрещивает руки на груди. — Так, блять. Давай ещё раз. Если ты хочешь прийти, ты сначала говоришь мне об этом, ясно? Ты не используешь отмычки и не вламываешься в мою квартиру, как какой-то домушник. Принято? — Нет. Он отвечает скорее машинально, чем осознанно: как и всегда раньше, стоило Чуе начать ставить условия — и неважно, были они разумными или нет, Дазай просто говорил «нет», чтобы потом наблюдать, как Чуя вспыхивает. Но то ли всё правда сломалось в их мире, то ли Чуя под какими-то препаратами, потому что на это он только закатывает глаза и качает головой. — Так я и думал. Не удивляйся тогда, если однажды я на рефлексе запущу в тебя нож или что-то потяжелее. Дазая обдаёт запахом кожаного салона машины, сигарет и мятной жвачки, когда Чуя совершенно спокойно проходит мимо него и почти добирается до гостиной, но осекается возле двери в ванную. Он шумно тянет носом воздух и заглядывает внутрь. — Ты… мыться собрался, что ли? — Чуя вытягивает голову обратно в коридор и осоловело моргает. — Так, я нихуя не понимаю. Нет. Вот ЭТО момент, когда Дазай правда чувствует себя идиотом. Неважно, как он представлял себе всё, но Чуя не выглядит хоть сколько-то впечатлённым романтическим поступком. Возможно, потому, что вода в джакузи успела заледенеть, а вся пена пропала вместе с «ароматом миндаля». Если и так, Чуя должен хотя бы оценить старания, иначе это всё станет совсем печальным. — Я не собирался мыться, — вздыхает наконец Дазай и напускает на себя максимально привычный вид: ехидную уверенность, замешанную на полном контроле над ситуацией. — Вообще-то это для тебя. Прочитал недавно, что чихуахуа нужно купать два раза в месяц, а от Чуи как раз пахнет мокрой немытой собакой. Вообще-то нет, но Дазай скорее откусит себе язык, чем скажет правду прямо сейчас. Под взглядом Чуи впервые становится настолько тревожно. — А от тебя — мудацким поведением и враньём, — губа у Чуи заметно дёргается, будто он хочет зарычать и с трудом сдерживается. Он ныряет обратно в ванную комнату, булькает там чем-то, а потом все старания Дазая спускаются в слив, как и остатки желания жить. — Так зачем ты вообще пришёл? — О Книге поговорить, — тут же находится с ответом Дазай и быстро, пока Чуя не успел включить мозг, добавляет: — Тебе не кажется странным, что мы не нашли никаких её признаков в том лесу? У меня есть теория. — Да-а, кажется, — с сомнением тянет Чуя и, не оборачиваясь, шлёпает до кухни, почесав макушку. — И что за тео… О. Может, пока не поздно, лучше всё-таки уйти? Чуя как раз не смотрит в его сторону, застыв перед стойкой, на которой до сих пор стоят фрукты-сыры и початая бутылка вина с одним наполненным и одним опустевшим бокалами. Да, точно, самое время развернуться и тихо выскользнуть из квартиры, чтобы сделать вид, что это не он всё сделал. Только ноги сами примерзают к полу, телу становится некомфортно вокруг роящихся мыслей. Избегание самого себя и подобных моментов — то, что у Дазая до сих пор неплохо получается, но он и пошевелиться не может. Только смотрит и чувствует, насколько бешено стучит вдруг спятившее сердце, когда Чуя подцепляет пальцами неровно порезанный кубик груши и отправляет его в рот. — Бароло от «Джакомо Контерно», — наконец говорит он, взяв полный бокал с изящную ножку. — Подходит к выдержанному сыру и фруктам. Неплохой выбор. «Я знаю, — скрипит зубами Дазай. — Искал в Интернете» — Как по мне, всё та же кислая мерзость, не понимаю, как ты его пьёшь. — И при этом вылакал целый бокал до дна, — невозмутимо замечает Чуя. По его голосу совершенно не понять, о чём именно он сейчас думает, и это напрягает больше всего: Дазай слишком привык к тому, что знает его даже лучше, чем себя. — Что ты там сказал про ванну? «Это для тебя»? Он издевается. Он просто издевается и делает это с такой отдачей, что это просто невозможно. Дазай дёргает бровью и осознаёт, что глаз под ней дёрнулся тоже, когда Чуя подносит к губам бокал и делает крупный глоток. Совершенным кошмаром этот момент делает только то, насколько Дазай пристально наблюдает за тем, как двигается под тугим чокером горло. — Стоять, — не глядя на него, говорит Чуя, каким-то образом заметив неровный шаг назад, к коридору. — Жди здесь. И выпей ещё, оно лучше раскрывается со второго бокала. Ситуация — полный сюр и абсурд. Пока замолчавший окончательно Дазай принимает из чужих пальцев новую порцию вина, Чуя беспардонно съедает ещё кусок груши и сыра и, так больше ничего и не сказав, удаляется сперва в спальню, а из неё — в ванную комнату, напоследок хлопнув негромко дверью. Вот теперь есть ещё более идеальный момент, чтобы сбежать. Так Дазай бы, в теории, сделал раньше, и дело вовсе не в том, что ему сказали ждать: на «приказы» Чуи всегда было плевать с самой высокой башни. О, конечно же, дело не в этом. Дело в том, что он правда пытается. Пьёт дурацкое Бароло, которое правда стало будто бы вкуснее, зажёвывает его закуской, смотрит, как за приоткрытым балконом медленно темнеет небо, всё ещё зимнее и очень свежее. Тонкая бледная занавесь слабо качается от порывов ветра, гипнотизирует по-своему, и в голове помимо шума от выпитого алкоголя поселяется туман другого рода. Он всё ещё в этой квартире, и не похоже, чтобы попытка привнести «атмосферу» прошла успешно. Но в ванной громко шумит вода, а Чуя — вместо яростного отторжения и возмущения — говорил подождать. Чего именно? Разве всё не пошло не по плану? Разве хоть что-то у Дазая получилось? Хотелось бы, чтобы всё было как в глупых мультфильмах, которые Кёка и Кенджи иногда смотрят в офисе, когда никаких дел нет: там по умолчанию работает принцип «жили они долго и счастливо». Сперва путь до первого поцелуя и признания, а потом резко всё и у всех хорошо. Но жизнь такая, какая есть, и вместо сказочных принца и принцессы у них тут мафиози со скверным характером и сумасшедшим месяцем за пределами реальности и… Дазай. У которого в голове крутится только один вопрос. Когда он слышит, как голые пятки стучат по полу и оказываются снова в гостиной, он его задаёт. — Что происходит? — Ты о чём? — нисколько не смутившись, спрашивает Чуя, обойдя стойку по кругу и встав перед Дазаем. Из одежды на нём — только крепко намотанное вокруг бёдер полотенце и больше ничего. В этой картине нет чего-то совершенно нового: Чуя никогда не гнушался тренироваться в зале при штабе полуголым, да и раны друг друга они перевязывали явно не поверх тканей. Но восприятие полностью иное, и Дазай смотрит на него, видя всё абсолютно иначе, чем раньше. Чуть бледноватая, но не настолько, как у него самого, кожа в каплях воды. Росчерк острых и тонких ключиц, ниже которых — сильная грудная клетка. Ещё ниже — подтянутый, рельефный живот: последствия всех нещадных тренировок, которыми Чуя себя мучил с пятнадцати лет. Шрамы. Полосы и точки, грубая история их прошлого, знакомая, но вызывающая странное чувство горечи при взгляде на них. А потом… потом косой треугольник, в который сползают хрустальные шарики и теряются на махровой складке. Чуя красивый. Даже Дазай с его сложными понятиями о человеческой привлекательности не может этого не признать. В горле начинает першить от одной только мысли, что всё взаправду и не просто так. Но вопрос остаётся прежним. — Обо всём, — с хриплым нажимом говорит он и делает глоток из бокала, чтобы согнать тугой ком на уровне трахеи. — Что между нами происходит? Чуя, только потянувшийся к своему вину, замирает и удивлённо приподнимает брови. Потрясающее выражение лица, Дазаю по-странному нравилось, когда он мог видеть подобное после своих слов, просто сейчас это воспринимается иначе. Между ними повисает неловкая и тянущаяся тишина, после которой Чуя опускает взгляд. — Эм… Очень странно, что ты спросил это только после того, как ворвался в мою квартиру, набрал ванну, вылил в неё полбутылки пены, налил вино и нарезал к нему закуску. Может, сам ответишь на свой вопрос? — Не отвечу, — глухо отвечает Дазай. У него натурально начинает болеть голова от происходящего и неприятно чешется ладонь, в которой подрагивает фужер. — Ты всё это начал, так будь добр нести ответственность. — Я? — ещё больше удивившись, переспрашивает Чуя и упирается руками в столешницу, чтобы наклониться над ней. — За что, блять, я должен нести ответственность? Я сделал свой первый шаг, разве ты не… — И оставил меня разбираться с этим самому. Довольно жестоко, не правда ли? — Жестоко?! — уже громче говорит Чуя, звеня подступающей в голос злостью. — А с какого хуя? Что тебе опять не нравится? — Например, — Дазай не замечает, как сам встаёт с высокого табурета, сжав пальцы на краю столешницы, — то, что мне до сих пор непонятно, к чему вообще были все эти разговоры по душам и признания, если потом нет никаких результатов. В чём твой план? Или ты передумал уже и понял, что тебе все эти «отношения» со мной даром не сдались? Чуя громко и очень непривычно для себя ахает, отшатнувшись. Ни одно из предположений Дазая о его реакции так и не оправдывается, потому что Чуя резко становится настолько возмущённым, что даже для него это перебор. — Ты что несёшь вообще, идиот? Как я могу передумать после того, что сказал тебе?! Или ты думаешь, что я так, по дружбе тебя засосал уже третий раз?! — Может, ты просто проверяешь свои предположения. — Да, точно, блять! И к себе я тебя приглашаю тоже ради проверки! И жрём мы тут, как на грёбаном свидании каждый раз, ради проверки! И пишу я тебе тоже из-за неё! Дазай, ты такую хуйню сейчас несёшь! О… Вообще-то… Кое-что и правда было за эту неделю. Но оно по-прежнему не отвечает на его вопрос. — Если так, — негромко, но настойчиво говорит он, глядя Чуе в глаза, — почему ты просто не скажешь, чего хочешь? — Потому что я решил дать тебе время, господи блядский ты боже! — Чуя резко взмахивает ладонями и опускает их на стойку с грохотом, застонав в разочаровании. — Ты думаешь, я не понимаю ни хрена? Я сам прошёл через ебаных четырнадцать миров, чтобы разобраться в себе полностью и понять, что мне нужно! А в это время ты торчал у моего трупа в этой грёбаной больнице! Я, блять, уже десять раз пожалел, что сделал всё так резко, подумал, «чёрт, я сломал его гениальный мозг, наверное, надо замедлиться, действовать аккуратнее и дать ему возможность понять всё для себя». А ты решил, что я больше не хочу тебя?! Серьёзно?! — А с чего ты взял, что мне нужно это время? — невольно повысив голос, резко отвечает Дазай. В голове и груди, где до сих пор клубился туман, становится горячо и мысли летают быстрее, чем когда-либо. — Почему оно, а не прямой ответ? Я сейчас хочу только одного: понять, где мы со всем этим и что делать дальше! — Ты любишь меня?! — Да! — он осекается на одном звуке и рвано выдыхает, опустив голову. — Я думаю, что да. Это сложно, у меня… не то чтобы я в целом любил людей, знаешь ли. Это всё отличается от того, к чему я привык. Поэтому и хочу понять. Сначала ты говоришь, что влюблён, а потом всё превращается в какой-то бардак, и уж извини, он выглядит, как если бы мы были этими «друзьями с привилегиями». Вот он и сказал всё. Стало ли легче? В какой-то степени — да. По крайней мере мысли не так сильно душат, зато теперь вместо них душит тишина, которая снова воцаряется между ними. В ней Дазай слышит только шум собственной крови в ушах, но потом и он затихает, когда Чуя вдруг говорит уже ровнее и спокойнее: — Я тебе уже говорил, чего хочу. Быть в этом мире и с тобой. — Это очень растяжимое понятие, Чуя, — нервно усмехнувшись, вздыхает Дазай и снова поднимает голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — «Быть со мной»? Я и так есть и никуда не делся. — Тогда выдай мне уже конкретику, что нужно тебе самому. Они так и замирают, глядя друг на друга. Чуя — в очевидно ожидании, сам Дазай — в попытке сформулировать всё за раз. Что ему нужно? В первую очередь, знать правду о том, что между ними происходит. Быть в подвешенном состоянии, болтаться, как марионетка на ниточках собственных догадок — отвратительное чувство. Ему до сих пор не понятно, что именно заставило Чую изменить всё своё отношение, почему он решил, что это именно любовь, а не что-то другое. Дазаю вообще было слабо понятно, как кто-то вроде Чуи может влюбиться в такого, как он. Ломаного-переломанного в голове и по факту, с размытыми понятиями о желаниях и целях, с таким общим прошлым, где они плевались ядом друг в друга чаще, чем просто разговаривали, как обычные люди. Но всё же Чуя продолжает это говорить. Он говорит, что всё ещё хочет быть вместе и просто хочет. Ничего не изменилось, понятнее не стало, но Дазай ему верит и прислушивается к тянущему ощущению в груди. На что оно похоже? На всё-таки проявившееся наконец-то ответное желание. — Я без понятия, — сипло начинает он, сглотнув слишком кислую слюну, — что такое — быть в отношениях. И я совершенно не могу знать, как ты себе их представляешь. Вот это всё — ванна эта глупая, вино — это попытка разобраться. Чуя, если ты видишь это как романтические песни под звёздным небом и прочие эти милые вещи, то тебе придётся очень долго ждать, когда я научусь так выражать свои эмоции. — Во-первых, чёрт возьми, нет — если ты начнёшь вести себя романтично, я буду скорее в ужасе, чем в восторге, — наконец-то голос Чуи начинает звучать ощутимо теплее. В нём проскальзывает какая-то усталая смешинка, после которой Дазай вновь смотрит на него. — Во-вторых, даже если бы я этого хотел, не вижу никаких проблем в том, чтобы ждать. Да хоть до поседения. И вообще-то, если ты не заметил, придурок, с комплиментами и прочей чушью у меня самого голяк полный. — С культурой речи тоже. — Дазай. Я всё ещё жду. Приходится набрать в грудь побольше воздуха, выпустить его шумно через губы и только после этого — честно, насколько умеет, сказать: — Мне нужен ты. Я действительно не знаю, что всё это такое, но мне это не мешает хотеть тебя. Во всех смыслах этого слова. — Прекрасно. Я у тебя есть. Вопрос закрыт. Что он под этим имеет в виду, Дазай так и не успевает спросить. Чуя снова обходит стойку, перехватывает бокал из его руки и ставит на стойку, чтобы следом взяться за отвороты рубашки и потянуть за них вниз. Его губы такие же мягкие и опять — на вкус, как вино, но прижимаются они с гораздо большей силой, тут же раскрывшись, когда Дазай подаётся навстречу движению. Интересно… Каждый ли раз теперь его сердце будет сбиваться с ритма, когда они целуются? Оно вновь это делает: бешено тарабанит, стучит о грудную клетку изнутри, пока Дазай пытается дышать через прикосновение губ. Горячий воздух между ними раскаляется только сильнее, ложится объёмом во рту, когда Чуя с влажным звуком отстраняется и громко выдыхает. — Раз, — хрипло говорит Дазай, неотрывно глядя на припухшую, розоватую кожу. — Ч… чего раз? «Два», — думает он про себя, наклоняясь уже самостоятельно, обнимая ладонями тёплое лицо и вновь прикасаясь к губам Чуи своими. «Три», — наклоняет его голову чуть набок и вжимается крепче, осторожно и медленно скользя кончиком языка по нежной изнанке. От ответного движения, с которым можно сплестись крепче, едва не сбивается счёт. «Четыре», — руки, которые некуда было деть, наконец-то находят своё место: прикасаются к обжигающе горячей талии. «Пять», — сжимает пальцы чуть сильнее, сминает в хватке покрывшуюся мурашками кожу, тянет за неё ближе к себе и понимает, насколько малое расстояние сейчас их разделяет. Четырнадцать чужих поцелуев — и каждый Дазай собирается стереть. Они больше не будут тем, что Чуя вспоминает, когда думает обо всём. Вместо каждого будет другое прикосновение, новое, настоящее. Это не чувство собственничества, не та злая чёрная ревность, похожая на густую мерзкую смолу, которая была когда-то его постоянным спутником. Просто очень сильное желание заземлить их обоих, принять и понять, что теперь никаких иных версий, перемещений и лишних мыслей. Он не пытается углубить поцелуй: лишь продолжает осторожно вести языком по кромке острых зубов, прикасаться изнутри к тёплой щеке, мягко обхватывать своими губами губы Чуи и оттягивать их с тихим чмоком. До тех пор, пока не понимает, что в его волосы настойчиво вплетаются крепкие пальцы, сжавшие пряди в сильной хватке. С этого момента всё становится совсем иначе. Ни один из предыдущих их поцелуев не заходил настолько далеко, не приближался к возможности обнять обеими руками чужое, чуть дрожащее тело, втиснуть в себя и вместе с этим немного отклонить назад. Чем больше Чуя прогибается под напором, тем глубже становятся прикосновения губ. Несколько раз Дазаю приходится отстраниться, но только чтобы прижаться к уголку рта, острому подбородку, мягкой щеке. Вместе с тем, насколько больше ему открывается возможностей, растёт в прогрессии и желание. Хочется уже не только в губы. Горло схватывает сладкой удавкой от того, насколько непривычное и сладкое это чувство: действительно целовать каждый сантиметр обнажённой кожи и понимать, что ему не просто позволяют сделать это — просят, требуют. «Шесть, семь, восемь», — медленно мутнеющим от жары мозгом продолжает считать Дазай, понимая, что Чуя делает первые шаги назад и за ними нужно следовать. Пальцы прилипают к голому упругому боку, сжимаются на нём крепче, не выпуская. «Девять, десять, одиннадцать», — они едва не заплетаются о ноги друг друга на половине пути, но он даже не замечает этого, потому что Чуя опускает одну руку, пропихивает между их телами, чтобы начать расстёгивать пуговицы на чёрном жилете. «Двенадцать, тринадцать», — Дазай прерывает цепочку, отстранившись, чтобы стянуть расстёгнутый жилет и сбросить его на пол спальни, до которой они с таким трудом добирались. Ему не дают нормально осмотреться или сориентироваться: Чуе совершенно плевать на всё — настолько жадно и цепко он снова обхватывает Дазая за шею и склоняет к себе. «Четырнадцать…» С последним из стёртых воспоминаний его внезапно разворачивают на месте и толкают в плечо. Под сгибом коленей оказывается край постели, о который Дазай запинается и чувствует, как в спину на секунду ударяет воздухом, а потом и промявшимся матрацем. Из груди выбивает весь оставшийся кислород, когда Чуя, не глядя, нащупывает на прикроватной тумбе лампу и стучит по абажуру, впуская в спальню немного слабого, золотистого света. — Чего ты… чего ты лежишь? — охрипшим голосом бормочет он, переставив ноги по постели и схватившись снова за рубашку Дазая. Его пальцы ощутимо дрожат, пока он пытается выталкивать из петель пуговицы. — Давай уже, ну… Ему бы секунду, а лучше две — на осознание, что всё взаправду. Тело никогда прежде не ощущало себя настолько лёгким рядом с кем-то, будто правда выкачали весь воздух, сделали все мышцы и кости полыми, невесомыми. От того и настолько просто получается сплестись с мечущимся Чуей пальцами, перехватить их и отвести в стороны. Они едва не сталкиваются зубами — настолько резко Дазай тянет Чую на себя, чтобы снова прижаться губами к приоткрытому, тяжело дышащему рту. На поцелуй это уже походит мало — слишком густо стекает по подбородку выступившая слюна, слишком много влажного и заполошного дыхания, нарушающего тишину, но и пускай. — С-скажи уже что-нибудь, — приподнявшись на локтях, сипло требует Чуя. Там, внизу, он снова сдвигается по кровати и стискивает сильными ногами бёдра в белых брюках. — Ты же вечно такой пиздлявый… Он, наверное, мог бы. Дазай всегда находил слова, если знал, что они должны быть произнесены хоть в какой-то манере. Он мог бы сказать про то, что правда ни разу не чувствовал себя таким: как будто в каждой клеточке тела загорелся источник пламени. Что на губах у него непривычно мокро и тепло и хочется ещё больше. Что талия под его ладонями настолько идеальная, чтобы держаться за неё, пока Чуя прижимает его всем весом к постели и тяжело дышит в ожидании. Что в животе вовсе не давит, как при когда-то там испытанном возбуждении, а действительно закручивается всё спиралью и прокатывается плотным жаром. Вместо всего — Дазай приоткрывает рот и почти беззвучно произносит на выдохе: — Я… так сильно тебя хочу. Что бы Чуя ни увидел в этих словах, он тут же застывает на месте. Его охватывает одной слитной волной сумасшедшей дрожи, и ногти, которыми он цепляется по-прежнему за рубашку Дазая, сжимаются крепче. А у него самого наконец-то появляется возможность рассмотреть всё… всё. С такого ракурса Чуя кажется совершенно другим. Чуть влажные волосы спадают ему на плечи и обрамляют горящее румянцем лицо, на котором ярче всего выделяются пухлые от поцелуев губы. На каждом частом глотке его горло толкает вперёд кадык, утянутый лентой чокера. Вдох-выдох: грудь поднимается и опускается, и до сих пор не высохшие капли воды задерживаются на аккуратных набухших сосках, чтобы потом сорваться вниз. Сильнее выделяется теперь пресс на поджавшемся животе, но лучше всего… лучше всего дальше, там, где он, широко раскрыв обнажённые бёдра, до сих пор прижимается к Дазаю. Полотенце по-прежнему на нём, но петля гораздо слабее, край сползает ниже, открыв острую тазобедренную косточку и дорожку едва заметных, редких волосков. Дазай задерживает дыхание, понимая, что не может сглотнуть слюну — её становится слишком много, когда он смотрит, как спереди махровую ткань оттягивает очевидным возбуждением. Это далеко не первый раз, когда он видит мужское тело в таком состоянии и настолько близко к себе, но это лишь факт: Дазай не помнит ни самого зрелища, ни пустого безразличия, которое испытывал прежде. Этого не существовало никогда — всё вытесняет образ Чуи, завораживающий, пока ещё совсем не знакомый, но однозначно — самый красивый из всех, которые Дазай когда-либо встречал. Секундного промедления хватает, чтобы он схватился за предплечья Чуи сильнее и одним движением толкнулся вверх и вбок, сбрасывая его с себя и заставляя рухнуть спиной на промявшееся одеяло. Неожиданно высокий звук, сорвавшийся с чужих губ, Дазай проглатывает вместе с собственным первым стоном: тихим и непривычно полным удовольствия. Ему правда хорошо, чёрт побери, настолько хорошо от просто возможности снова поцеловать, вжаться сильнее сверху, опустить ладони вниз и найти ими упругие сильные ноги, разводя их шире. Рубашку наконец-то получается спустить с плеч общими силами, и Чуя низко и хрипло рычит, зацепившись пальцами за полосы бинтов. — Т-ты… чёртова мумифицированная рыбина… Чтобы в следующий раз их не было, ясно?.. Найду сраный нож и срежу всё к хуям… — Чуя-кун матерится и в постели тоже, вот это открытие, — не обращая внимание на его попытки, Дазай улыбается краем дрогнувших губ и наклоняется. — Чего ещё я о тебе не знаю?.. «В следующий раз». Разве можно стать настолько разом спокойнее и увереннее от одной этой фразы? Кажется, да, потому что после неё правда намного легче двигаться. Кончиком носа Дазай отводит налипшие рыжие прядки и прижимается к тёплому местечку за покрасневшим ухом, глубоко вдыхая и обмирая от осознания. Этот запах… Чуя не изменил своим привычкам и пристрастиям. Что тогда, семь лет назад, что теперь — это всё ещё гель для душа с цитрусовыми, щекотным и вкусным ароматом. «Настоящий, — с растерянным восторгом понимает Дазай, слабо и бездумно целуя пульсирующую жилку на горле и чувствуя, как жарко выдыхают ему в волосы, а хватка ногтей на лопатках усиливается. — Чуя…» Всё действительно настоящее. И влажная, упругая головка члена, упирающаяся Дазаю в живот после того, как спало полностью полотенце, и движение пальцев по забинтованной спине, и чуть солоноватый вкус кожи, в которую Дазай вжимается губами — всё реально. Чуя реальный, не пропавший между мирами призрак, не приход, случившийся когда-то в девятнадцать под препаратами. И отвечает он тоже по-настоящему: заметно выгибается, вжавшись грудью в грудь Дазая, когда он сминает ртом кожу на шее, прикусывает её слабо и обводит едва покрасневший след языком. — Д-дазай… — М? — невнятно отзывается он, продолжая спускаться всё ниже, желая добраться и до росчерка тонких ключиц. — Мне… твои брюки натирают, блять… Сними их. Почему-то от этого становится вдруг очень смешно, настолько, что Дазай слабо фыркает в мокрую от слюны шею, а потом не сдерживается и смеётся тихо. — А я думал, что это у меня проблемы с романтикой. То, как Чуя после этого пинает его пяткой в поясницу, — просто очаровательно. Разрастающееся в груди удовольствие шипит и пузырится шампанским или той сладкой газировкой, которой они доводили себя давным-давно до сахарного диабета. И атмосфера не становится прохладнее ни на йоту, просто теперь она расслабляющая. Всё вокруг напоминает Дазаю: «будет следующий раз, он тебя всё ещё хочет, он всё ещё Чуя, которого ты знаешь, просто теперь ты знаешь его лучше». Потерявшись в этой мысли, Дазай настолько не контролирует свои движения, что запутывается в штанинах брюк и собственном белье. Стреножившая ткань обвивается вокруг голеней, и он, покачнувшись, падает лбом прямо в дрогнувший от смеха живот Чуи. — Ну ты и придурок, господи… — А Чуя — идиот. Посмотрим, как ты будешь пытаться раздеться, когда у тебя так будет стоять. В подтверждение своим словам он проскальзывает наверх по обнажённому телу, чтобы с шипением выдохнуть во вновь поцеловавшие его губы: истекающие смазкой головки прижимаются друг к другу. От одного такого касания простреливает теплом в пояснице и только сильнее мутится всё в голове. Оторваться от влажного рта получается не сразу — вырабатывается самая настоящая зависимость. Хочется всего и сразу: сграбастать Чую в хватке, втиснуть в себя, поцеловать так глубоко, как только получится, лишь бы вытолкнуть накопленные чувства и позволить им растечься над их телами. Сознание кружит от возможностей, и Дазай ими безвозбранно пользуется. Спускается снова ниже, прихватывает ртом и зубами грудные мышцы, обнимает мокрыми губами бусину соска и втягивает глубже, приминая её языком. Оказывается, сколько приятного и нового можно узнать о Чуе в такой момент. То, что он одним движением может сломать Дазаю шею, он знал и так, а вот то, насколько чувствительные есть места на этом сильном теле, — нет. Стоит только едва заметно сжать и оттянуть зубами второй сосок, Дазай ощущает, как сжимаются вокруг него крепче ноги, а чужие пальцы хватают за волосы и тянут. Низкий, негромкий стон забивается в уши томной музыкой: потрясающе, даже стоны у Чуи выходят красивыми, такими приятными для собственного возбуждения. О нём Дазай почти не задумывается, всё внимание пропадает на гладкой коже, с каждой секундой всё больше покрывающейся розоватыми отметинами. Линия рёбер, солнечное сплетение, твёрдый от приятного напряжения живот и аккуратная капля пупка, в которую Дазай на секунду погружается языком. На этом моменте он чувствует, насколько плотный, густой жар распространяется между раскрытых бёдер Чуи, которые он разводит подрагивающими ладонями и пытается быстро поцеловать, но ему мешают потянувшие наверх за волосы пальцы. — Х-хватит дразниться, я сейчас сдохну… — Мг… — слабо отзывается Дазай, ткнувшись в изгиб колена и прерывисто вздохнув. — Не вздумай, я и так уже насмотрелся на твоё бездыханное тело. Таким ты мне нравишься гораздо больше… — Это взаимн- мгх!.. Он всё же успевает сжать между губ упругую кожу на внутренней стороне бледного бедра, но прежде, чем Чуя начнёт сопротивляться, Дазай поднимается выше и спешно проговаривает поселившийся в голове вопрос: — У тебя есть?.. — о таких тонкостях он как-то не задумался изначально, а потому облегчённо выдыхает, когда Чуя кивает и выбирается из-под его тела, чтобы потянуться снова к прикроватной тумбе. — Так ты готовился. — Естественно, — глухо отвечает Чуя, гремя чем-то в ящике. Его плечи слабо дрожат, когда он нервно усмехается: — А ты думаешь, что я просто так, помыться пошёл в ванную? «О», — осознаёт Дазай. В голове снова щёлкает невидимый механизм, и он же запускается заново от понимания. Повернуться к нему снова Чуя не успевает: только издаёт тихий и полный удивления звук, когда Дазай придвигается ближе и обхватывает рукой его грудь, притянув за неё к себе. Под губы так удобно попадается округлое плечо, которое Дазай покрывает поцелуями и, не глядя, забирает из длинных пальцев пластиковый флакончик. Машинально он ищет в протянутой ладони ещё что-то — квадратное и хрустящее, но не находит: только переплетается руками с Чуей и сорвано выдыхает в беззащитно открытую шею. Значит, так?.. Настолько доверяет? Потрясающий. Он потрясающий. Чуя сказал тогда, что в другой вселенной и ином времени Дазай тоже был сверху, но подсознательно он понимает: так будет не всегда, и это тоже потрясающе. Ему будет совершенно плевать, как они сделают это в следующий раз, и после него, и потом тоже — готов попробовать всё, чтобы найти между ними идеальный баланс желаний. Однако в том, что Чуя без лишних вопросов и слов захотел сейчас именно так, есть какой-то сакральный, что ли, смысл. Заместить чужие прикосновения и движения, обнулить без Исповеди всё, что случилось раньше. Сделать первый и последний раз своим. Об этом Дазай думает недолго, всего несколько секунд, пока отводит выше бедро Чуи. Потом становится совсем не до лишних мыслей. Собственный член скользит по горячей, бархатистой мошонке, попадает выше и прикасается пульсирующим стволом к другому, от чего Чую так хорошо выгибает в пояснице и вжимает в Дазая сильнее. Хочется, чтобы сделал так ещё раз, и он делает, стоит Дазаю опустить ладонь вниз и обнять ею под мокрой от смазки головкой. — Ч-чёрт!.. — отчётливо шепчет Чуя, сбиваясь на дыхании и ощутимо толкаясь бёдрами вперёд, в кольцо пальцев. — Дазай, с-сильнее… То, с какой отдачей и очевидным нетерпением он двигается, поражает. Сколько бы раз Дазай ни слышал в голове шёпот «хочу тебя», он не прекращает удивляться происходящему и самому себе. Без осознания целует и прикусывает уже потемневшее до красноты плечо, неровно выдыхает в спутавшиеся рыжие кудри и следует то ли просьбе, то ли приказу. Прижимает подушечкой большого пальца приоткрывшуюся щёлочку, заставляя тёплые густые капли сорваться с неё снова, ведёт полосу по уздечке и вниз, проминает в ладони овитый наполненными венками ствол. Вверх и снова вниз, собирая в складки и распрямляя нежную кожицу крайней плоти. Ещё раз, теперь быстрее, чтобы можно было вслушаться и в дрожь Чуи, и в его же стоны. Он мог бы этим, кажется, заниматься ещё очень долго. В руке было горячо и влажно, нереально накрывало от запаха в чужих волосах, от движения тела, которое пыталось притереться ближе и в то же время изогнуться. Но игнорировать собственную жажду становится с каждой секундой всё труднее: только не теперь, когда хочется впервые по-настоящему. — Тише, тише, — слабо просит Дазай, когда убирает ладонь, в последний раз проведя ею до самой головки. Чуя что-то задушено требует, кажется, просит не прекращать, однако замирает, заслышав хруст колпачка на флаконе со смазкой. — Сейчас… По пальцам стекает густой прохладой, которую Дазай растирает между подушечками, согревая и на секунду поднимая ладонь чуть выше, чтобы рассмотреть, как блестит в свете лампы ладонь. Думал ли он хоть раз, что будет однажды видеть это и не испытывать сосущую пустоту внутри, желание всё прекратить здесь и сейчас? Точно нет. И то, что будет так бережно снова приподнимать дрожащее бедро Чуи вверх, чтобы найти то, где горячее всего, — тоже. Он обводит пальцем ребристое колечко мышц по кругу, сходя с ума от того, как оно тут же сжимается под прикосновением. — Расслабься… Пожалуйста, — выдохнув одновременно с Чуей, шепчет Дазай и, почувствовав, что можно, кивает сам себе. Подушечка надавливает на нераскрытое, тугое, и медленно погружается внутрь на одну фалангу. Вторую руку, которой он по-прежнему обнимает Чую за грудь, обжигает: в неё резко впиваются короткие ногти. — Больно? Чуя, тебе больно? По его лицу скользят намокшие от пота рыжие прядки, так быстро и яростно Чуя качает головой, но Дазай так и не двигается, пока не слышит негромкое «нет.». Только после этого он позволяет себе вздохнуть с облегчением и осторожно двинуть пальцем назад, покидая его тело, а потом вновь толкнуться вперёд, уже дальше, касаясь мягких стеночек. — Ты тут… такой узкий. Тёплый, — не подумав, произносит Дазай и прикусывает себе язык за излишнюю откровенность. Правда, тут же изумлённо приоткрывает глаза, когда слышит гораздо более громкий и отчётливый стон, сорвавшийся с губ Чуи. Мышцы вокруг его пальца пульсируют и крепнут, утягивая фаланги глубже. — Тебе… нравится, что я это говорю? — З-заткнись, — сдавленно отзывается Чуя, вжимая голову в плечи, когда Дазай, восхищённый, снова целует его в шею. — Ты же сам сказал, что я «пиздлявый», — с невольным смешком шепчет он. — Вот и слушай теперь… Потому что ты правда внутри такой… нереальный. Он нисколько не врёт. Внутри Чуи очень горячо и влажно. Изнанка его тела мягкая, податливо проминающаяся под прикосновениями. Осмелев, Дазай надавливает подушечкой большого пальца на обтянувшую фаланги дырочку, потирает её и вместе с этим продолжает говорить. Пусть повторяясь, пусть сбивчиво, но по-другому он бы не смог. Там, между упругими стеночками, очень хорошо. Возможно, именно поэтому он сперва не понимает, что произошло, но Чую вдруг резко подбрасывает в его объятиях и сильно выгибает, вжав округлыми ягодицами в живот Дазая. — Там… — голос Чуи срывается в быстрый дрожащий шёпот. Он крепче впивается ногтями в руку Дазая и учащённо дышит. — Там… Ещё раз… «Охренеть…» Даже мысленно Дазай ругался крайне редко, однако других слов в помутневшей и затянутой красной пеленой голове не возникает. Он надавливает ещё раз на набухшую, пульсирующую точку внутри и с замиранием сердца вслушивается в ставший высоким и протяжным стон Чуи. Его бьёт крупной дрожью, на ладонь Дазая стекают тёплые капли с его члена и так хорошо сжимается всё внутри него, что терпеть дальше не получается. Выведя палец наружу и едва не кончив от хриплого «куда… верни», он быстро собирает хлюпающую смазку и вдавливается уже двумя подушечками внутрь. Тут же разводит их там, раскрывая поддающиеся мышцы, скрещивает обратно и сгибает, упираясь фалангами в стеночки. Под самыми костяшками его туго обнимает кольцо, и одна только мысль о том, чтобы приткнуться к нему ноющим членом… Она просто сумасшедшая в своём нетерпеливом жаре. Дазай честно держится до последнего, понимая, насколько это важно, но на растяжку всё, что он делает, похоже уже мало. С третьим пальцем, проникшим вглубь тела Чуи, всё превращается в полноценную попытку взять его хоть так. То, как Чуя пытается подаваться навстречу, сжимаясь и ёрзая, отгибая шею, чтобы дать поцеловать себя в неё, совершенное безумие. О, если бы Дазай знал, что всё будет именно так, давным-давно послал бы самого себя за промедление. Зачем всё это было, зачем нужно было столько лет порознь, зачем вообще тратить время на лишние мысли, когда Чуе, оказывается, может быть с ним настолько хорошо? Когда самому может хотеться его до звона в ушах и хриплых вздохов в мокрое от прикосновений рта плечо. «Нужно», — понимает он следом, замедляя постепенно толчки пальцев внутри и просто раскрывая их шире, чтобы растянуть тугие мышцы. Конечно, нужно. Чтобы дойти до этого момента такими. Чтобы все разговоры, которые были нужны хотя бы в начале, случились. Чтобы Чуя так безропотно и легко дал себя обнять и перевернуть на спину снова. Чтобы он смотрел так, как смотрит сейчас: бездумно, растерянно, желающе. Чтобы его ладони вдруг поднялись выше, обхватили полыхающее лицо Дазая и сжали мягко щёки. Чтобы он попросил на совершенно пропавшем выдохе: — Давай уже… Пожалуйста, Дазай, давай, я хоч- а-а-ах, чёрт!.. Точно. Чтобы услышать, как оглушительно и жарко он вскрикнет именно в этой спальне, когда Дазай сперва мягко надавит горячей головкой на приоткрытые мышцы, а потом медленно скользнёт внутрь, раскрывая их собой. Он бы никогда и никак не смог бы объяснить, насколько обжигающим был этот момент. И дело не только в том, как резко и крепко Чуя хватается за его талию бёдрами, стискивая их так сильно, словно пытается переломать все кости. Дело не только в безумной узости его тела, которое сжимается мгновенно на проникшем чуть глубже члене. И не только в том, как заполошно и почти всхлипывая он пытается дышать, запрокинув голову и зажмурившись. Дело во многом в том, что Дазай видит всё это и чувствует. Как бы ни плыло зрение, он всё равно пытается рассмотреть, запомнить, впитать все секунды и детали. В уголках глаз Чуи блестит: то ли капельки пота, то ли невольно выступившие слёзы. Такое наглое всегда, покрытое маской властной уверенности лицо искажается одновременно от первичной, колкой боли и очевидного удовольствия. Пухлые, алые от поцелуев губы дрожат, раскрываясь на стоне и сжимаясь снова в попытке его подавить. И огненный ореол волос, разметавшихся по подушке, свернувшихся в кольца, как солнечные протуберанцы. — … Люблю тебя. — Ч-что?.. — слабо бормочет Чуя, качнув головой и приоткрыв глаза. — Что ты там бормочешь?.. — Я люблю тебя, — чуть громче и отчётливей повторяет Дазай, жадно всматриваясь в то, как распахиваются шире веки с дрожащими ресницами. — Люблю… На большее его осознанных слов не хватает. Собственные руки подгибаются, и он едва успевает подставить локти, чтобы не рухнуть вниз слишком быстро. Пальцы тут же находят сбившуюся в складки ткань постельного белья, сжимаются на ней как можно крепче, пока он почти вслепую находит губы Чуи и глубоко целует его, отведя бёдра назад и тут же толкнувшись обратно, до самого конца. Не было у него никакого прошлого опыта. Не было тёмных и мутных, слитых в один мерзких образов и пониманий. И у Чуи — тоже не было ничего из этого. Сейчас есть только они и всегда теперь будут только они, вдвоём, в этом коконе, сплетённом из тоски, полыхающей страсти и бескомпромиссной влюблённости. Дазай знает это, понимает прожжённой насквозь и давно потерянной душой, которая сейчас горит спрессованным жаром в груди заново. Он пытается двигаться плавно, растягивая момент, чтобы прочувствовать всё, каждую крошечную деталь. Влажность языка Чуи, которым он порывисто толкается в губы Дазая, чтобы снова их раскрыть. Его потрясающе тугие мышцы, не выпускающие из себя член и принимающие его обратно на каждом проникновении. Силу обнявших Дазая бёдер и остроту коленей, даже округлость пятки, которой Чуя надавливает ему на поясницу, понукая шевелиться. В один момент ему самому становится слишком мало этого, и вместо бесполезной и явно испорченной ткани Дазай обнимает Чую под спиной и подтягивает ближе до громкого шлепка. — Мгх!.. Д-Дазай!.. — Я здесь, — быстро шепчет он, не отдавая себе никакого отчёта о том, что говорит. — Я здесь, Чуя… Он почти жалеет, что не может слышать всех стонов, раздающихся на каждом толчке. Но они глушатся о другое, даже более прекрасное: возможность целовать открытые для него губы, прикусывать их, сплетаться ответно с языком и задыхаться-задыхаться-задыхаться от того, насколько хорошо телу и сердцу. Хорошо от того, как внутри Чуи растягивается по длине члена тонкая кожица, а упругие стеночки огибают его по всей длине, повторяя форму. Хорошо от того, как на каждом соприкосновении головки с жаждущей точкой на изнанке Чую подбрасывает в его объятиях и натягивает обратно. Хорошо от того, как Дазай чувствует прижавшийся к своему животу крупный ствол, который ему снова хочется обхватить ладонью, синхронизируя одно за другим движение. Это получается сделать с трудом: приходится едва-едва отстраниться, дав доступ пальцам, но грудной клеткой Дазай по-прежнему вжимается в грудь Чуи и чувствует ею спятившее сердцебиение. Он находит рукой пульсирующий горячий член, сжимает его и глухо стонет в поцелуй, когда Чуя сжимается на нём от этого только сильнее. Стиснувшие мышцы хлюпают громко смазкой, не могут сжаться ещё, чтобы удержать в себе, и Дазай беспрепятственно двигается вперёд, с каждым толчком ускоряя темп. Ладонь на члене Чуи скользит по мокрому всё быстрее, действительно ловит сбивающийся ритм, а когда Дазай наконец-то находит силы оторваться от его губ и прижаться ртом к горлу, всё становится идеальным. Правильным до последней секунды. Чем резче он двигается, тем лучше может слышать, как сбивчиво, почти скуляще стонет под ним Чуя, потерявшийся совершенно в происходящем. Чего Дазай не может слышать — так это звуков, вырывающихся из собственной груди: таких же наполненных удовольствием, которое с каждым мгновением всё сильнее схватывается внизу живота. Та самая тугая спираль скручивается в одной точке, становится невыносимой, слишком тяжёлой, чтобы удерживать внутри себя, но раньше, чем Дазай позволяет сорваться себе, он открывает глаза, слыша, как громко вскрикнул Чуя. По ладони между их телами тут же растекается вязкое и мокрое, а его тело выгибается полной дугой, сжавшись так сильно, что ни двинуться, ни выдохнуть. После этого Дазай может только отвести бёдра назад, едва почувствовав, как давление немного ослабло, и выскользнуть из пульсирующей изнанки. Головка на секунду упирается в отведённое влажное бедро Чуи, а зрение накрывает белой вспышкой. С грудным стоном Дазай стискивает зубы на тонкой шее, впивается ногтями в гладкую спину и понимает, что скопленное годами, яростное и желающее напряжение раскручивается, бьёт изнутри по органам электрическим разрядом на отлёте порванной струны. С кончика члена срываются белёсые струйки, расчерчивающие бледную кожу, но этого Дазай не видит. Он не видит совершенно ничего, пока тело трясёт в сумасшедшем и настоящем оргазме, после которого он может только ослабленно рухнуть набок рядом с тяжело дышащим Чуей и зажмуриться, пока всё не заканчивается. Как… как же сильно звенит в ушах. И как пусто при этом в голове, наконец-то действительно пусто и очень-очень свободно, легко. Легко и в каждой мышце, в костях, в душе и груди, которой Дазай жадно втягивает кислород и хрипло его выпускает изо рта. Так вот оно что. В его случае, дело было вовсе не в том, что такое единение, физическое, переоценено. Просто оно никогда не случалось с правильным человеком. С Чуей. — Вот… — неожиданно для себя произносит Дазай осипшим голосом и слабо моргает, пытаясь разлепить веки. — Как-то так. На секунду он перестаёт слышать сорванное дыхание Чуи рядом, а потом в спальне раздаётся тихий смешок, медленно перерастающий в громкий, пусть и хриплый смех. Дазаю приходится напрячь каждую клеточку растёкшегося по постели тела, чтобы приподняться на локте и заглянуть мутным зрением в лицо Чуи, который едва не рыдает от хохота, закрыв лицо ладонями. — Ты… Ты правда сейчас это сказал? — с трудом бормочет Чуя и смеётся только сильнее, когда открывает глаза и глядит на Дазая в ответ с восхищённым неверием. — «Вот как-то так»? Серьёзно, Дазай?! Он жмурится и продолжает фыркать от смеха, стоит Дазаю невольно улыбнуться в ответ и ткнуться щекой в трясущуюся грудь. — Это не «как-то так», — добавляет Чуя, едва вернув себе возможность дышать. Пальцами он находит тёмную макушку и поглаживает спутанные пряди волос. — Это охуенно… Никогда себя не чувствовал так. — Лучше, чем с ним? Дазай спрашивает это машинально, не подумав, а когда осознаёт — напрягается всем телом. Его язык только что сболтнул ужасный вопрос, который может стоить им всего этого момента. Но Чуя даже не напрягается под его головой: его сердце звучит ритмично, успокаивается после пережитого. — С кем? Ты про что? — спрашивает он наверху совершенно искренне. И секунда, за которую Дазай почти успевает себя возненавидеть снова, разбивается о его голос. — Забудь… — выдыхает Дазай с облегчением и трётся щекой о мокрую кожу. — Всё хорошо. Только Чуя липкий и твёрдый. На тебе неудобно лежать. — Ну так не лежи, идиот. — Я хочу лежать. Стань мягче, это твоя обязанность. Его тело снова дрожит от смешка, а пальцы в волосах Дазая нажимают на макушку и треплют за завившиеся от влаги прядки. «Теперь… точно всё хорошо», — думает Дазай, впервые за долгое время улыбаясь без ощущения, как сводит мышцы лица в непривычном, честном жесте. Потом он узнает, что был абсолютно прав в этом. Это понимание будет нарастать и укрепляться постепенно. С вещами, вывезенными из общежития и поселившимися на полках в дорогих апартаментах. С бесконечными подколками, идиотскими шутками и пошлыми намёками, которыми заполнится его переписка с Чуей. С неумелыми попытками в подобие свиданий, которые будут оборачиваться тем, что они ввязываются в случайные расследования и перестрелки, как в детстве. С разговорами по душам, открывающими всё больше граней и стирающими остроту оставшихся углов. С вновь и вновь случающимся единением в постели, у стен, на столе и каждой попавшейся поверхности, когда будет хотеться до красных точек под веками. С экспериментами опять в сексе и по-новому — на кухне, которую Дазай научится не сжигать с первой секунды. С однажды протянутым на раскрытой ладони тоненьким ободком из белого золота, которое навсегда останется блеском вокруг его пальца. Но в итоге окончательно всё Дазай поймёт в один самый обычный вечер. — Чуя… — Не разговаривай со мной. Подожди, подожди-ка… Чуя отклонится в сторону, вожмётся своим плечом в руку Дазая, закусит губу почти до крови и победно воскликнет, швырнув на пол контроллер. На экране плазмы засветится яркое «К.О.» — признак победы, — а пальцами Чуя схватит Дазая за щёки и быстро поцелует в улыбающийся рот. — Есть! Понял, да?! Я говорил, что сделаю это! Что ты там сказать хотел? — Да так… Уже ничего, — ответит Дазай, вспомнив, почему слова показались ему знакомыми, и усмехнётся с теплом. Что бы ни случилось в каждом из миров, теперь они здесь. И у них действительно всё хорошо.