Пятнадцать первых поцелуев

После Мистического

— Вы сделали ЧТО?! — Как хорошо, что у меня нет ушей. — Завидую. — Замолчите оба! — Чуя вскидывает руки, шипит, когда зацепляется краем кимоно за свечи на подставке. Трясёт тканью, даже видя, что она не загорелась — так, на нервной почве. А она, чтоб её, очень нервная. — Как вы могли?! Ладно ты, демон: у тебя никаких границ моральных не осталось! Но Арахабаки-ками! За что?! — За шкафом для кисточек сёдо, — тень на стене скалится, жмурится, гнётся причудливо так и эдак, пока не складывается в раздражённо оскаленную пасть. — Слишком много эмоций для того, кто только что очнулся от сна. Может, выпьешь чаю? Посмотришь на свой сад камней? Попинаешь один, если тебя это утешит. Прекрати, ради меня, надрывать глотку. — И что значит «никаких моральных границ»? — Чуя отмахивается, когда чувствует, что его ладони касаются кончиком пушистого хвоста. — Если бы всё так и было, я б сейчас перед тобой голым сидел! — Я знаю, о чём говорю! Думаешь, я не видел, как ты свою наготу купал в святом пруду?! — Я надеялся, что он меня очистит и отправит мою душу в дальний путь от бренного мира. — О ками, я не могу поверить… — Чуя обречённо закатывает глаза, забыв о приличиях и правилах, падает обречённо на пол и закрывает ладонями лицо. — Вы оба. Вы просто… О ками. У него не находится никаких более осмысленных слов. Прежде всего, Арахабаки прав полностью: после сна голова Чуи похожа на пустой, но крайне тяжёлый глиняный сосуд, а они не предназначены для адекватных мыслей. Во-вторых, едва он разлепил глаза и понял, что лежит на удобных бёдрах, прикрытый сверху тёплыми белыми хвостами, едва не уснул вновь. Так уже случалось, и не раз — в какой-то момент он перестал глубоко копаться в своих ощущениях и просто позволил хитрому лису склонять себя к отдыху на цветочной поляне. И на бёдрах, конечно, куда без них. Третье — и самое главное — случилось, когда он осознал, что лежит вовсе не на поляне, а прямо внутри храма, и со стены за ними наблюдает зубастая тень бога, которому Чуя ежедневно молитвы возносит. И вот это было уже из ряда вон. Чем больше они наперебой говорили и объясняли, почему Чуя засыпал у себя в комнате, а проснулся здесь, тем больше раскрывались его глаза в изумлении и возвращалась память. Первые мгновения она была заперта где-то в его черепе, потёртая жёсткой тканью пространства и смешанная с собственной жизнью. Но с каждым ехидным словцом Чуя всё больше восстанавливал по кусочкам то, что увидел за гранью. Далеко не всё, конечно, лишь отдельные детали — непривычно высокая постель из снега, пламя рыжих волос на подушке и незнакомую фигуру мальчишки. Которая позже сменилась другой — без хвостов, лисьих ушей, сиреневого шёлка на стройном теле, но лицо… Это был Он. И Чуя никогда и ни за что не хотел бы видеть такое выражение в этих чертах. О, будь он немного более спокойным сейчас, а в идеале ещё и наедине с собой, то крепко бы задумался, как именно всё работает. Будучи каннуси, он знал всегда: тело и душа — не единое целое. Как графин и вода в нём: воду можно перелить в стакан или испить до дна, оставив стеклянный сосуд пустым. Но испытать это на себе? И получается, что память лежит не только в мозге, но и в той самой душе, иначе как… Или тут всё же дело в том, что… Ладно, даже наедине и в спокойствии это всё слишком сложно осознать. И хорошо, что есть возможность отложить всё на потом: здесь есть проблема посерьёзнее. — Ну не дуйся, маленький святоша, — Чуя натурально рычит, когда ему по макушке мягко шлёпает кончик серебристого хвоста. — Это ведь так забавно! И посмотри: твой обожаемый бог тоже в восторге! — Мне было весело ровно одну минуту, пока не начался этот гвалт, — Арахабаки шамкает теневой пастью, сдвигается по стене куда-то вбок и усаживается бесплотной темнотой на край сундука с рисовыми свитками. — В чём проблема, Чуя Накахара? — Вы серьёзно не понимаете? — он поднимает голову и снова воздевает ладони к потолку. — Арахабаки-ками, Вы же бог! Как можно? Вы должны были найти любой другой способ, завязать перемещения другой моей ипостаси хотя бы на том, что он при попадании в иной мир просто пойдёт сразу дальше. Но мало того, что Вы не сделали этого, так Вы и навязали ему это… Это! — Лично я никому ничего не должен, пока ты не помолился, — отзывается с гудящим смешком Арахабаки. — А поскольку ты не молился за такое, значит, все взятки гладки и любые твои возмущения направляй демоническому отродью. — Буэ, — Дазай показательно вываливает розовый язык и щурится на тёмную стену. — Кто тут ещё отродье, нечисть теневая? Хочешь поговорить о том, кто спас твою божественную задницу, когда ты изменил госпоже Цукиёмо? — Да, и сам же потом возлёг с ней под луной. — Не слушай его, Чуя, он грязный лжец. — Дазай, уйди, ради всего святого! — Чуя сбрасывает со своей головы хвост и сжимает его: несильно, но ощутимо, чтобы намекнуть — шутить он не собирается. — Иди, я не знаю… На тории болтайся, сделки заключай. Можешь с Кагомэ поговорить, глядишь, тебя изгонят наконец-то. К его малой чести, Дазай почти не сопротивляется. Только хмурит аккуратные брови, поджимает губы, но с пола всё же поднимается. Он демонстративно запахивает плотнее свой тонкий халат и, покачивая девятью хвостами, удаляется из храма, напоследок сбросив одним маленькую статуэтку божка с полки. Вздохнув, Чуя подбирает и ставит её на место. Вот ведь… глупый лис. — Итак… — тянет со стены Арахабаки, когда Чуя поправляет одежду, садится как положено и складывает ладони в молитвенном жесте. — Нет, я не буду слушать твою норрито сейчас. — Будете. Самое время. — Чуя Накахара, я прокляну дворовой скот и нашлю подагру на того деревенского мальчика, который тебе носит фрукты. — И как прикажете мне успокаивать душу и разум? — Чуя снова открывает глаза и таращится на оскалившуюся тень с обречённой болью. — Если не сделаю это сейчас, придётся проходить полный обряд очищения от кэгарэ. — Я заранее отпускаю тебе все твои цуми, чищу бесплатно скверну, бла-бла-бла, — переместившись назад на место над каменным идолом, Арахабаки ненадолго затихает. А потом, к вящему ужасу Чуи, распахивает то, что у людей было бы веками. — Поведай лучше старому мне: от чего такие бурные чувства? Даже когда этот лисий ирод портил тебе кровь своими проделками, я не видел ничего подобного на твоём лице. А то, что мы сделали с другим не-Чуей, даже никак на тебе не отражается. И в чём тогда истерика? Чуя вздыхает. Опускает ладони, потом снова их поднимает, чтобы поскрести затылок — ощущение, будто таращатся в него пристально, но дверь за спиной-то закрыта. — Дело не в… Нет у меня истерики, боже. — Да-да, я слушаю. — Проблема в… в Дазае, — наконец признаётся он. — Как, впрочем, и всегда, но раньше тебя это так не волновало, — в басе Арахабаки дребезжит смешок. — Давай, Накахара Чуя. Ты знаешь правила: каннуси должны быть открыты душой своему богу. Так и есть. Но это гораздо сложнее, чем думает Арахабаки. Ну, или он думает всё верно и просто хочет, чтобы Чуя страдал за свой грех. Его главный и неискоренимый молитвами цуми случился несколько лет назад, когда он впервые ступил за территорию храма и отправился в ближайшие леса. Он был молод, всё ещё полон уверенности, что служить высшим силам — не означает стать далёким от людей. Тогдашние мико очень яро пытались его убедить: если уж он решил пойти за травами для их захворавшей сестры, лучше подождать до утра. Ночью леса становились опасными, ими овладевали тёмные духи, ищущие наживы в неокрепших сердцах. При всей своей решительности стать каннуси, Чуя всё-таки оставался собой: демонов не боялся, норрито знал, за словом в карман не лез и носил с собой заговорённый клинок — семейное наследие. А приболевшей служительнице становилось всё хуже, потому он и спустился под звёздным покровом к опушке. Из юной ли глупости или просто потому, что всё так же был собой, Чуя постучал по крайним ториям. Местная легенда гласила, что так можно призвать на разговор древнего таинственного демона с девятью хвостами и «самым обольстительно-греховным лицом». Что ж. Они не соврали. Лицо и правда было грешноватым. С того дня вся его жизнь превратилась в сущий бардак. Сколько бы Чуя ни молился Арахабаки, сколько бы ни учился мудрости каннуси, как бы его ни признавали деревенские жители и сама императорская семья, он всё так же, как в первый раз, вёлся на ухищрения кицунэ. Дазай оказался… ну, мало того что редкостной сволочью, но ещё и чудовищно интересным собеседником. Какую тему ни затронь, что ни скажи — он всегда находился с ответом и умудрялся свести всё к удивительным приключениям. Чуе было положено ночевать в храме, а делал он это в лесу, на поляне с танцующими листьями и цветами, перебирая в пальцах белоснежный мех и слушая старые предания, которые Дазай мастерски выворачивал на свой лад. И не только это. Он был ещё действительно хорошей поддержкой. Всякий раз, читая молитвы за упокоение совсем маленьких детей, пожилых родителей или павших в бою воинов, Чуя мог отпустить это из своей души, только когда возвращался в лес. Дазай умел молчать, когда необходимо. Пусть в нём крылось слишком много всего непонятного, потустороннего и мистического, он был человечнее большинства людей, которых Чуя встречал в своей жизни. Дазай не стал ему другом. Он не был просто знакомым или демоном, связавшим магией естество молодого священника. Всё больше и больше, с каждым прожитым месяцем и годом, Чуя понимал, что Дазай — что-то совершенно другое. Не служение храму, а он был тем, кто при всём своём сумасшествии дарил чувство спокойствия. Связи с миром. Как ещё одна деталь души Чуи. И он бы соврал самому себе, сказав, что порой, лёжа на острых коленях и чувствуя, как обнимают его спину мягкие хвосты, не думал о большем. Он мог бы не реагировать так остро, и никто ничего бы не узнал. Но что поделать? Чуя всё так же был собой до сих пор — человеком с человеческими эмоциями, привязанностями и чувствами. Как теперь смотреть в своё отражение на воде и не думать о том, что его рта касались те мягкие губы? — Ты так громко думаешь: у меня уши сейчас свернутся в трубочку. — У Вас нет ушей, Арахабаки-ками, — отзывается негромко Чуя и коротко встряхивает волосами, шлёпнув ладонью по лицу. — Если Вы всё и так знаете, зачем спрашивать? Арахабаки ему не отвечает: редкость для бога, которому он молился годами. Перемещается по стене, течёт чёрными линиями наверх и вниз, заполняет пространство собой. Красный туман внутри храма густеет и забивается в нос сладковатыми запахами. Чуя дышит им глубоко и привычно, но вздрагивает, когда слышит уже не насмешливый, а очень серьёзный голос. — Чуя Накахара. Ты вроде прожил уже часть жизни и всегда казался мне весьма умным и талантливым человеком. Но ты совершаешь сейчас людскую глупость, как и все они. — Они? — Все, — с нажимом повторяет Арахабаки, сгущаясь чёрными полосами на деревянных досках. — И прям-таки у всех одна история, да? — Чуя зачёсывает назад рыжие кудри и качает головой. — Людская глупость в чём? В том, что я понимаю всё прекрасно? Арахабаки-ками, он кицунэ. Я человек. — Мне ли тебе рассказывать о случаях, когда девятихвостые лисы вступали в браки и связывали свои жизни с людьми? — И это никогда не заканчивалось счастливо. Дело не в сущности демонов: раз уж даже Вы говорите, что «отпустите мне этот цуми», прекрасно, — Чуя вдыхает глубоко и намного тише заканчивает. — Я смертен. Придёт день, когда я должен буду уйти на ту сторону. Не боюсь этого нисколько, так устроена жизнь. Но я не хочу оставлять его одного. Он не хочет себе представлять этот момент. Не хочет давать Дазаю то, что потом сам же отнимет — не по своей воле, а потому что повелось как-то у обычных людей, как он, умирать. Кицунэ же живут столетиями. Арахабаки ему не отвечает в итоге. Чуя бездумно наблюдает, как расползается по сторонам бордовая тягучая дымка и прячется в вещах и воздухе. Тень постепенно уменьшается, пока не становится совсем небольшой, болтающейся над головой божка. На секунду, но он готов поклясться, что видит в завихрениях улыбку, а потом пропадает и она. В храме становится тихо и пусто. «Так даже лучше, спасибо за понимание», — думает Чуя и вновь складывает ладони, закрывает глаза и погружается в медленную, медитативную норрито. Ту же, которую читал у снежной постели. Теперь он помнит всё немного лучше, хоть и всё ещё в толк взять не может, как оно работает. То ложе не выглядело правильным, а люди ходили и стояли прямо. Возможно, в том мире и спят, подключёнными к каким-то кошмарным гудящим коробкам, вот только лицо Дазая не было спокойным. Он не был похож на человека, заставшего кого-то близкого дремлющим. Страх, беспокойство, накопленное отчаяние и вина. Глаза, скулы и губы людей, столкнувшихся со смертельной болезнью родного. Так не должно быть. Потому Чуя тихо и нараспев молится за душу того, кто недавно занимал его тело, но на самом деле лежал в покрытых инеем тканях. Он выходит из храма, когда на улице уже совсем стемнело. Тёплая весенняя ночь переполнена ароматом цветения сакуры и стрёкотом мелких жуков в траве, а с холма открывается безупречный вид на поля и леса, купающиеся в серебристом свете луны. Чуя прислоняется виском к деревянному срубу и просто дышит. В голове спокойно, как и каждый раз, когда он заканчивает последние на сегодня слова для Арахабаки, и сердце бьётся намного ровнее. Ровно до тех пор, пока его ноги не отрываются от земли. — Како- мгх!.. — Тише, тише, не кричи, а то твоя мико прибежит тебя спасать. Она и так нервная сегодня. На полпути к крыше его подхватывают сперва длинными и сильными хвостами, один из которых зажимает плотно рот, а потом под мышки щекотно ныряют ладони и утягивают выше. Чуя застывает в них и жмурится от скользнувшего по уху тёплого дыхания, нервно сучит ногами по настилу и цепляет на кожу занозу. Яростно кивнув, мол, «понял, отпусти!», он выплёвывает между губ белый мех. — Отлично, я умею кричать шёпотом! — свистяще выдыхает Чуя и пытается развернуться в обхвативших его спереди руках, но делает только хуже: хвосты обвивают поверх и создают горячий, пушистый кокон, из которого голова Чуи торчит, как рыбья башка над тазом с водой. — Не смей использовать на мне свою магию! — Чуя-кун глу-у-упый, — урчат ему в макушку со смешком. — Не притворяйся, что не знаешь этого: если бы ты захотел, твоя аура каннуси не дала бы мне даже приблизиться. Значит, доверяешь. А раз доверяешь, я могу делать с тобой, что хочу. Сиди спокойно. Для проформы Чуя всё же пытается ткнуть его куда-нибудь под рёбра локтем, но Дазай, несносная сущность, только хихикает и крепче прижимает брыкающееся тело к себе. В итоге приходится смириться. Чуя дышит шумно на покачивающиеся перед лицом хвосты, цепляется за некоторые из них пальцами и замирает, устало прикрыв глаза. — И что тебе надо на этот раз? — тихо бормочет он, отказываясь признавать, что лежать спиной на широкой груди, да ещё и настолько обвитым всеми конечностями, чудовищно приятно. Дазай позади делает что-то всем телом, наверное, плечами пожимает и мычит негромко. В тишине, разбавляемой только шелестом природы, они проводят первую минуту, вторую, третью. За них Чуя успевает расслабиться мышцами, но не разумом и уж точно не сердцем: и то, и другое трепыхается в нервном возбуждении. В последнее время слишком часто — где-то с того момента, когда Дазай впервые попытался урвать скромный чмок в губы. «Последнее время» длится с их самой встречи и уже много лет, чтоб его. — Чуя-кун правда глупый, — вдруг повторяет бархатисто Дазай. — И почему на этот раз? Сижу не так, дышу не так? — Думаешь не так, — отвечают ему с жарким выдохом в волосы, от которого мурашки по спине несутся табуном. — Что за патетичные стенания о жизни и смерти? Это всегда было моей любимой темой, вообще-то. Хоть Чуя и понимает сразу, о чём речь, он не отзывается. Сидит и дальше, обнятый со всех сторон в огромное одеяло из рук, ног и ещё девяти конечностей. Думает, как реагировать, а выходит всё равно какая-то глупость: — Подслушивать — тоже цуми. — Ваши грехи мне знаешь до какого места? — Да, и спасибо, что не ска… — До задницы, — Дазай снова тихо смеётся, когда Чуя издаёт горлом гудящий звук, полный возмущённого клокотания. — Ты такой милый, когда злишься! Так бы и слопал, жаль, что человеческим мясом давно не питаюсь. Чуя пытается запрокинуть голову и слышит шипение, столкнувшись затылком с чужим подбородком. — Ты ел людей?! — Нет, конечно, это метафора! — тут же отвечает Дазай. Подумав, добавляет: — Младенцы же не считаются за людей, да? По нему никогда не понять, шутит он или всерьёз что-то заявляет. Чуя надеется, это первый вариант, а потом слабо хмыкает и вновь садится ровно, погружая пальцы глубже в мерцающий тёплый мех. Он почти успевает расслабиться снова, когда Дазай продолжает уже тише, спокойнее: — Но я серьёзно. Про жизнь и смерть. Тебе не нужно задумываться о таких вещах, Чуя. — О, правда, что ли… — с невесёлым смешком произносит Чуя и невольно сжимает сильнее хватку на хвостах. — Это что же, те истории про «живи этим днём и не переживай о будущем»? Раз ты грел свои уши возле храма, то должен понимать, что я так не могу. «Почему» я так не могу. — Это не они, — возражает Дазай. Он укладывает подбородок Чуе на макушку, наваливаясь ещё сильнее. За его грудной клеткой чуть ускоряется сердцебиение. — Я о том, что… Чуя. Сколько, по-твоему, мне лет? — Девятьсот? Плюс-минус пару годков. — И ты думаешь, что за всё это время я не узнал, есть ли способы замедлить старение человека с помощью магии? Чуя осекается и тяжело сглатывает. Он снова смотрит на луну, и ему кажется, что даже её свечение не такое яркое и красивое, как ровный блеск на мехе вокруг его тела. Замедлить старение… О, наверное, Дазай бы мог, вон он сам какой молодой, хотя уже давно должен рассыпаться в труху. И всё же. — Даже если так. Ну продлишь ты мне жизнь, умру не через пятьдесят лет, в лучшем случае, а через двести. — Я использую магию ещё раз, — продолжает негромко Дазай, и Чуя со вздохом замолкает, прикрыв глаза. — И буду делать это до тех пор, пока ты сам не скажешь, что готов уйти. «А если я никогда не буду готов?», — хочет спросить порывисто Чуя, но не успевает этого сделать. Дазай за ним склоняется ниже, тычется холодным кончиком носа куда-то за ухо, опускает голову всё ниже, пока не упирается лбом в плечо Чуи. — Я ведь тоже смогу уйти. Когда захочу. Это… Чуя не думал, что когда-нибудь услышит от него нечто подобное. Дазай слишком часто, по поводу и без шутил о жизни и смерти. И за столько лет их знакомства не было ничего удивительного в том, что Чуя видел тайну, скрытую под шёлковыми лентами. Знал, что там находится, но не понимал, почему Дазай не закончил всё, если так сильно хотел. Он не спрашивал — ему не говорили. А теперь он говорит это. И Чуя понимает намёк без труда. Сердце пропускает удар, когда он спрашивает о самом главном: — Почему… зачем ты хочешь продлить мне жизнь? Почему тебя это вообще так беспокоит? Это ведь моя личная проблема, Дазай. Дазай негромко хмыкает. Потирается снова носом и щекой о шею Чуи, выдыхает тепло в качнувшиеся рыжие прядки. — Просто. Ты хочешь ответить мне, но не можешь. Если это единственная причина, я сделаю так, чтобы оно ею не было. Больше они ни о чём не говорят этой ночью. Чуя только выпутывает ладони из меха, ныряет ими под сплётшиеся хвосты. Находит пальцами руки Дазая на своём животе и крепко сплетает их пальцы, расслабленно закрыв глаза и позволив себе действительно спокойно улыбнуться. Луна над ними по-прежнему огромная, яркая — белый диск на чёрном небе. Пройдут сотни лет, она по-прежнему будет висеть там, наверху, а они смогут наблюдать за ней столько, сколько захочется им обоим.

После Неловкого

Ноги, которыми он переступает по лестнице вниз, слабо подрагивают, а в голове шумит, как от дешёвого пива. Боже, лучше бы просто похмелье. Те несколько раз, когда они зависали с Ширасэ, Юан и другими приютскими, Чуя искал свой предел и понял, что его порог — это ноль-пять слабоалкогольного, полбокала вина или два крупных глотка чего-то покрепче. После этого ему становилось весело и хотелось ещё, но он быстро научил себя останавливаться. Вот Ширасэ было вообще как будто плевать, а ублюдок Дазай, как-то раз на спор выпивший «бронепоезд» шотов, только смотрел, улыбался и издевался: — А Чуя так не может — маленький ещё. Всё Чуя мог, просто не хотел потом обжиматься с туалетом по утру и смотреть в глаза матери. Фуку умела нагонять молчаливо такую атмосферу, что проще было сразу в бега податься, чем ждать, когда она оттает. Но это слишком мало похоже на похмелье. Во-первых, во рту нет мерзкого привкуса, будто туда испражнялись крысы. Во-вторых, голова болит, но не долбит изнутри пульсацией, от которой выть хочется. В-третьих… Ну, сколько нужно выпить, чтобы потерять три дня своей жизни? Проснувшись, он первым делом взялся за телефон. Иногда они с Дазаем делились странными снами, и у паршивца они всегда были какие-то дурные. Чуя был уверен, что ему врут, а потому приукрашивал свои в ответ. Однако в этот раз даже изгаляться бы не пришлось — в странном-странном сне он видел какое-то жуткое место, сплошь белое и холодное, расплывчатые чёрные тени и бумагу, к которой испытал почему-то чудовищную злость. Чуя что-то пытался писать на ней и ярился только сильнее, когда ничего не получалось. И, кажется, он видел там, в белом мерзком нигде, какое-то лицо, смутно знакомое, но вызывающее у него приступ паники. Словом, мерзкая хрень, о которой стоит рассказать Дазаю. И получить ответ — сердце странно заколотилось в момент, когда Чуя подумал о нём. Только все мысли вымело поганой метлой, едва он сосредоточил взгляд на дате и обомлел. Двадцатое июня… Как? Нет, конечно, иногда он терял счёт времени и, если кто-то спрашивал за день недели или число, Чуя мычал, пожимал плечами и отвечал наугад: «восьмое, четверг?». Вот только «вчера» — а вообще через три дня — он собирался очень завуалировано и с пожеланием скорейшей смерти написать Дазаю своё поздравление. Может быть, подарить что-то особенное: сама худющая сволочь ему послала коробку ядовитых змей на шестнадцатилетие. Дело было не в как таковом пропущенном дне рождения, конечно. — Д-доброе утро, — сдавленно произносит Чуя, осторожно выглядывая через двери в гостиную и безошибочно находя тёмную макушку матери. — Доброе, — голос Фуку не звучит зло или разочарованно, и Чуя незаметно выдыхает. И тут же напрягается снова, когда она оборачивается к нему, зажав пальцем нужную строчку в книге. — Как ты себя чувствуешь? «Так, как будто я всё ещё не проснулся» — Нормально? — не уточняет, а спрашивает он. — Мам, слушай, а вчера… — Точно? — обычно она не имеет привычки перебивать — и самого Чую учила, что это неприлично, но для себя Чуя решил, что с некоторыми людьми иначе никак. И то, что всегда собранная Фуку сейчас хмурит брови и с самым искренним беспокойством смотрит ему в глаза, ничуть не добавляет уверенности в этот день. — Не тошнит? Голова не болит? Я могу позвонить твоему отцу, и мы съездим в больницу. Разве что только к психиатру, думает Чуя, а сам поспешно качает головой. Ещё чего не хватало. — Нет, я точно в порядке, просто… Наверное, спал слишком долго? — он прощупывает почву. Не то чтобы у них с матерью были плохие или не доверительные отношения. Как раз потому, что любит её, Чуя не хочет нагнетать, когда сам ещё не понимает, какого чёрта случилось со сраными датами. — А почему ты спрашиваешь? Фуку поджимает губы и опускает взгляд в сомнении. — Вчера вечером тебя привёл… я бы даже сказала, притащил, тот мальчик. Дазай-кун. Он сказал, что вы были у него дома, тебе стало нехорошо, и он решил принести тебя домой. — Принести, — повторяет слабо Чуя и честно пытается представить, как Дазай несёт его. Дазай, в котором мышц и веса было не больше, чем в мальке рыбы. Единственное, на что он был способен, — это размахивать своими загребущими руками, обнуляя Чую, ну или на худой конец пистолетом. — И всё? Он больше ничего не сказал? — Сказал, что «возвращает старый должок», — отвечает Фуку. — Чуя, послушай… Может, я недостаточно внимательно к тебе отношусь или нечасто спрашиваю о твоём самочувствии, и поэтому ты не хочешь признаваться? Скажи мне, что случилось. Пожалуйста. «Да я и сам бы хотел знать, чёрт возьми!» Он неуверенно дёргает тонкий браслет на запястье, вздыхает и принимает самый честный и спокойный вид, на какой способен. — А, да так… Просто мы выпили немного, наверное, переборщил, — Чуя улыбается чуть дрогнувшими губами и покаянно склоняет голову. — Прости, мам. К его счастью, её лицо расслабляется после этого и даже не мрачнеет. Фуку медленно кивает ему, отворачивается к своей книге, напоследок бросив негромко, что «завтрак на кухне». Чуя сомневается, что сможет всунуть в себя сейчас хоть что-то съестное, но просто, чтобы не проебаться ещё раз, ковыряет за столом омлет, спешно отбивая пальцами сообщение в мессенджере. «Эй, придурок. Какого чёрта вчера было?» Странно всё это. И сон этот непонятный и тревожный, и Дазай, который ему вдруг предлагает встретиться в сквере недалеко от дома Чуи. В своей манере, правда, — «если успеешь доковылять своими крошечными ножками за пятнадцать минут, может, расскажу», — но всё же. Обычно он не бывает таким. — Ну? — Чуя падает на край скамейки и закладывает руки в карманы, щурясь: Дазай настолько бледный, что даже его кожа, отражающая свет солнца, режет сетчатку. — Выкладывай. Он делает вид, что засмотрелся на фонтан по левое плечо в белой рубашке, а сам косит взгляд. Вроде бы обычный Дазай — насколько вообще может быть человек, с которым Чуя познакомился, когда вытащил его с ранениями из помойки. Почему-то только кажется теперь, что сон был ещё тревожнее и мрачнее, чем Чуя его запомнил. Когда Дазай поворачивает к нему голову и моргает, наваждение исчезает. — Шестнадцать минут и сорок три секунды, — разомкнув губы, сообщает он и качает головой. — Чуя — непунктуальное существо, созданное, чтобы меня раздражать. — Слушай, не беси, а, — низко к нему склонившись, Чуя шипит в невозмутимое лицо: — Какого хуя я просыпаюсь у себя, моя мать говорит мне, что ты принёс меня вчера домой, а я не помню вообще последних трёх дней из своей жизни? Он готов поклясться, что видит, как взгляд Дазая меняется на секунду. А потом снова становится прежним — безучастным и скучающим. — И как тебе спалось? — Ч… чего? Откуда ты… — Чуя отшатывается, машинально сцепив пальцы в кулаки. — Так, я нихуя не понимаю, и тебе лучше объясниться, пока я не выбил из тебя правду. — Только руками и можешь размахивать, а лучше бы хоть раз мозг включил, — Дазай наклоняется, когда над его головой свистит замах рукой, и фыркает. Демонстративно расправляет несуществующие складки на идеально выглаженных брюках, поправляет рубашку, и Чуя вовсе не задумывается о том, насколько тонкими кажутся чужие запястья. — Что-нибудь снилось интересное? Так, прекращай уже!.. Фу, Чуя и правда как бешеная собака! Если не перестанешь, вообще ничего не скажу. Только потому, что Дазай, кажется, что-то правда знает, Чуя скрещивает руки на груди как можно крепче — чтоб не сорваться ненароком. Насупившись, он закидывает ноги на скамейку, скрещивает их и раздражённо отмахивается от бабочки, попытавшейся приземлиться ему на лицо. Лето в этом году какое-то дурное: жарит так, что внутренности плавятся, и из каждой щели лезет всякая бесящая живность. Вот Дазай, например, тоже вылез. И смеет, падаль такая, выдерживать драматичную паузу, картинно вздыхать и всплёскивать узкими ладонями. — Есть теория, — начинает он так, словно собрался читать лекцию, — что, когда мы засыпаем, наше сознание и душа выходят из тела и идут гулять по иным мирам. Ну знаешь, концепция параллельных реальностей, мы, состоящие из атомов, и атомы, которые состоят из пустого пространс… — Я не тупой, мы проходим физику, только какое отношение это имеет к тому, что я… Подожди, — Чуя запинается и изумлённо распахивает глаза. — Ты что, хочешь сказать… — Именно, — Дазай гордо поднимает палец к небу. Замирает так ненадолго, а потом тычет им Чуе в мягкую щёку. — Готов поспорить, что то, что ты видел во сне, было другим миром. А, ну и мелочи всякие остались: ты не помнишь эти дни, потому что твоё тело было под контролем другой твоей версии. Вроде как ей двадцать два, и он извращенец, который пытался меня поцеловать. Чуя моргает. Моргает ещё раз. Потом снова. И вскакивает так резко, что Дазай рефлекторно отклоняется назад, дёрнув рукой в защитном жесте. — Т… Ты ебанутый?! Кончай прикалываться, а! Я думал, ты реально что-то знаешь, а ты опять хуйню свою городишь! Параллельные миры? Двадцать два года? Я пытался тебя поцеловать?! Фу, какой пизд!.. Дазай вдруг вытягивает ладонь, смотрит Чуе за спину и радушно машет кому-то. — А, госпожа Накахара, как неожиданно Вас тут встретить! — Мам, я… — Чуя прикусывает язык и оборачивается, готовый столкнуться с осуждающим взглядом прохладных серо-голубых глаз, но позади никого нет: только какие-то левые люди останавливаются и присматриваются к нему. — Ч-чёрт, придурок, нет её здесь! — Я знаю, просто хотел, чтобы ты прекратил орать и материться, бесит, — вздохнув, Дазай принимается увлечённо рассматривать свои ногти и потирать невидимую пыль между подушечек. — И я не вру, если что. Кстати, оцени порыв моей души: это крайне редко случается. — У тебя нет души, ублюдок. — Лучше без неё, чем с такой кошмарной, как твоя. Не хочешь извиниться за то, что лез ко мне своими ужасными губами? — Не было этого! — Чуя говорит уже тише и садится назад, но к Дазаю не приближается, смотрит исподлобья и скрипит зубами. — Это самая тупая хуйня, которую ты когда-либо говорил. Получше ничего не смог придумать? Он не может определиться, что его бесит больше. Сам Дазай, его идиотские выходки, то, с какой уверенностью он несёт весь бред, или то, что где-то внутри, всего на секунду, Чуя допускает возможность: ему сказали правду. У него самого нет никаких объяснений произошедшему, сон всё ещё сводит его с ума и заставляет думать, будто произошло что-то нехорошее, а выпавшие из жизни сутки… Ну, он же не мог просто спать? И Дазай бы не стал лгать, случись нечто на самом деле плохое с Чуей. В первую очередь — потому, что Дазай-сан, прекрасная женщина, ему бы за это трусы на голову натянула. Чуя почти успешно доводит себя до панического скрежетания эмалью, но осекается: Дазай снова вздыхает. Как-то по-особенному, словно его задушил воздух. Он отводит взгляд, становится, кажется, бледнее обычного и хрустит тонкими фалангами. Один раз Чуя уже видел такую реакцию, и тогда вообще не понял, чем она вызвана. Дазай реально расстроился, что ли, когда на его паршивую шутку про «люблю тебя» ему ответили отвращением? Ну, не то чтобы Чуе было противно. Просто шутка была несмешная совершенно. — Ты чего, обиде… — Ладно-ладно, — Дазай поднимает ладони и меняется на глазах, натягивая безобразно-ненастоящую улыбку. — Ты меня раскусил, я скажу всю правду! На самом деле, Чуя лунатит. Вчера ты среди ночи пришёл ко мне домой, стукнулся своей глупой головой о дверной косяк и потерял сознание. Я не хотел, чтобы твоё бездыханное тело порочило мой коврик, поэтому отнёс к родителям. Что бы тебе ни снилось, это был дурацкий сон, а не помнишь ты нескольких дней из-за сотрясения. Голова, кстати, как, не болит? — Н… нет… — Жаль. Это бы значило, что в ней есть хотя бы, чему болеть. Чуя захлопывает рот со щелчком и хмурится так, что начинает ныть в переносице. Вот этот бред про «лунатизм» звучит как ещё больший бред, чем предыдущий. То есть, бред в квадрате, Дазай превзошёл самого себя сегодня. — Значит, ты не собираешься рассказать мне, что случилось на самом деле. Или просто не знаешь? — Ты такой идиот непроходимый, Чуя, — Дазай порывисто встаёт со скамьи, стряхивает летнюю пыль со своей одежды и с хрустом потягивается. — То тебе не нравится, это тебе не нравится, а я с ним такой честный, открытый… Не ценишь ты людей. Ладно! Хочешь сделку? — Какую? — тут же спрашивает Чуя, даже зная, что сделки с Дазаем — себе дороже. Впрочем, он всё равно продолжает на них соглашаться. Согласится, наверное, и на эту, потому что не может отказаться. Повернувшийся к нему Дазай выглядит… так странно. Непривычно. На фоне его тела горит сочная зелень деревьев и шелестит в зное Йокогама. Весь он какой-то необычный и слишком довольный, действительно улыбающийся самым краем губ, и обрамлён в солнце, лёгшее на плечи и волосы мягкими линиями. — Как только ты победишь меня в любой из игр, которые я предложу, мы поговорим об этом ещё раз. Начнём с тира в парке аттракционов. Сумеешь выбить все банки — правда твоя. Дазай вдруг протягивает ему ладонь. Раскрытую и почти белую, с тонкими линиями и очерченными костяшками пальцев. Чуя смотрит на неё с удивлением и непониманием. Игнорирует, как ему показалось, что жара вокруг стала холоднее, чем собственное тело, и вкладывает свою руку в чужую хватку, позволяя сдёрнуть себя со скамейки. — Молодец, Чуя. — В смысле? — Ну как же. Ты научился подавать лапу по команде, это прогресс!

После Нежного

На её лице лежит что-то прохладное и мягкое. Чуя задевает поднявшимися ресницами неизвестную маску и чувствует, как под головой дрожит подушка. Нет, не подушка — более жёсткое, но зато очень тёплое. Всей нижней половине тела неудобно, твёрдо, ломит в пояснице и, кажется, её задница превратилась в блин, распластавшись по поверхности. — М-м… — она пытается что-то сказать, но язык слишком вялый и неповоротливый. Губам сухо, неприятно. Чуя бессмысленно лижет их и пытается поднять руку, чтобы прощупать то, чем закрыты до полной темноты глаза. — Ну, не шевелись. Этот голос… — Дазай? — с сомнением бормочет Чуя и ёрзает только сильнее. Замирает, когда вторая ладонь опускается ей на плечо. — Какого чёрта?.. Я отрубилась? — Ага, — негромко отвечают ей. Почему-то Чуе кажется, что Дазай звучит иначе. Её тон не такой ехидный и бесящий. Будь Чуя намного глупее, она бы назвала его «нежным». Только «нежность» и прочие мягкие штучки лежат в той плоскости, до которой этой ебанутой — как до Токио ползком. «Чёрт», — думает Чуя вяло и перестаёт дёргаться. Ощущение такое, будто её протащило под колёсами машины. Не так, как после Порчи, но всё же — тяжело и больно в отдельных точках тела. И ещё… — Мы что, бухали?.. — осторожно спрашивает она, скребя неосознанно короткими ногтями по поверхности, на которой лежит. Под пластины собираются режущие крупицы пыли. — Или ты опять… накачала меня чем-то? Убью… — Ага, — снова отзывается Дазай с едва заметным смешком в голосе, гораздо более тихим и спокойным, чем Чуя привыкла слышать от неё. — Накачала. Что, совсем ничего не помнишь? Ты вернулась с миссии раньше, мы встретились… «А, точно… Миссия» Да, это было. Она получила срочное сообщение от Мори-сана: тот потребовал быстро сворачивать всю деятельность в Саппоро и возвращаться в штаб. Странное решение — неудачные переговоры, стремящиеся к массовой резне, почти закончились, оставалась всего пара дней, и крупная проблема была бы устранена. Чуя засомневалась, хотела возразить, но не стала: всё-таки босс никогда не совершал необдуманных и глупых поступков. Значит, тому была причина. Может, Дазай наконец-то удосужилась прочитать посланные ей десятки смс-ок и узнала что-то новое? Миссия бы провалилась? В любом случае, Чуя сделала так, как ей сказали, и возвратилась на первом же поезде в город. Что было дальше… Ну, ей кажется, она правда виделась с идиотской напарницей. Правда, как будто бы не в штабе. — Какой… ублюдский приход, — наконец слабо бормочет она, больше не пытаясь моргать: ресницы некомфортно цепляются о чужую кожу на каждом движении век. — Мне, м-м… Мне привиделось что-то дурацкое. Какая-то белая комната. И я видела тебя, и себя тоже… Блять, точно убью, что за дрянь ты мне подсыпала… И хватит меня щупать, твои плавники рыбьи раздражают… О, она могла бы собраться с остатками сил и отмахнуться от тонких пальцев, проминающих плечо. Сбросить ладонь с глаз и понять, почему ей кажется, что вокруг гуляет чуть прохладный ветер. Они на улице, что ли? Хорошо, на самом деле, если так: валяться после отходняка в кабинете условном, когда в любой момент может зайти сестрица Озаки или тот же босс, — такое себе удовольствие. И Дазай правда бесит: почему после каждых их заходов по барам и всяким злачным местам она потом настолько спокойна? Её вообще не мучают похмелье и приступы тошноты? — Как прошла миссия? — спрашивает Дазай наверху, когда Чуя, пошевелив головой, понимает, что лежит, видимо, у неё на бёдрах. Эх, каков пиздец. — Нормально. М-м… Было бы лучше, если б ты имела совесть отвечать на мои звонки. И она не прошла, меня босс выдернул раньше… Не знаешь, кстати, почему? — Нет. Без понятия, — хватка на плече Чуи вдруг усиливается, ненамного, но всё же ощутимо. Когда она собирается спросить и потребовать наконец убрать грабли, Дазай продолжает тише: — Чуя. Ты веришь мне? Это настолько внезапный вопрос, что сперва Чуя ничего не говорит и даже не шевелится. Верит ли она? Ну… смотря в чём, конечно. Когда Дазай сказала ей, что в подземельях Порта содержатся пришельцы, она правда на секунду успела охуеть. То есть верить Осаму — как постоянно плясать голыми пятками на огненных головешках: в теории, тебе даже не пожжёт плюсну, по факту — одно неверное движение, и это прямой билет в ожоговый центр. Дазай — удивительная хрень, по ней никогда не понять, где она лжёт, а где действительно говорит то, что имеет в виду. Потому Чую напарница настолько и бесит: она любит прямолинейных и говорящих чётко, по делу, людей, а все эти игры больного разума заставляют нервничать. И всё же… — Почему ты спрашиваешь? — отзывается Чуя, невольно тоже перейдя на шёпот. — Какая разница, верю я или нет, если ты всё равно в итоге подписываешь меня на свои тупые планы. Что на этот раз? — Просто ответь. — Ох, да пошла ты нахуй, — вздохнув Чуя перестаёт цеплять пальцами крошащуюся пыльную поверхность, и хватка на плече ослабевает. — Ну допустим, что да. Иногда. И всё же есть вещи, в которых её доверие было безусловным. Сколько бы они ни срались, сколько бы раз ни обещали вздёрнуть друг дружку над рекой и сбросить потом на холодные камни головой вниз, всё в итоге заканчивалось иначе. Чуя не задавала вопросов, когда ей намекали: пора использовать «тяжёлую артиллерию». Дазай, зная, что другого выхода нет, могла сверзиться с огромной высоты или влезть под пули, потому что точно была уверена: вытащат и спасут с минимальными потерями. Сперва это было приказом босса: как хотите, но работать придётся сообща. Потом это просто вошло в привычку. Даже если задание было одиночным, Чуя выходила из штаба, кусая фильтр сигареты, а за спиной у неё уже шуршали тёмные одежды и стенал страдающий голос. Чувствовать позади чужое тепло стало гарантом успеха и выживания. Она доверяла жизнь, но не доверяла саму себя внутри, даже понимая, что Дазай никогда не пройдётся своей хохмой по самому незащищённому и сокровенному. Вот такой парадокс. «Сложные чувства», как окрестила их про себя Чуя несколько лет назад. Так сильно задумавшись об этом, она едва не пропускает момент, когда Дазай снова заговаривает. — Я хочу тебе кое-что рассказать. Но не сейчас. — Почему не сейчас? — Чуя решает всё же столкнуть ладонь со своего лица и посмотреть, почему голос наверху стал каким-то другим, слишком непривычным. Но на полпути её пальцы ловят и опускают назад. — Что, чёрт побери, с тобой не так? — Меня какое-то время не будет в городе, — продолжает негромко Дазай, игнорируя вопросы. — Какое-то время? Сколько? Новое задание? — Не совсем. — А босс в курсе? — Вроде того. Чуя, — то, как она говорит её имя, звучит ужасно неправильно. Одними звуками Дазай умудряется заставить Чую замереть полностью, застыть, вслушиваясь. Ей кажется, что это какой-то гипноз: пошевелиться больше не выходит, а сердце начинает стучать быстрее. — Если ты веришь мне… просто дождись. Я вернусь, и мы поговорим. — Дазай, я… — Пообещай, что выслушаешь. Даже после того, как поймёшь, почему меня здесь нет. Она, Дазай, не должна так говорить. Так, будто враз стала действительно слишком человеком, слишком открытой перед Чуей. Между ними нет и никогда не было такой искренности. Они просто чувствовали друг друга на поле боя и иногда, редко, но всё же, в мирное время. Но чтобы вот так? Чтобы Дазай не вынуждала, не манипулировала, а действительно просила? Без «пожалуйста», без взгляда в глаза, который мог бы убедить во всём. Скрытно и словно… боясь чего-то? Чуя не уверена, что хочет давать согласие. Она ненавидит неопределённость и туманные требования, ненавидит ступать ногой навстречу чёрной яме, в которой непонятно — лежит внизу мягкая трава или каменное дно. Ещё больше она ненавидит, когда не понимает, что именно хочет сказать Дазай. — Ненавижу, когда ты так делаешь. Бесишь меня, — она прерывисто вздыхает, слабо качнув головой по упругим бёдрам под затылком, и стискивает зубы. — Ладно. Ладно, блять, я выслушаю. Но лучше тебе не пиздеть, иначе я найду и задушу тебя твоими же волосами. — Ах, это была бы прекрасная смерть, — чужой голос заметно теплеет и дребезжит знакомым смешком. — Жаль, что этого не случится: у Чуи слишком короткие ручки, чтобы она смогла дотянуться до моей шеи. — Ты!.. — Я найду тебя, Чуя. Когда вернусь в Йокогаму, я найду тебя сама. Чуя отказывается признаваться даже себе, что чувствует в этих словах что-то неправильное и плохое. Тревожное. Она ни за что не скажет об этом вслух: слишком много чести, да и вряд ли она смогла бы выразить всё так, чтобы Дазай поняла и не высмеяла, с ней никогда не угадаешь, что именно станет поводом для очередной обидной «шпильки». От этого момента веет чрезмерной искренностью, которая им несвойственна, обещанием, которое обязательно выполнят — и это проблема. Это уже не про доверие жизни, это про «саму себя». Хочет ли она правда шагнуть в ту самую чёрную-чёрную яму? Наверное, нет. Но Дазай никогда не оставляет выбора, когда дело касается её самой. Или же Чуя просто правда хочет ей поверить немного больше, чем прежде. — Если это навредит Порту или боссу лично… — Нет. Это скорее даже… поможет в чём-то. Тебе тоже, кстати. — Какое геройство, ты что, по-прежнему под кайфом? И почему я чувствую до сих пор твои долбаные пальцы на своём лице, убери их уже. — Как скажешь. Она всё равно их не убирает. Под её ладонью глаза Чуи снова закрываются, и тишина между ними впервые настолько обычная и действительно спокойная. Наверное, так и ощущается это самое «доверие». Оно есть и в том, что Чуя позволяет себе, назевавшись, снова уснуть. Ей тепло, у неё всё ещё немного ломит тело, а ветер вокруг продолжает шуметь, но думает она только о том, что Дазай правда странная. Сейчас — страннее, чем когда-либо. Последнее, что Чуя запоминает перед тем, как провалиться в сон окончательно, — это тихую просьбу «вернуть его, когда встретятся снова, он очень дорог». «Он» — то, чем Дазай её укрывает сверху, пряча от порывов прохлады. Позже Чуя проснётся одна и в непонимании и раздражении свернёт бежевый плащ. Ещё позже — с изумлением осознает, что в том «приходе» ей сообщили самую чудовищную и невероятную новость. Потом — пройдут дни, недели, месяцы, пока однажды, когда она будет уже доедать свой ужин и готовиться ко сну, на телефон не поступит смс-ка с давно замолчавшего номера. «Спишь?»

После Отчаянного

— Итак, внеочередное собрание группы поддержки всех обездоленных и пострадавших объявляется открытым. Секретарь, зачитайте протокол прошлого собрания. Липпманн, важно встряхнув волосами и достав из кармана тренча невидимый листок, прочищает горло и певуче начинает: — На вчерашнем собрании мы так и не определись, что лучше: золотые воздушные шарики или арка из живых роз. Мнение Альбатроса, предложившего сделать её из обломков «Кавасаки ОН-1 Ниндзя», не учитывается. — Ну и зря, у него только лопасти подлатать — и будет просто пушка. — Также не был решён список гостей, так как часть из них имеет счёты с Айсменом, а другая — с Доком. Кстати, Док, что в итоге с тем бедняжкой, которому руку оторвало? — Учится всё делать ногами, — помешав какую-то бурду в мензурке, кряхтит Док и улыбается краем губ. — Я решил, что он обойдётся без второй, когда узнал, что он и был тем, кто толкал из-под полы трамадол другому клану. — Жаль, он неплохо играл на тромбоне, — сокрушённо вздыхает Липпманн и продолжает невозмутимо: — Мы также не сошлись во мнении насчёт музыки. Чуя, тут твоё мнение первым учитывается. Первый танец под метал или всё же подберём что-то более лиричное? Чуя булькает в свой бокал с вином и склоняет набок голову в непонимании. По правде сказать, вчерашнее «собрание» он вообще не помнит. Проснувшись утром у себя на диване, он только понял, что так и не закончил почему-то уборку, уснул при полном параде и напился прошлой ночью до состояния, в котором начинается полная потеря памяти. Потому он сейчас и здесь, вместе с остальными: разослав сообщение, что хочет встретиться ещё раз, он закончил с рабочими обязанностями и пришёл в «Старое Место», надеясь на объяснения. Ну хотя бы пусть скажут, что он вчера пил: от этой дряни у него в ушах звенит, будто от сломанного кардиомонитора. — А вы о чём вообще? — спрашивает он осторожно и на всякий случай отставляет бокал: мало ли, что налил туда Айсмен, отвечающий за напитки. — Какая музыка, какие арки? — О! — Альбатрос так оглушительно гаркает ему в ухо, что звон только усиливается. Чуя морщится и отмахивается от ладони, которой его попытались потрепать за щёку. — Слава яйцам, ты одумался! Пианист, сворачиваем лавочку! — Не сворачиваем, — возражает Пианист, низко склонившись над столом. — Я уже настроился на трёхдневный отгул по случаю праздника. Кстати, Липпманн: ты в список внёс это их Агентство? — Всех, кроме Дазая. — Ему и не надо, — повернувшись снова к опешившему Чуе, он улыбается виновато: — Ты уж нас прости, но это всё так забавно. Чувствую себя отцом, отдающим свою юную дочь замуж за полного ублюдка. — Э… — глубокомысленно выдаёт Чуя и ещё дальше от себя толкает бокал, облизнув кислые от вина губы. Хмурится, опускает взгляд и слабо бормочет: — Слушайте, я, честно говоря, вообще не помню, что вчера было. Если это какой-то новый прикол, то лучше скажите сейчас, а то у меня какие-то странные мысли в голову лезут. И при чём тут чёртов Дазай и его детективы? Он раздражается только сильнее, когда Липпманн картинно хватается за сердце, а Пианист разочарованно стонет. Док бормочет что-то о «парализующих ядах», Альбатрос явно давит в себе истеричный хохот, и только Айсмен, оставшийся у стойки, выглядит, как обычно. Насколько вообще обычным он может быть. Внезапно Пианист стучит краем выпавшей из рукава струны по своему хайболлу. — Наше собрание объявляется закрытым, начинаем сессию психологической помощи. Док, твой выход. — А почему не я?! — От «психолога» в тебе только «псих», — Док прикрывает тонкой сморщенной ладонью губы Альбатроса и жмурится. — Так-так-так, вчера… Что ты вообще помнишь о том дне, Чуя? — Ну… я уборку делал? — с сомнением отвечает он. — Всё. Но раз вы тут так бурно обсуждаете какую-то хрень про шарики и списки гостей, значит, я точно был здесь. Что я пил? — Нашу кровь, — невозмутимо улыбается Док и тут же продолжает, когда Чуя открывает рот, чтобы удивлённо вздохнуть. — На самом деле, вино своё. Дело не в выпивке, возможно, у тебя случился сильный шок из-за того, что произошло. — Так, а что ИМЕННО произошло?! Я убил кого-то? Мы вместе убили кого-то? Дазай наконец помер, что?! — У-у-у, — вдруг тянет Альбатрос, и когда Чуя поворачивается к нему, то прикрывает пивом рот. — Любовь, конечно, зла. Когда я вчера сказал почти то же самое, меня чуть анафеме не предали. — Чуя, — негромко зовёт его Пианист уже куда более серьёзным голосом, и вся атмосфера в баре незримо меняется. — Ты правда не помнишь? Как Дазай вчера использовал… ту штуку. Порчу. И ты его привёз к Доку, потому что он умирал. — Ч… Что? Дазай… использовал Порчу? Нет, это же невозможно. Шляпа, та грёбаная шляпа, он оставил её сам у Чуи, он пообещал, что не сделает этого, он бы не смог… Что-то спровоцировало активацию? Что-то довело его до состояния, когда… Он понимает, что всё тело покрывается холодным потом за секунды. Порча была и остаётся до сих пор тем, что снится ему в самых страшных и глубоких кошмарах. Проклятые бордовые полосы, перекрывающие белёсые шрамы, ползущие, вскрывающие их один за другим, когда проходит слишком много минут. Она всегда вырывается наружу со страшным грохотом и неоправданным смехом, оглушительным, воющим. Он означает, что времени остаётся совсем немного и нужно действовать быстро, спешить, пока крови не стало слишком много. Дазай поклялся без слов, что не сделает этого. Чуи не было рядом, когда он всё же использовал её. Он даже не осознаёт, как начинают слабо трястись руки. — Чуя, эй, посмотри на меня, — голос Пианиста срабатывает как триггер. Чуя моргает, и пульсирующие рваные линии перестают расползаться под веками. — Он живой. Ты успел. И ты вчера поехал к нему. А это всё — ну, мы просто шутим, понимаешь? Шутят. Да уж. Вот поэтому он никогда не поднимает тему Дазая с момента, когда он ушёл. Ну, или это всё же происходит, но Чуя, напившись, этого не помнит. Проблема в том, что это не шутка. Иногда он думает, что было бы, достанься Порча не Дазаю, а ему самому. Не то чтобы Чуя слишком уверен в себе, просто он не слишком уверен в Дазае. В его желании жить, если быть точным. Они однажды говорили об этом, давным-давно, кажется, ещё до того, как он познакомился с «Флагами». Тогда Дазай странно рассмеялся и заверил его: «ох, Чуя, ты даже не представляешь, насколько эта штука болезненная — точно не мой выбор, если мы говорим о суициде». Дазай не любил боль, но не боялся её, и однажды… однажды ему стало бы всё равно, насколько сильно болит использованная Порча. Вот, почему он никогда не сбрасывал звонки, если они поступали. Почему держал телефон ближе к себе и внимательно вслушивался в тон, с которым Дазай говорил, когда набирал его номер. Вот, почему воспользовался по-своему добротой и невинностью мальчишки в соломенной шляпе, который любил делиться подробностями происходящего в Агентстве и отвечал на все вопросы, включая те, что были о расследованиях. Вот, почему не хотел приближаться, но всё чаще думал о том, что где-то и что-то пошло не так. — Я… пожалуй, пойду, — произносит Чуя, вздохнув, и поднимается со стула. — Извините за это, соберёмся в другой раз. Они правда хорошие друзья, внимательные и понимающие. Никто ему ничего не говорит, но он чувствует молчаливую поддержку, когда уходит, не попрощавшись. Может, и к лучшему, что Чуя не слышит, как Липпманн и Пианист тихо говорят друг другу после этого: — Арка? — Да, всё-таки арка. Обычно Дазай игнорирует его сообщения или на худой конец — отправляет в ответ десяток бессмысленных каомодзи разной степени сложности. Чуя не уверен, прочитали ли его нынешнее смс вообще, но надеется, что да, когда подъезжает к общежитию, паркуется чуть поодаль и бесшумно обходит его с торца, чтобы встать под нужным окном. О, разумеется, он знает, какое именно ему нужно: раз чёртов Дазай в курсе, как проникнуть в квартиру Чуи, сам Чуя должен знать конкретную комнату этого клоповника. Нет глобального смысла в том, чтобы сюда приезжать и ждать. Дазай может и просто проигнорировать его, а Пианист заверил, что ничего катастрофического в итоге не произошло. Но то ли дело в каком-то глупом сне, который он вспомнил по пути сюда, то ли в «писке кардиомонитора», гудящем на уровне мозга. То ли в том, что Чуя никогда не уходил, пока лично, своими глазами, не удостоверится, что Дазай открыл веки и задышал снова ровно, без бульканья крови в измочаленных лёгких. В этот раз его рядом не было, он не помнит этого. Просто хочет убедиться. Да, точно. Просто увидеть и уйти со спокойной душой. Куда-нибудь. Не в бар точно, там все себя странно ведут. Он курит и не слышит никаких особенных звуков, но это и не нужно: чуйка срабатывает всегда в самый нужный момент. Чужие пальцы ещё не успевают коснуться его волос, когда Чуя резко поднимает руку и хватается за них, обнуляя и отходя на шаг в сторону. Дазай глухо ойкает и сваливается на землю в растаявшей красной дымке Исповеди. — Ай!.. — Ты из окна вылез, придурок? — понимает Чуя, всё ещё не выпуская пальцы. Наоборот — сжимая их сильнее, чтобы Дазай закряхтел от короткой вспышки боли. «Живой». — А чего сразу не башкой вниз?! — Чтобы Чуя мне шею свернул? Лучше уж руку, — сипло вздыхает Дазай и выдёргивает ладонь из хватки. Он потирает ушибленный копчик, недовольно бормочет какие-то проклятия «глупым рыжим карликам», но с земли так и не поднимается, пачкая домашние серые штаны о траву. — И что за нападение поздно вечером? Приличные люди уже спят, вообще-то! — Но ты же не спал. — О, спасибо! Ты считаешь, что я — приличный человек? Скажи это Куникиде-куну, а то он опять назвал меня, м-м, как там… «Бесполезной свалкой абсурдных идей»? Потрясающе, он ведь ни разу не повтори… — Ты использовал Порчу вчера. Дазай затыкается так же резко, как заговорил. Моргает, глядя на Чую снизу-вверх. Вздыхает и поднимается плавно, расправляя ладонями в песке край футболки с длинным рукавом. — Ну и? Ты же успел, — наконец говорит он, прислонившись спиной к стене. — Успел? — переспрашивает Чуя, нахмурившись. — Да, наверное, вот только я этого не помню вообще. — Меньше пей по вечерам со своими приятелями. — Дазай. — Что, Чуя? — Дазай поворачивает к нему голову и устало закатывает глаза, помахав ладонью, будто мух отгоняет. — Что за истерика среди ночи? Ну использовал, вернее, «заставили использовать», ты приехал, подобрал меня. Йосано подлатала, Док твой с его костоправами сделали всё остальное. Конец истории. То, что ты не помнишь этого, не мои трудности. О, так и есть вообще-то. И обычно после этих слов Чуя бы развернулся, бросив напоследок что-нибудь язвительное, и встретились бы они в следующий раз, ну, через пару недель или даже месяцев. И он бы точно так же остановил Порчу, потому что это то, ради чего они вообще продолжают находиться в связи. Так он думал, по крайней мере. Но сейчас, приглядываясь и вслушиваясь, он как будто видит немного больше. У Дазая что-то не то с лицом, трескается странно его привычная недовольная маска, и под ней проглядывается нечто иное. — Я не помню, — повторяет Чуя, приблизившись к нему на шаг. — И, по-моему, ты лучше всех знаешь, что с перепоя не стирается из башки целый кусок дня. Я не помню, как работал, но вчера кто-то проставил за меня все подписи. Я не помню, как переоделся, но сегодня проснулся в другом костюме. Я не помню, как спас тебя, хотя всегда, даже в самом дерьмовом состоянии, проверяю, всё ли с тобой нормально после этой хуйни. Я не помню, как был в баре, но мне сказали, что я был вполне в себе и даже разговаривал с ними. А потом я поехал к тебе. И этого я тоже не помню. Это не похмелье, Дазай, это какая-то сумасшедшая срань. С каждым его словом глаза Дазая расширяются всё сильнее и в них появляется какое-то осознание. Чуя жадно хватается за него: когда происходит что-то из ряда вон, Дазай всегда знает, как разложить всё по полочкам. И ведь самое страшное всё ещё не в этом. — Ты пообещал мне, когда оставил шляпу. Что не сделаешь этого, если меня рядом не будет. Сперва ему не отвечают. А потом Дазай вдруг странно и тихо усмехается, склонив голову набок. — Чуя делает странные и нелогичные выводы. Зачем мне тебе что-то обещать? — Потому что, будь я на твоём месте, я бы пообещал. Они смотрят друг на друга несколько долгих секунд. Чуя ждёт, хотя и не понимает, чего именно. Просто ему кажется, что сейчас между ними случилось что-то непонятное, но очень важное. Он сказал последним фразу, значит, Дазай ему должен теперь ответить — и его ответа Чуя ждёт с непривычным замиранием сердца. «Мы… так давно не говорили» — Да-а, — Дазай первым отводит взгляд и смеётся. — Так я и думал. Надо же… Всё правда так и есть. Чуя, представляешь: я тебя так хорошо знаю, что могу отличить от кого-угодно другого. — Что ты… — Заглянешь? — ему неожиданно машут ладонью приглашающе. Дазай, не оборачиваясь, ступает на стену и идёт прямо по ней в бордовом облачке до распахнутого окна. — Если тебе, конечно, есть, что сказать мне. Может, у нас получится весьма интересный диалог. Так больше ничего и не добавив, он ныряет внутрь своей комнаты, в которой загорается свет. Чуя остаётся стоять на месте, глядя, как колышутся дешёвые занавески от задувающего ветра, и слышит, что в общежитие зашумела вода, бьющаяся о что-то металлическое. Потом стук: кажется, Дазай опустил чайник или что там у него вместо этого для нагрева чая. «Если есть, что сказать». Чуя не уверен, что правда есть. Ну, может быть о том, что он правда не хочет больше ничего слышать о Порче, если его нет поблизости. Или о том, что, вопреки мыслям Дазая, не злится на него за побег из мафии, да и предъявить бы за это не смог. Или о том, что почему-то в один момент, давным-давно, он не хотел больше разбираться в том, что творилось в чужой голове, а потом пожалел об этом, повзрослев. Или о том, куда делась его память. Или обо всём сразу. «Так странно, — думает Чуя, поднимаясь по скрипящим ступеням общежития, — почему мне кажется, что ты знаешь гораздо больше обо мне, чем говоришь» Когда он открывает нужную дверь и вздыхает, прислонившись виском к косяку, у него получается улыбнуться и фыркнуть. — Фу. А я надеялся, что тебя приучили не гадить там, где спишь. Что за срач? — Гении господствуют над хаосом, Чуя. И только такой псине, как ты, нужно приучаться не гадить. Не ты ли швырялся вещами из своей спальни? — Потому что ты поджёг нашу квартиру, я спасал, что мог! — Ну да, ты же по-другому не обращал на меня внимания… Чуя закрывает дверь, отгораживая их обоих от остального мира. Кажется, он впервые за долгое время собирается поговорить и не искать этому желанию причины. Зачем, если можно просто сделать это?

После Искреннего

— … и в том, как горели его волосы, я видел какой-то смысл. Необязательно высокий — всё-таки роста там было не больше, чем у тех странных рекламных фигур возле продуктовых магазинов. Но что-то особенное было в том, как лежали на белой подушке огненные пряди. Первое, что слышит Чуя сквозь плотную пелену, — этот странный монолог. Зачитывает его голос, которого он прежде никогда не слышал, и это ничуть не делает лучше набор художественного бреда. Просыпаться очень тяжело, просто с ума сойти, насколько, особенно под бормотание телевизора, который Чуя не выключил, засыпая у себя до… Нет, стоп. А он точно ложился спать? И если да, то какую хрень он принял перед этим, если совершенно не помнит момента, когда дошёл до квартиры? — М-мх… — О! — то мягкое, на чём он лежит, проминается от движения рядом, и тьма за закрытыми веками Чуи становится ещё чернее. И, кажется, он чувствует тёплое дыхание на своём лице от непозволительно близко склонившегося человека. — Чуя? Ты меня слышишь? О, он слышит, только совершенно не понимает, какого чёрта происходит. Ресницы кажутся ему слипшимися и почему-то грязными, когда Чуя их всё же приподнимает и щурится, пока зрение не придёт в норму. А когда это всё-таки случается, он видит… — Блять… — хрипло бормочет Чуя, вяло ворочая плохо слушающимся языком. — Это ты. Какого хуя это ты… Не в первую секунду, но да, он узнаёт это лицо с фотки на писательском форуме. Чёртов «неполноценный человек», а по факту — Сюдзи Цусима, был самым странным ублюдком, какой Чуе вообще встречался за весь его творческий путь. Тексты у него были упадническими и сквозили такими «красными флагами», что только по ним уже можно было ставить психиатрический диагноз, а в комментариях и тредах Цусима казался куском сахарной ваты: нежным и приторным, аж сладость на зубах скрипела. Чуя долго не мог взять в толк, как к нему относиться, но хотя бы этот Сюдзи был поинтереснее большинства начинающих писак, у которых понятие ритма и рифмы остались в абортированном зародыше. Вот только лично они никогда не виделись, да и не то чтобы общались, если не считать то, как Сюдзи искренне недоумевал, когда ему слали матерные четверостишья. И уж точно Чуя не называл ему никогда своего имени. — Ты потерял сознание, — вместо адекватных пояснений вдруг говорит Цусима, да делает это так, будто сам сейчас в обморок грохнется. — Там, на мосту, помнишь? Я вызвал скорую, но они сказали, что с тобой всё должно быть в порядке… Как ты себя чувствуешь? — Очень… тупо, — с сомнением отвечает Чуя и пытается поднять руку, но та кажется слишком тяжёлой. — Э… Свали немного, блять, ты мне в глаз дышишь. Сюдзи, к его чести, тут же отстраняется, даёт нормально подышать и привести роящиеся мысли в порядок. Порядка там, правда, с крысиный хуй, потому что ни на каком мосту Чуя точно не стоял, и уж тем более не делал это с Цусимой. А ещё чертовски бесит, что ему не дали даже нормально собраться с самим собой: кажется, ему приснилась поэма, которую он никогда не писал, но слова все вылетели из головы, а там было что-то стоящее, чёрт возьми! — Чуя? — А какого хуя… ты здесь? — бормочет он, моргая и снова сосредотачивая взгляд на Сюдзи. — В смысле… Спасибо и всё такое, но чего ты тут торчишь возле меня? Лицо Цусимы — такое же сахарное, как и его слова — делается каким-то дурным. Он смотрит на Чую слишком пристально, краснеет щеками, как маков цвет, и заправляет театрально-красивым жестом прядь волос за ухо. «Чё ты такой… милый?» — Ну, я не мог не убедиться, что с тобой всё в порядке, — негромко начинает Сюдзи. — После всего, что случилось — ограбление, потом аукцион, перестрелка в том злачном районе, потом полицейский участок и… наш поцелуй. Я как-то и не думал о том, чтобы оставить тебя просто так и не дождаться, пока ты очнёшься. О. О-о-о… А какого хуя… С каждым его словом глаза у Чуи всё больше раскрываются и брови лезут на лоб. Настолько глупо он себя никогда ещё не чувствовал. — Погоди-ка, сахарная бомба, — прерывает он частящего Цусиму, и тот сразу затыкается, выглядя не менее поражённым таким обращением. — Ты что несёшь вообще?.. Какое ограбление? Какая перестрелка? Какой поцелуй?! — Наш, — растерянно и тихо отвечает Сюдзи и сводит брови в смешной «домик». — Ты что, не помнишь? — Так ты не прикалываешься… — Чуя осоловело моргает, потом ещё раз, но наваждение в виде мнущего пальцы Цусимы так и не пропадает. — Ты чё, правда не шутишь?.. Блять. Блять. Блять! Он всё же поднимает пальцы и яростно трёт ими виски, зажмурившись. Думай-думай-думай, вспоминай, чёртов мозг, что вчера произошло! Но вместо хоть каких-то образов или на худой конец обрывков фраз он видит под закрытыми веками что-то мутно-белое. Как? Чем нужно поставиться или нажраться, чтобы не помнить такого?! Тем более — сраный поцелуй со сраным придурком с форума?! — Чуя… — Да иди ты нахуй, дай подумать! — резко отвечает он и жмурится только сильнее, а потом разочарованно вздыхает и утыкается лицом в сложенные ладони. — А-а-а, какой пиздец… Что я сделал, в какую хуйню влез… Блять, а ты уверен, что мы сосались? Вот точно уверен? — Ну знаешь, как-то сложно забыть тот факт, что меня поцеловал человек, который мне понравился. — А, блять, я ещё и сам это сделал! Ебануться в край, господи! Не выдержав морального давления на собственную психику, Чуя откидывается спиной назад и падает на больничную подушку, уныло подвывая в прижатые ко рту руки. Какого чёрта, почему он этого вообще не помнит?! Как можно забыть о чём-то подобном?! И главное — за каким хером он полез к этому комку очаровательно-депрессивной субстанции?! Он так громко об этом думает, что совершенно пропускает момент, когда по полу палаты раздаются шаги — всё дальше и дальше от него. А когда всё-таки слышит скрип двери, то тут же резко отнимает ладони от лица. — Куда ты, блять, собрался?! Сюдзи у выхода выглядит так, словно на его глазах только что каток размазал котёнка по асфальту. Побледневший, готовый вот-вот расплакаться, судя по блестящим ярче прежнего глазам, и такой несчастный, что его реально становится жалко. — Домой? — с тихой неуверенностью отвечает он и пожимает плечами. Только сейчас Чуя замечает, что на нём чертовски симпатичные, но ужасно грязные шмотки: Сюдзи явно катался по полу от нехуй делать. — Ну… дела, понимаешь? Порчу надо покормить и всё прочее. Чуя открывает рот, чтобы возмутиться, но тут же его захлопывает, чтобы уже в следующую секунду слабо переспросить: — Порчу? — Моя кошка. Жаль, что ты её тоже забыл: ты ей вроде понравился. — Подожди, блять, — почувствовав возвращающиеся силы, Чуя спешно выпутывается из тонкого одеяла и свешивает ноги с постели. — Ты что, назвал кошку в мою честь?! Лицо у Сюдзи становится ещё более глупым: вытягивается в забавном изумлении, а потом проясняется так быстро, что это даже жутко. — Стой, то есть… Тот матершиник с форума — это ты? «Порча»? — А кто, блять, ещё, Эдогава Ранпо?! — Он прозаик. — Вот именно! — Чуя всплёскивает руками и в нервном приступе стучит ладонями по кровати. — Блять, да какая ж хуйня тут творится?! А-а-а… Давай ещё раз. По порядку. Значит так, ты — Сюдзи Цусима, так? И ты пишешь эти свои жутко драматичные повести о том, как всё дерьмово. И мы с тобой сосались. И где-то в процессе этого кто-то в кого-то стрелял, а ещё кто-то что-то украл. И у тебя кошка, которую ты назвал Порчей, потому что я тебя постоянно материл в стихах на форуме. Я ничего не упустил? — Ну… — с сомнением тянет Цусима, словно сомневаясь, стоит ли говорить что-либо. — Мы ещё танцевали на аукционе. — Да, это точно меняет дело… Господи блядский боже, мне надо срочно выпить… Что-нибудь безалкогольное, иначе я сейчас с ума просто сойду, что за бред чёрто- Стоять, я сказал! — он даже вытягивает вперёд палец, указывая им на Цусиму, который снова попытался выйти из палаты. — Ты не посмеешь сбежать, пока я тут на грани срыва! Сюдзи, хоть и явно не желает этого, всё-таки замирает и покорно ждёт, пока Чуя сползает с постели, стукнувшись пятками о пол, и шлёпает ими до двери. То, что на нём из одежды — одноразовая больничная роба, он обдумает в другой раз. Когда-нибудь. Сейчас гораздо важнее прижать ладонью застывшего Цусиму к стене и быстро добавить: — Так. Сейчас ты узнаёшь, куда они дели мой шмот, приносишь его сюда. Я одеваюсь — и мы идём куда-нибудь жрать. И обсуждать всю эту хрень, ясно? И не смей сбежать, ублюдок, я тебя найду! Несмотря на очевидную угрозу, Сюдзи светлеет лицом и намного легче выдыхает, зачарованно уставившись на Чую, как на восьмое чудо света. — То есть ты… ты не помнишь этого, но не злишься? На то, что мы поцеловались. — Чт… Нет! Меня бесит, что я это забыл! — Я могу напомнить прямо сейчас, хочешь? Чуя быстро смещает ладонь наверх и упирается ею в лицо Цусиме, которое тот попытался склонить к нему. — Ты больной совсем, да? — участливо спрашивает Чуя, давясь нервным смешком от того, как расстроенно моргает Сюдзи. — Не домогайся, чертила, давай всё делать по порядку. Сначала одежда, потом еда, потом поговорить, а там мы уже обсудим, кому, кто и что должен тут напоминать, идёт? Сейчас я уберу руку — и ты НЕ будешь пытаться меня чмокнуть своими губёшками, ладно? Когда Сюдзи кивает, он опускает руку, и между ними повисает долгая, странная тишина. В ней Чуя очень пытается понять, почему он чувствует скорее странное веселье, нежели тревогу, а сам Цусима всё так же нагло рассматривает его вблизи и, чёрт побери, смеет улыбаться — нежно и тепло. — Я напишу об этом книгу, — вдруг говорит он. — Ага, — вяло отзывается Чуя и вздыхает, покачав головой. — А я стихи. Самые матерные, на какие вообще, блять, способен.

После Раскрепощающего

— Алло? — Это я. — «Я» — понятие растяжимое. — Чёрт, да я это. Чуя, в смысле. Накахара. — Мг… — Тот, который рыжий. Играю твоего экс-напарника. Шляпу ещё ношу в этой сцене, над которой ты ржал. — Что-то не припоминаю… Ещё какие-то опознавательные знаки? Чуя вздыхает и мнёт пальцами налитые тяжестью веки. — Когда мы встретились в первый раз, я был в одних трусах. — Ах! — на том конце связи так воодушевлённо восклицают, что ему приходится отнять от уха телефон: голова и без того трещит чудовищно. — Точно-точно! Маленький Чуя-кун с немаленькими кубиками пресса, как я мог забыть… Дазай что-то ещё бормочет себе там, шуршит неопознанными вещами и продолжает рассуждать вслух об обнажённых телах и, почему-то, стриженных до лысины собаках. Чуя его слушает вполуха, пытаясь в свою очередь подобрать правильные слова. У него есть немало вопросов, и первый, самый главный — это «какого хуя?». В нём заключается всё и даже больше. Начиная с того, что у него очевидное похмелье без воспоминаний о том, что он хорошенько повеселился, и заканчивая тем фактом, что он совершенно не представляет, когда успел отсняться полностью в своей сцене. Той, которую он, между прочим, по-своему очень ждал. Врученный сценарий и втолкнутый ему в руки напарник по съёмочной площадке были… интересными. По меньшей мере. Чуя посмотрел на первое, перевёл взгляд на второе, оценил сполна «интересность» и задумчиво промычал, когда явно вошедший в роль Дазай осыпал его шутками о росте. Когда мозг заработал в нужном направлении — Чуя ответил. И с тех пор они просто не затыкались. Возможно, Асагири пожалел о принятых в своей жизни решениях. Быть может, его успокоят гонорары, потому что Чуя не слепой, он видел реакцию на трейлеры и постеры. У его персонажа было едва ли больше секунды на двухминутный ролик, но раздел комментариев на хостинге превратился в лютое место. Люди массово ставили весьма размытый кусок его лица себе на аватарки, называли свои профили его именем — с приставками разной степени аморальности, — и вообще сходили с ума. О том, что по сценарию они с Дазаем и правда будут контактировать, никто тогда не знал: Чую выдернули с площадки другого фильма, где ему пришлось орудовать сраным мечом, и засунули в хватку Асагири. Отсняли тогда один кадр, где он только и сделал, что сказал «Дазай». И всё. Ну правда, всё. Следующим утром его менеджер прислал ему ссылку на Пиксив, где уже появились фанатские рисунки. Тоже разной степени аморальности. Примерно в тот момент Чуя решил, что надо бы погуглить всё же того, с кем его начали сношать без разрешения. Дазай Осаму оказался… интересным. Ну честно, другого слова Чуя сперва не мог подобрать, и им же руководствовался, когда наконец-то столкнулся с ним на площадке. Он был профессионалом своего дела и знал, что такое «химия». Почувствовав её с первых же секунд, Чуя понял: не ошибся. Не то чтобы он был падок на милые лица и рост, равный высоте фонарного столба, пристроенного на бетонную коробку. Но Дазай правда завораживал, и их сцену, которую Чуя собирался играть с яркой отдачей, он ждал больше всего. И, чего греха таить, «дополнительную» для промоушена — тоже. И вот ведь незадача. Видимо, вчера они очень хорошо праздновали конец съёмок. Настолько хорошо, что ни самого праздника, ни съёмок Чуя не помнил. К его вящему недовольству, он помнил только какой-то дурацкий сон про больницу, в которой пытался переключать каналы на телевизоре. — Чу-у-уя? Ты тут? — А… — отвечает он слабо и мычит: вновь попытавшись напрячь мозги и вспомнить хоть что-то, он добился только того, что боль в голове усилилась. — Да, да, я тут. Слушай, Дазай… а мы что, вчера всё отсняли? — Конечно, — отзываются ему с явной улыбкой в голосе и добавляют, когда Чуя вздыхает: — Не разочарование ли я слышу в твоём голосе? Хочешь ещё послушать, как Асагири нас ненавидит? — Да я не про это… — Чуя облизывает губы и прикладывается снова к бутылке с водой. Кто-то очень заботливый оставил её в гримёрке, в которой он обнаружил себя этим утром. Сделав несколько больших глотков и поперхнувшись в процессе, Чуя неуверенно заканчивает: — Я просто, честно говоря, нихуя не помню. Ни съёмок, ни этой… вечеринки, от которой мне сейчас хочется свои кишки выплюнуть. Дазай по ту сторону трубки прекращает шуршать невидимыми пакетами и затихает. Чуя его понимает: он бы тоже был не в восторге, услышав, что кто-то забыл нечто вроде «той самой сцены». Увы, он может рассчитывать только на то, что сможет договориться с Харукавой: она вроде не такая бесноватая, как Кафка, может, даст ему посмотреть кусок снятых материалов. Об этом Чуя думает ещё пару секунд, а потом Дазай вдруг вздыхает. — Что, совсем-совсем ничего не помнишь? Чуя. — Что? — раздражённо спрашивает он. — Что с голосом? Ты говоришь так, будто я тебе вчера предложение сделал, а теперь забыл про это. Дазай издаёт непонятный звук: что-то среднее между стоном и всхлипом. Помявшись и побурчав что-то в сторону, он наконец отвечает: — Ну, не прямо-таки предложение. Хотя тот момент, когда я тащил тебя на себе до твоей гримёрной, сошёл бы для какого-нибудь постера ромкома. — А, так это ты меня сюда принёс, — Чуя пробует сесть на диване ровно и шипит: марш злых гномиков в его голове перешёл с духовых на ударные. Вот ведь… Ему так хреново, и он даже не помнит, как человек, вроде как ему приглянувшийся, реально нёс его на руках. Обидно. — Спасибо, что ли?.. — Не за что. Это меньшее, что я мог сделать после того, как обесчестил твой рот. Мимо этого самого рта Чуя промахивается горлышком бутылки и проливает часть воды себе на рубашку, пытаясь откашляться. — Повтори-ка. — Слова или процесс лишения чести? Подумав, Чуя осторожно отвечает: — Нет, подожди. Лучше давай я са… — Мы целовались в костюмерной, а потом ты уснул, потому что намешал вино с виски. Ну как, вспомнил? Чуя игнорирует очевидную запинку в чужом голосе и издаёт негромкое «о». Думает. Плохо думает — в черепе всё ещё маршируют гномы, и они же заглушают любые попытки памяти восстановиться. Чёрт. Во-первых, это ужасно странно для него: одно дело предполагать, что в теории он был бы не против сделать нечто подобное, и совершенно другое — реально это сделать и забыть. Как, чёрт побери? Теперь вопрос даже не в съёмках, ладно: если к нему до сих пор не ломится Асагири с катаной наперевес, значит, всё в итоге прошло идеально. Вопрос к самому себе. — Чёрт побери, — вздыхает наконец Чуя, привалившись затылком к стене и смяв до хруста бутылку в руке. — Блять. Я так и знал, что это случится. — То, что ты уснёшь? — спустя несколько мгновений молчания уточняет Дазай, и Чуя качает головой, как будто его могут видеть. — То, что рано или поздно я тебя засосу. Тупо, правда, вышло, что я не помню этого. Ты случайно не в курсе, нас кто-нибудь снимал в этот момент? — Нет, — слабо произносят в трубку с долей неуверенности. Чуя жмурится, снова пытаясь хоть как-то вытащить из памяти этот момент, и осознаёт, что раз Дазай сказал «целовались», значит, это было по обоюдному, и это весьма круто. Он почти забывает, что держит телефон у уха, и вздрагивает, стоит Дазаю снова заговорить: — Ух ты. И что, никаких криков и ругани? Может, в Твиттер напишешь, что я тебя пьяного домогался? Чуя не выдерживает и хрюкает от смеха, тут же пожалев об этом. Переждав похмельный укол в мозг, он просто улыбается. Судя по тону, Дазай правда не особо сам верил в то, что случилось. Как иронично: из них двоих именно он был тем, кто вообще хоть что-то помнил. И это в чём-то даже мило — Дазай казался ему пробивным виртуозом во флирте, а его послужной список в актёрской карьере сплошь состоял из ловеласов и дамских угодников. А теперь эти сто восемьдесят один сантиметр обаяния звучат так, словно его зажали у стенки и пытаются кадрить. Впрочем, это недалеко от правды, учитывая, опять же, те самые сцены. И нет, Чуя не испытывает ни единой толики вины: ему понравился человек, он заметил ответную заинтересованность, вопрос закрыт. В костюмерной, конечно, не стоило — слишком много посторонних глаз и ушей, но, раз уж съёмки закончились, а впереди у них есть немного свободного времени… — Чуя? Ты опять отключился? — А, нет, просто задумался, — отвечает он с тихим смешком. — Кто ещё кого домогался… — Надо же, — голос Дазая становится вновь спокойным, а потом и вовсе наливается игривыми нотками. — А вчера так нос воротил, когда Асагири предложил нам в порно сниматься. — Ой нет, в задницу это. — Иронично прозвучало. — Слушай, — перебивает его Чуя, вылив на язык последние капли воды из бутылки. Взгляд цепляется за зеркало напротив, где до сих пор висит оставленная самому себе бумажка: та самая, которую он повесил перед моментом, когда вышел из гримёрной и отправился увидеть Дазая впервые вживую. Кто б знал… — А ты сейчас где? — В гримёрной у себя, собирался выбраться и найти, где перекусить: после виски Эри мне до странного плоховато. — Забей. Фаст-фуд и антипохмельная минералка с меня, а твоя задача — убедить Харукаву прислать тебе на почту отснятый вчера материал, я хоть со стороны на это посмотрю. То, что ему удивительно хорошо и даже весело после ответного «идёт», — вовсе неудивительно. За всё время, которое он провёл на площадках разной степени дороговизны и эпичности, Чуя ни разу не чувствовал всё так, словно правда знает партнёра по съёмкам. Дазай — всё ещё интересный, а теперь ещё больше, потому что та самая «химия» оказалась не выдумкой и не происками фантазии. Пока всё как-то быстро и спонтанно, особенно для Чуи, который не ожидал от своей пьяной ипостаси такой чрезмерной активности. Возможно, ему благоволят какие-то высшие силы. Может быть, просто иногда бывают удачные совпадения, и люди, которые тебе нравятся с первого взгляда, отвечают взаимностью. В теории, всё закончится огромным скандалом, когда настырные фанаты вскроют всю подноготную. Сейчас же Чуя просто дожидается доставщика с большими бумажными пакетами, тащится мимо тихих павильонов к нужной гримёрке и думает, что не зря подписался на всю эту «Прозу бродячих псов».

После Страстного (1)

Первое, что он осознаёт, — ему очень тепло и мягко в лицо. Такое чувство, будто кто-то гладит его щёки чем-то ужасно приятным и нежным. Движения настолько плавные, ласковые, почти невесомые, что Чуя далеко не сразу открывает глаза, пытаясь их уловить как можно лучше. В голову будто напихали слои пуха или ваты, в них лениво шуршат и копаются мысли-тараканы, трепыхаются остатки сна, в котором он, кажется, решал какое-то дурацкое дело. Вот ведь чёрт, ему стоит чуть чаще отдыхать, раз работа уже даже снится. И всё-таки, как же приятно, господи, вот бы это длилось подольше… — Чу-уя. Солнце моего негаснущего заката, открой свои прекрасные глазки и прекрати меня пугать. А голос, льющийся ему в уши, он такой сладкий, бархатистый, будто напевающий слова, такой… знакомый. Знакомый. О. Зажмурившись на секунду, Чуя приоткрывает веки, щурясь и сосредотачивая плывущий взгляд. И тут же распахивая их шире, застыв, как преступник под прицелом. — Д… Дазай? С его лица тут же исчезают гладящие кожу ладони, а ниже склоняется чертовски узнаваемая рожа, сияющая полной облегчения улыбкой. — О, душа моя, ну наконец-то!.. То, что происходит дальше, Чуя машинально сравнивает с тем, как полицейские собаки, с которыми он иногда играет, лижут ему щёки. С разницей лишь в том, что у Дазая изо рта не пахнет сожранным мясом — только чем-то лёгким и мятным. Мягкие губы принимаются осыпать лицо Чуи мажущими поцелуями: в лоб, висок, кончик носа, тут же закрывшееся веко и скулы. А когда они почти добираются до его рта, Чуя сжимает на автомате зубы, прихватив ими нежную кожу и заставив Дазая зашипеть и хныкнуть. — Как… страстно, — бормочет он негромко и уклоняется от засвистевшей мимо уха ладони. — Ангел мой прелестный, я польщён твоей бурной реакцией, но не мог бы ты… — Дазай! Это ты, блять! — Спасибо, я тронут, что ты запомнил моё прекрасное лицо, но… — Какого чёрта?! Чуя вырывается из попытавшихся его перехватить пальцев, задушено кашляет и сипит, пытаясь скатиться с бёдер, на которых лежала его жутко гудящая голова. То, что он отмахнулся от помощи, в итоге выходит ему боком: стукнувшись лбом о жёсткую поверхность, Чуя сдавленно стонет. — Твои филигранные навыки нанесения себе вреда просто изумительны, мой дорогой Чуя… — З-заткнись! Он пробует перевернуться на спину и не попасть при этом под ладони, которыми ему пытаются схватить все труднодоступные и не очень места. Дазай сегодня какой-то чертовски любвеобильный, и вообще… почему он здесь? И «здесь» — это где?! — Ах, ты настолько лишился рассудка от произошедшего, что даже потерял ориентацию в пространстве, — тянут сверху ласково, и Чуя понимает, что сказал это вслух. — Просто для того, чтобы успокоить твою трепетную душу, — мы на балконе шестнадцатого этажа Лэндмарк Тауэр, сейчас без семнадцати минут четыре, темпера… — Лэндмарк Тауэр?! Какого чёрта я здесь делаю с тобой? — Предаёшься романтике? — невозмутимо, но с лёгким налётом беспокойства отзывается Дазай и даже снимает с лица свою дурацкую половинчатую маску, чтобы удобнее было таращиться на опешившего Чую. — Любовь моя, ты неважно себя чувствуешь… Чуя так резко замахивается окрепшей вновь рукой, что смахивает с чужой головы шляпу, а потом под голосистые просьбы «не бросаться вниз» поднимается сам и хватается за железный поручень, в изумлении уставившись вперёд. Ну… Дазай, кажется, не соврал. Даже если не шестнадцатый этаж и вовсе не Лэндмарк Тауэр в Минато Мирай, они явно где-то очень высоко. Вид, конечно, впечатляющий: на горизонте Йокогама бледнеет жёлто-красным рассветом, а всё, куда хватает взгляда, до сих пор залито угольной темнотой с прожилками золотых огней. Очень романтично, хрен поспоришь, вот только в этом вся проблема! Обернувшись, Чуя смотрит, как Дазай поднимает свою шляпу и бережно расправляет фиолетовое перо, любовно его огладив. — Так, — напомнив себе, что вообще-то детектив и так-то серьёзный человек, Чуя скрещивает руки на груди и глубоко вздыхает. — Так. А теперь по порядку. Нахрена ты сюда меня притащил, а главное — как? — Никуда я тебя не тащил, ты сам согласился, — из голоса Дазая пропадает этот театральный флирт, и он становится каким-то грустно-уставшим. Водрузив шляпу на макушку, Дазай поднимает голову и хмурится: — Вообще-то, цветок моей душевной боли, это довольно обидно. — Во-первых, заканчивай с этими дурацкими прозвищами. Во-вторых, что тебе обидно, идиот?! — Это, — Дазай разводит руками, будто пытается обнять мир вокруг себя. — Ты так жесток, мой Чуя. Притворяешься, что ничего не было, хотя сам подтолкнул меня ко всему? Я чувствую себя, ах, использованным и брошенным, как никому ненужная вещь… О, я должен переосмыслить всю суть своего бренного существования, и только твои нежные руки способны избавить меня от пл… — Ну хватит уже! — нет, всё-таки оставаться спокойным, когда Дазай рядом изображает умирающего лебедя, чертовски сложно, даже невыполнимо. Присев обратно на одно колено, Чуя берётся за чужие плечи и встряхивает их так, что слышит, как клацнули зубы. — Ты можешь объяснить нормально, что произошло?! Лучше бы он не просил об этом. Потому что есть всё-таки вещи, которым стоит оставаться неопознанными и неизвестными. Дно океана с его чудищами, например. Или бескрайние просторы космоса, где тоже наверняка может встретиться какая-то стрёмная живность. Ну… или тот факт, что Чуя, кажется, помог выкрасть охуенно дорогой бриллиант самому разыскиваемому преступнику Японии, а потом с ним же и любовно лобызался на балконе башни. Может, он всё-таки спит?.. И тот сон про расследование явь, а всё это — глупый кошмар? И ужаснее его делает то, как после своего рассказа Дазай обиженно дует губы и смотрит на него побитой собакой исподлобья. — Как Чуя посмел забыть о нашей жаркой ночи… И это я ещё не говорю о том, как мы сидели в подсобке, и ты тёрся об меня своим чл… — Стоп! Губы, которые Чуя накрывает ладонью, продолжают шевелиться, и он, кажется, чувствует влажное движение языка, но упорно не убирает руку. Лучше это, чем то, что Дазай продолжает нести! Положа руку на сердце, да, у них есть определённая… связь. Ну, помимо той, которая прослеживается между преступником и охотящимся за ним детективом. Только до этого всего спича Чуя был уверен, что Дазай так, играется из спортивного интереса. Он же проделывает это всё со своими несчастными жертвами, чтобы отвлечь внимание, так чего ему стоит продолжать завораживать Чую и выходить благодаря этому сухим из воды? А он вот… обиделся. На то, чего Чуя даже не помнит. В какой момент жизни стоило остановиться, посмотреть на себя в зеркало и сказать «ты еблан»? — Это всё такой… бред, — медленно произносит Чуя и всё же убирает обслюнявленные пальцы, вытирая их о плащ Дазая. Разочарованный самим собой, он вздыхает и опускается задницей на бетонную площадку, утыкаясь лбом в колени. — Что я наделал… Как допустил это… И дело же не в том, что он вроде как поцеловался с Дазаем. В смысле… объективно, он настолько красив и обворожителен, что, кажется, любой человек на планете хотел бы это сделать! Дело в том, что Чуя не запомнил этого, а ещё — в самой сути Дазая как личности. Он как ветер: неуправляемый и лёгкий, его несёт каждый раз в какие-то сумасшедшие дали и толкает на бешеные авантюры. И да, как можно забыть: он ещё и ебать как прошаренный воришка, который увёл из-под носа правительства всяких брюликов на миллионы йен. К ужасу Чуи, последнее пугает его меньше всего — он уже как-то привык, что испытывает некоторый… интерес к тому, кого ему стоит посадить за решётку прямо сейчас. Вот он же, на расстоянии вытянутой руки. Чуя поднимает голову, когда его в третий раз настойчиво тычут локтем в бок. И изумлённо замирает, увидев то, что Дазай ему протянул. На обнажённой ладони без перчатки лежит, переливаясь десятками граней, Винстон Блю: тот самый проклятущий камень. Завораживающе красивый, ползущий оттенками от глубокого синего до искристо-золотого, будто шампанское, бриллиант так и манит к нему прикоснуться. И всё же Чуя сдерживается. Вместо этого он смотрит на Дазая, опустившего взгляд в пол. — Раз тебе не нужен мой поцелуй, то забери всё-таки его. Хоть не пропадёт даром. «Почему ты звучишь настолько грустно?», — растерянно думает Чуя, осознав, что впервые за всё время их знакомства слышит такой тон у Дазая, и именно от него что-то неприятно тянет в груди. — Я не могу, — тихо отвечает Чуя и добавляет чуть громче, когда Дазай пожимает плечами. — Он же краденый, Дазай. — Тогда скажи, что я могу тебе дать, — бормочет раздражённо тот и прячет бриллиант обратно в складки плаща, а следом резво поднимается на ноги, воздев ладони к небу. — То ему не нравится, это ему не нравится, «Дазай, не трогай это», «Дазай, иди сюда, нет, не сюда», «Дазай, ты бесишь»… — Потому что правда бесишь! — не сдержавшись, рявкает снова Чуя и встаёт следом. Ему приходится по-глупому смотреть снизу-вверх и обходить Дазая по кругу: тот в упор отказывается глядеть на него в ответ. — Нахуя мне твои побрякушки, они все ворованные! И кольца, и серьги, которые я вообще не ношу, и подвески женские, и просто камни — ты всё украл, я так не могу! — А как ты можешь?! — развернувшись всё же к Чуе, возмущается Дазай. — Заноза души моей, ты определись уже, а! Если хочешь — я завтра же исчезну из твоей жизни, и больше мы никогда не увидимся! — Нет! — Тогда что тебе нужно?! О боги, я думал, что понял наконец-то, когда ты сам же потянулся ко мне, но нет! Что мне сделать, чтобы ты прекратил бередить мне сердце?! — Да хотя бы не красть то, что собрался подарить! Купи уже что-то за свои деньги, если так хочется! — Ладно! Я куплю нам романтический ужин в ресторане, завтра, в восемь вечера, ты согласен?! — Нет! — Чуя опускает голову и, понимая, что у него чудовищно загорелись щёки, слабо бормочет: — Я в восемь только заканчиваю работать. В девять. «О чёрт, я правда это сделал сейчас?..» — В девять, — гораздо тише повторяет Дазай, и его голос снова становится сладким, нежным и довольным. — В девять хорошо. Договорились. Я пошлю тебе огромный баннер-напоминание, чтобы ты и об этом не забыл.

После Страстного (2)

— Я ведь могу считать это комплиментом? Ну знаешь… Потерять сознание после оргазма — даже для тебя это что-то новенькое. — Завались, а? Эй, Нат. Виски со льдом и бокал красного сухого. Натаниэль очень пытается сделать вид, что ничего не слышал, но его выдаёт улыбка: широкая, белозубая, но дрожащая по краям — бармен сдерживается, как может. Чуя поднимает бровь, и Натаниэль тут же отворачивается к своим бутылкам: от греха подальше. — Не смей никому разболтать об этом, — Чуя прикрывает лицо протянутым бокалом и низко склоняется к Дазаю, просто светящемуся гордостью за себя и свой член, которым он тут душу вынимал ещё несколько часов назад. — Если хоть кто-то узнает… — То что? Будут завидовать? Думать о том, какая у нас насыщенная сексуальная жизнь? Чуя, — в его фужер тычутся хайболлом с мелодичным звоном. Дазай делает большой глоток виски и, навалившись локтем на стойку, понижает голос до шёпота: — А тебе, значит, можно рассказывать этой чокнутой писательнице, как ты душил меня бинтами, пока дв… — Я был пьяный! — Ты в круизе всегда пьяный. И я тоже, — Дазай помахивает ему стаканом и мечтательно прикрывает глаза. — Ах, какие интересные книги у неё бы получались, если бы ты только позволил мне поделиться всеми подробностями! Чуя убивает новую интеллигенцию своими пуританским настроениями. «И где только нахватался таких слов? — думает Чуя, отпивая вина, а потом мысленно добавляет: — Нет. Какого чёрта всё-таки случилось…» То, что он «потерял сознание после оргазма», было правдой только отчасти. Ну, то есть… Кажется, он отключился ещё в самом начале, а когда снова сумел чувствовать тело, то всё уже и закончилось. Шутки про скорострельность так и лезли на нервной почве, и всё-таки он их сдержал, потому что шутить тут не стоит. Пока Дазай отсыпался, уткнувшись лицом в подушку и обхватив ту, что принадлежала Чуе, всеми конечностями, сам он стоял на балконе и пытался подкурить. Зажигалка в пальцах слушалась плохо и только с четвёртой попытки выдала на кончике трепещущее пламя. Пыхнула сигарета, потянулся сизый терпкий дымок, который Чуя вдохнул во все лёгкие и выпустил между губ, хмурясь. Он готов поклясться, что не просто заснул или вроде того. Что-то было не так в одном моменте. Вот всё идёт так, как Чуя того хотел: ему хорошо, даже слишком хорошо, чтобы быть правдой — спустя столько лет оно всегда ощущалось, как в первый раз, и хотелось ничуть не меньше. И он почти потерял всего себя в секунде, закрыл глаза, чтобы ощущения стали полнее и ярче… А там, за закрытыми веками, увидел нечто другое. Всё было как в тумане, только не красном и пульсирующем от возбуждения. Белый и прохладный, скрадывающий очертания пространства, убирающий тени и звуки. В нём был Дазай, и он был таким же, каким Чуя его знает. Но всё-таки другим. И это «другое» — проблема. Чуя почти задохнулся, когда открыл глаза по-настоящему. Схватился скользящими по влажной коже пальцами, сжался, обхватывая руками крепче. Ему казалось, он это уже сделал, но сделал недостаточно, чтобы уберечь от чего-то ужасного. Даже если Дазай что-то понял, он не подал виду. Обнял в ответ, притиснул к себе и забормотал что-то о «пугающих его слизняках». Теперь всё превратилось в шутку другого рода, и Чуя её поддерживает, как умеет, стараясь не думать о том, что ему привиделось. Что, чёрт возьми, не так было с его головой в тот момент? Возможно, ему стоит рассказать. Но тот момент не был дурным предчувствием или предзнаменованием. Да и как вообще должно звучать признание? «Дазай, помнишь тот случай, когда я отключился после секса? На самом деле, меня вырубило ещё тогда, когда ты делал мне минет, а в своём подсознании я увидел тебя страдающим от чего-то, что не смог рассмотреть. А, и кстати: на ужин закажем что-нибудь или приготовим?». Да уж, просто то, что нужно. Чуя смотрит через рубиновую призму вина на Дазая, который удивительно бодро для себя размахивает руками и клянётся, что попытается отговорить Анжелину и Брайана ехать в Йокогаму — «смотреть на красивых мужиков». Думает. Думает ещё раз и вздыхает. В теории, он совершает сейчас какую-то ошибку, прикрыв странности момента. Но много ли вообще дней в их жизни, когда он видит Дазая таким — ни о чём не беспокоящемся и не строящем в своей голове многослойные планы? — Надо Анжелину в твоё Агентство привести, — говорит Чуя и улыбается краем губ, делая новый глоток. — Зуб даю — ботанику она подойдёт по всем пунктам его грёбаного списка. Стоит Дазаю восхищённо рассмеяться и подхватить эту глупую мысль, он понимает: некоторые вещи должны оставаться за скобками.

После Спасительного

— Осаму Дазай, двадцать два года. Не работал. Причина смерти: утопление в воде. Дата и время смерти: 16 августа, 22:48 по местному времени. У Чуи дрожат руки. Он пытается прикоснуться кончиками пальцев к холодной мокрой щеке, отвести ими налипшие, почти чёрные пряди волос, но отдёргивает ладонь, будто обжёгшись. Это какой-то сюрреалистичный кошмар. Это не может быть по-настоящему. Он всегда приходил вовремя, всегда спасал. Он всегда находил способ и пытался отговорить, подбирая разные слова. Ждал следующего раза со страшным трепетом в душе: одновременно и боялся того, что случится, и хотел этого — потому что это бы значило, что он снова сможет увидеть Дазая живым. А теперь он здесь. На влажном и тёмном берегу реки. По ту сторону горит огнями и продолжает жить Йокогама, шумят где-то в отдалении проезжающие машины. И картинка вроде бы обычная, тривиальная, он видел её не единожды, когда спускался сюда, на землю. Но у его коленей лежит тело человека, ради которого Чуя упорно продолжал нарушать все правила. От него поднимается тонкая серебристая дымка, искрящаяся, лёгкая, как пёрышко, и тянется к замершему позади Акутагаве: невозмутимому и спокойному. — Почему… — Чуя слабо произносит это себе под нос, не в силах отвести взгляда от эссенции души, текущей мимо него по воздуху. Он очнулся здесь, на поверхности, с ощущением, будто его протащили через узкое бутылочное горлышко. Чем-то похоже на моменты, когда он выходит из Небесной Канцелярии сюда, к людям, но в этот раз всё было гораздо хуже. Чуя был на другой стороне, совершенно иной. Даже спустя столько лет работы на высшие силы он всё равно не мог до конца привыкнуть, что всё это существует: подобие ангелов-хранителей и жнецов, собирающих души умерших. Всё под запись и контроль. О, он был в шоке, когда столкнулся наверху с Шиеми: женщиной, которую он самолично закопал в землю по заказу. Она и сама была наёмницей, и это было частым явлением: киллеров нанимали охотиться на других киллеров. Что удивительно, Шиеми не держала на него никакого зла: только пожала плечами, мол, «ну что, теперь мы коллеги», и протянула ему свою ладонь. Так у него появилась приятельница, которой в той жизни он всадил пулю в лоб. Удивительная штука — жизнь, а смерть оказалась ещё забавнее. Чего ему никогда не говорили, так это того, что существует ещё более плотная грань, за которую он шагнул далеко не по своей воле. Там, за завесой, он тоже кого-то спас. Самого себя? Кажется, да, но какого-то другого, и сделал он это, задев человека, которого видел лишь со спины. Это было удивительно, и да, чёрт возьми, Чуя собирался вытащить из кабинета Куникиду или найти Акутагаву, чтобы задать миллион вопросов. Собирался, да. Пока не открыл глаза, вдохнув воздуха. Пока не осознал, что почему-то сидит на земле в своей настоящей внешности, что в целом невозможно. Пока не понял, что рядом с ним лежит совершенно точно мёртвый Дазай. — Я в шоке, Накахара. Чуя вяло дёргает плечом и поджимает губы. Ему плевать, что за спиной он чувствует плотную, тяжёлую энергию, принадлежащую начальству. И на то, что Куникида хватает его, тоже. — Отпусти. — Ну уж нет! — Куникида пытается вздёрнуть его за руку с земли и шипит, когда Чуя отбивает его пальцы ладонью. — По какой вообще причине я узнаю, что ты прошёл через двери собирателей?! Как ты вообще посмел?! — Уставом это не запрещено, — шелестит голосом Акутагава. — Но и не разрешено! И ради чего?! Ради того, чтобы угробить самому этого… этого Дазая! Они спорят о чём-то ещё какое-то время: Куникида — громко, Акутагава — почти не разжимая губ. Чуя их не слушает. Всё, что его волнует, — то насколько чудовищно ощущаются давным-давно отринутые чувства. По долгу службы ещё при жизни он научился затыкать их за пояс и просто идти вперёд. В Небесной Канцелярии пришлось делать это заново: убить по приказу и не суметь спасти простых, невиновных гражданских — абсолютно разные вещи. Он думал, что у него получилось, что теперь ненастоящее сердце не будет так сильно болеть за людей. Дазай был не просто человеком. Как бы Чуя ни искал в себе причину, как бы ни смотрел с разных углов на происходящее, он так до конца и не понял, почему продолжал игнорировать очевидную правду. Да, Дазай не попадал в случайные места в случайное время, чтобы случайно там и подохнуть. Он делал всё это нарочно, и Чуя знал это прекрасно, но отказывался мириться. Он не хотел никогда и ни за что видеть то, что видит прямо сейчас. Разметавшиеся по земле волосы, бледное холодное лицо с закрытыми веками. Не двигающуюся грудную клетку. Неестественно. Неправильно. Только не с ним. — Хватит уже тут торчать. Поднимайся. Накахара, ты слышишь меня? — Накахара, это теперь пустая оболочка. Нет смысла сидеть над ней, — теперь это другие пальцы, Акутагавы, и Чуя не сбрасывает их, продолжая в упор смотреть и желая коснуться, но не имея никаких сил, чтобы сделать это. — Это не оболочка, Рю. Это его тело. — И ты ему ничем не поможешь, господь всемогущий, — Куникида позади них громко вздыхает и бубнит что-то, пока не добавляет чуть громче: — Какой же ты проблемный. Сначала бегал за ним, нарушая все правила, теперь нашёл лазейку в законах, чтобы всё равно спуститься. И в итоге собственноручно дал ему умереть. Потрясающе! Мне нужно срочно поговорить с Сакуноске, это уже ни в какие рамки совершенно… Его шаги шуршат по мокрому берегу и отдаляются. Но голову Чуя поднимает, только когда видит обошедшие тело Дазая по кругу худые ноги в чёрных брюках, потом — острые колени, а следом и лицо Акутагавы, который снова дёргает его за плечо. — Уходим. — Почему, — с трудом разлепив губы, растерянно произносит Чуя. — Почему он говорит, что я дал ему умереть? Ты… ты же был здесь, так? Ты должен знать, что случилось. Я ничего не понимаю. Он чувствует себя маленьким глупым ребёнком. Несмотря на весь пройденный путь, несмотря на жизненный опыт и знания, Чуя правда не понимает. Почему ему холодно, хотя спасители не ощущают перепадов температуры. Почему он исчез и, пока его не было, случилось самое страшное, то, чего он боялся больше всего. Почему он не может подняться и просто уйти, приняв случившееся, как данность. Почему, чёрт побери, ему так больно, и хочется совсем по-детски разрыдаться, выпуская из груди чудовищную тяжесть. Акутагава тихо вздыхает. Его всегда безупречно масочное лицо наполняется эмоциями: усталость, смешанная с ободряющим теплом. — Ваш этот Куникида совершенно точно прав. Ты и он, — Рюноске слабо кивает на тело Дазая между ними, — действительно ужасно проблемные. С этого момента проходит почти неделя по земным меркам и несколько часов — для Канцелярии. Когда Акутагава наконец-то ему всё рассказывает, Чуя не ощущает облегчения, но и сдавленности в теле больше нет. Только неясная и сильная тревога, а ещё, совсем немного, злость на самого себя. Ну, на другого себя. То есть сам Чуя на той стороне пытался спасти от неминуемой смерти этого грёбаного идиота, а идиот, ворвавшись в его мир, притопил Дазая? «Ради него самого», как сказал Акутагава. Великолепно, чёрт побери. Конечно, он знает, что самоубийцы здесь не уходят навсегда. Разумеется, он в курсе, что всё правда могло сработать. И это совершенно точно не мешает ему продолжать яростно стучать по клавишам рабочей системы, заполняя за наведшего бардак сукина сына отчёты. Ну, он хотя бы работал, и на том спасибо. И убил Дазая. Сука. Часы эти тянутся как жвачка, и с каждым прошедшим Чуя злится только сильнее. На себя, на другого себя, на Дазая, на Куникиду, на Акутагаву и на весь сраный мир. Из упрямства и самой настоящей обиды он решает опустить пока момент, где врывается к вышестоящему руководству и спрашивает: «а засчитывается ли плюсик в карму за спасение в другом мире?». Он вообще сомневается, что хоть кто-то ему сможет объяснить, как всё работает, а Акутагава — единственный, кто действительно догадался сам обо всём — свалил неизвестно куда. Что теперь ему вообще делать? Как, блять, перестать думать о том, что все они были правы, и тело Дазая пришлось оставить на берегу реки? Как заставить время двигаться хотя бы немного быстрее? А ведь он даже не уверен, что всё сработает. Что, если Дазая не примут? Такое ведь бывает. Или что-то пойдёт не так в процессе становления, и он изменится навсегда? Или не узнает Чую, мало ли… Или он всё-таки не хотел умирать, и в тот самый момент передумал, а теперь будет его ненавидеть? Отчёты-отчёты-отчёты, Куникида, снова отчёты, Шиеми с её расспросами, почему он выглядит так, будто сам собирается помереть во второй раз. Ещё раз отчёты — как же много бумажек, чёрт возьми, и вызов на землю — спасать конченого уебана-алкоголика, почти упавшего под поезд. Грёбаное время, грёбаные непонятные чувства, поче… — Молился ли ты на ночь, Чуя Накахара? Он, сам того не поняв, зажимает клавишу, и строка на мониторе превращается в повторение одной и той же буквы. Чуя машинально отпускает её, медленно, растерянно стирает получившееся безобразие. И вздрагивает, когда понимает: не послышалось. Ему в волосы на затылке забираются длинные прохладные пальцы и елозят по макушке, трепля рыжие кудри. — Ну ты хоть посмотри на меня, что ли, а то я начинаю нервничать. «Господи… Неужели получилось?..» Чуя медленно, на самом деле, ужасно боясь ошибиться, оборачивается и сорвано выдыхает. Гладкий чёрный костюм-тройка, тяжёлое ворсистое пальто на плечах и прямой галстук поверх белоснежной рубашки. А выше — лицо, знакомое до последней чёрточки. Живое. Улыбающееся ему неуверенно. Блестящее карими глазами и обрамлённое такими мягкими на вид тёмными волосами. — Привет, — негромко произносит Дазай и убирает ладонь, нервно подёргав лацкан своего пиджака и отведя взгляд. — Ну… как я тебе? Слушай, тут, наверху, так забавно! Не то чтобы я думал о том, какая она — жизнь после смерти, но точно не ожидал, что меня тут кофе напоят в первый же час. Ода, кстати, разрешил себя называть Одасаку, он мне уже нравится. Посмотрел, сказал, мол, «из-за тебя тут два отдела перессорились», а потом налил мне полную чашку. Ну не очаровашка ли? И я ещё не успел выйти нормально из кабинета, а уже встретил какого-то сумасшедшего с бензопилой, у вас это в порядке вещей? И ещё Акутагава-кун… — Ты… Ты придурок! Дазай захлопывает рот и отшатывается, стоит Чуе резко подняться со стула и схватить его за грудки, встряхивая. — Эй-эй, полегче, я вообще-то недавно умер… — Вот именно! — рявкает ему в лицо Чуя, и для этого ему приходится встать на носочки и вместе с этим наклонить Дазая к себе. — Ты умер, чёрт побери! Нахуя я столько раз тебя вытаскивал почти с этого света, чтобы ты потом просто взял и… Он осекается, когда Дазай вдруг поднимает ладони и сжимает в них лицо Чуи. Несколько мгновений он просто так и стоит, а потом улыбается так, как никогда не улыбался до этого. — Чу-у-уя милый, так смешно злится, — певуче произносит Дазай и смеётся, когда Чуя с зажатыми щеками пытается возмутиться. — Для этого и спасал, разве нет? Чтобы в итоге я оказался здесь и мог вот так тебя потискать. Чуя не может поверить в то, что слышит. Как можно быть совершенно точно мёртвым и при этом — настолько светиться жизнью? Пусть не очень уверенно, пусть оглядываясь то и дело по сторонам, будто сомневаясь, что всё это правда. Но всё же… Он никогда не видел Дазая таким. Буквально сияющим изнутри. Как будто счастливым. Как будто нашедшим наконец-то место в этом мире, где он чувствует себя правильно и хорошо. — Ты… ты сумасшедший, — осоловело бормочет Чуя и алеет скулами, когда, вновь рассмеявшись, Дазай опять запускает ему пальцы в волосы и ерошит их. — Может быть, но явно не больше, чем ты. А теперь вперёд, расскажи мне всё-всё. Мне уже не терпится пойти и забрать пару несчастных душ из того кошмарного мира живых.

После Проклятого

В его жизни бывали не самые приятные пробуждения. Наверное, первое место по праву достаётся тому случае в Кюсю, после которого он не появлялся у императорских дверей почти год: по всей стране был объявлен розыск. Когда всё немного улеглось, Чуя всё-таки пришёл и спросил: — Вы серьёзно не смогли меня найти или просто не захотели? Ему тогда ответили улыбкой, на которую способен только этот человек, — острой и тонкой, как лезвие бритвы. Пусть Чуя нисколько его не опасался, не мог не признать: когда нужно, император умел нагонять страху. — У тебя слишком уникальные навыки и знания, Чуя-кун. Поэтому ответ «да». Плохое было утро в Кюсю, и в сокрытии от мира время прошло так себе. Но это всё просто цветочки, оказалось, что ягодки поспели сегодня. Прежде всего, ему чертовски больно во всём теле. Он, ещё не успев открыть глаз, рефлекторно шевелит рукой и стонет хрипло: всё предплечье прошивает насквозь обжигающей иглой. Сломано, что ли… И горло, которым он захрипел, чудовищно саднит — не от жажды с большого перепоя или просто долгого сна. Его душили по разным причинам: иногда с желания самого Чуи, иногда совершенно против воли, потому он знает это чувство. Нехорошо. Что-то случилось. Когда очевидно распухшие веки всё же приподнимаются, он первым делом видит низкий каменный потолок, скруглённый, как свод тоннеля. А потом его загораживает лицо. — С… Слава богу, ты очнулся. Я боялся, что он слишком сильно тебя ударил. Чуя дёргает бровями, пытаясь нахмуриться, и закрывает глаза обратно: от малейшего движения мышц лица ему стреляет по темечку так, что хочется выблевать лёгкие. — Кто?.. — Тот, кто запер нас здесь, — сипло и взволнованно тараторит голос рядом и спешно прикладывает ладонь к груди Чуи, когда он пытается пошевелиться. — Пожалуйста, не вставай — можешь навредить себе ещё сильнее. Я попытался перевязать твою руку тем, что нашёл, но… Я не особо хорош в обработке ран. «Не понимаю», — слабо думает Чуя и пытается столкнуть с себя чужое прикосновение. Он едва ли смог что-то рассмотреть поплывшим зрением, но это лицо показалось ему смутно знакомым. Откуда-то он знал эти тёмные растрёпанные волосы, карие глаза и острый нос. Пускай губы у незнакомца были разбиты, их Чуя знал тоже. Только не мог понять, откуда. Ладно. Так. Об этом стоит подумать позже, когда его перестанет так сильно тошнить и они окажутся… где? — Тот, кто запер, — негромко повторяет Чуя, снова пытаясь приподняться, и со второго раза у него получается. Голова кружится просто ужасно, и он приваливается лбом к подставленному плечу, решив, что лучше так, чем упасть на пол. — Где он? — Ушёл, — тут же отзываются ему. Тёплое дыхание шевелит грязные пряди волос. — Чуя… как ты себя чувствуешь? — Хреново, — машинально отвечает Чуя и замирает, не моргая. — Стой. Откуда ты знаешь моё имя? Придерживающий его человек не двигается несколько мгновений. В повисшей тишине слышно, как быстро бьётся сердце в его груди. — Услышал, как он назвал тебя по имени. Ты помнишь что-нибудь? Помнит ли он? Кажется, да. Он проделал путь в сотни миль, чтобы в итоге минуть к ночи Такаяму и добраться до точки назначения. Ближе к особняку Кашимура перестала ловить связь и сдохло радио, в пачке осталась последняя сигарета, а настроение было паршивей некуда. Дело было захватывающим, по-своему необычным: хотя Морихито распылялся, мол, «проклятие» лежит в этих местах, Чуя только посмеялся. Трупы его беспокоили мало, насмотрелся уже, но этих конкретных было много, а местная полиция только руками разводила. Он поспрашивал немного у жителей и добился только того, что старая грымза, владеющая маленьким букинистическим магазинчиком, растрепала ему старую, как мир, легенду. Ему было срать на легенды. Цель была всё равно одна — найти и сделать так, чтобы больше император не компостировал ему мозги тем блядским Кюсю и наконец-то отстал. Чуя ненавидел расплачиваться за свои ошибки, потому работал идеально. Кроме того раза. И даже то, что он помнит всё до момента, когда припарковался у ворот на подъездной дороге, ничего не даёт ему сейчас. — Вообще нет. Только то, как приехал… Это особняк? Кашимура? — тихо спрашивает он, пытаясь нащупать в памяти хоть что-то ещё. Да то же самое лицо… Может, ему просто кажется, что Чуя его знает? Вот этот человек. Он выглядит, в целом, как кто-то, кого Чуя был бы не против подцепить где-нибудь в баре на ночь с интересным продолжением. В теории — не на одну даже. Было бы гораздо проще, если б его так не тошнило и не будь в голове колоколов, которые бьют изнутри по черепу. — Д-да, это он, — наконец отвечают ему. — Я… в общем, работаю тут недалеко, в Такаяме. В книжном магазине. И привёз книги. На заказ. Только в дверь успел постучаться. Проснулся уже здесь. Странно. Чуя уверен, что ему не мерещится: он слышит какое-то колебание в чужом голосе. — Ладно, — скрыв сомнение в своём, говорит Чуя и коротко дёргает плечом. — Давай потом обменяемся любезностями. Что-то мне подсказывает, что тот, кто и на меня, и на тебя напал может вернуться в любой момент. Грудь, к которой сползла его голова, раскрывается на долгом и полном облегчения выдохе. Опираясь на крепкие руки, Чуя поднимается, с трудом сдержав снова подкативший выше по горлу ком. Зрение всё ещё плывёт, не даёт никакой возможности осмысленно оглядываться, и всё же Чуя пытается. Место вокруг похоже на какой-то стрёмный подвал, душащий своими стенами. И к тому же — почти пустой, только прямо рядом с ними стоят деревянные паллеты, а у стены приткнулся стол с единственным источником света здесь в виде свечей. — Ты видел того человека? Знаешь о нём что-нибудь? — А… Прости, нет. Он напал со спины. Вот это тоже странно. Из того, что Чуя знает о всяких доморощенных маньяках и убийцах, — никто не вырубает своих жертв, чтобы избить их, пока они в отключке. Обычно либо сперва пытают, а потом отправляют в нокаут, либо после, глядя, как мучается муха в паутинной сети. И уж точно никто из них не ломает руки среди сна или стирает в кровь губы. Чёрт. Как же башка трещит-то… — Ладно, — снова говорит Чуя, борясь с желанием опуститься назад на пол и привалиться вспотевшим лбом к холодному камню. — Ладно, сперва… Сперва выбраться. Тебя зовут-то как? Он поднимает голову и щурится, пробуя снова разглядеть в полутьме и сквозь пелену перед глазами чужое лицо. Всё, что он видит, — как раскрывается повреждённый рот. — Осаму. Дазай Осаму. Дазай Осаму… Слышал ли Чуя где-то имя? Кажется, нет. Во всяком случае, он не может его вспомнить. — Окей, Дазай. Моё ты знаешь. — Конечно. Чего ж всё такое… непонятное? Вот, что имел в виду Чуя под «плохим пробуждением». Ему хреново настолько, что проще умереть и не мучиться, а вляпался он вместе с придурком, который, хоть на вид и та ещё красотка во плоти, совершенно бесполезен. И самое поганое, что, если к ним правда сейчас кто-то заявится, отбиваться будет сложно. Не когда шатает на каждом шаге, который Чуя делает, прижимая к животу плохо забинтованную невесть чем руку. Забинтованную. Этот Дазай тоже в каких-то бинтах, выглядывающих из-под рукава рубашки. И для человека, которому очевидно нужна медицинская помощь и курс долгого качественного сна, двигается он вполне сносно, ещё и немалый вес Чуи на себе подтягивает. — Там дверь… — Заперта, — говорит Дазай, качнув головой. — Проверил, когда очнулся. Выбить пытался, не вышло. Ужасно. И то, как Чую ведёт в сторону на подкосившихся ногах, тоже. Кажется, у него сотрясение, или его отравили чем-то, или всё сразу. Такое спутанное сознание, очень хочется уснуть, и пространство… правда душит, и Дазай этот ещё… — Чуя, осторожно! Посмотри на меня. Посмотри. Его голос становится шёпотом, и в нём Чуе мерещится что-то неправильное. Слишком много беспокойства для того, кого он встретил впервые — тревога на грани отчаяния. «Почему ты… так говоришь?», — растерянно думает Чуя, в итоге послушавшись. Он открывает глаза и слабо моргает, всматриваясь в нависшее снова над ним лицом. В слабо освещённом подвале взгляд Дазая мерцает, как у кота в темноте, и в нём правда так много всего намешано. — Посмотри. Чуя. — Я смотрю, — тихо отвечает он, с трудом шевеля языком. — Всё… в порядке. Дазай качает головой, жмурится сильно и прерывисто вздыхает, говоря уже чуть ровнее: — Тебе нужно присесть ненадолго. — Чёрт, нет, если он вернётся… — Я что-нибудь придумаю. Пожалуйста. Давай вот здесь. Его осторожно оттаскивают к стене, но почему-то там Осаму не останавливается. Проходит ещё два шага и уже тогда позволяет Чуе привалиться спиной к холодному камню, за который тот рефлекторно хватается пальцами здоровой руки. И тут же ощущает под ними тонкий стык. — Д… дверь, — поборов приступ тошноты, хрипит Чуя, пытаясь пошевелиться в надавивших на плечи ладонях. — Здесь… здесь, кажется, есть дверь. Потайная. — Что? Ты уверен? С его тела исчезает давление, но становится тепло в плечо: Дазай прижимается к нему своим и мажет прикосновением по стене, на секунду прикоснувшись к ладони Чуи, влажно и порывисто. — Кажется, ты прав, но я не зна- Чуя! Всё происходит так быстро, что он не успевает ничего понять. Только коротко и сипло вскрикивает, когда из-под спины пропадает всякая опора, а тело заваливается назад, в неизвестность и темноту. — Ч… чёрт… Из груди выбивает весь воздух, и кислая желчь заново стремится по пищеводу наверх, заставляя горло протестующе булькнуть смесью гадкой слизи и крови. Растянувшись на чём-то влажном и мягком, первые несколько секунд Чуя пытается только дышать. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Ещё раз. Ещё. Вот так, пока не перестанут кружится красные блики перед глазами. Пока не прекратит тарабанить спятившее сердце. Пока утихнет привычная, ни разу не сильная, но всё-таки раскрывающая ему сознание боль в руке и голове. — Чуя, ты там? Слышишь меня? Да, он слышит, только ответить получается не сразу. Сперва собраться хоть немного самому, потом всё остальное. Потом… Чёрт, нужно что-то делать, пока он снова не отключился. Начать с осязаний: кажется, под пальцами у него мокрая земля и мелкие камни. Хорошо. Теперь обоняние: сбитое, но улавливающее хоть какие-то запахи — сырости, гниющих во влаге растений, ничего подозрительного. Зрение: ничего не видно, но он замечает непонятные блики — то ли от наверняка случившегося сотрясения, то ли от того, что откуда-то брызжет немного света, попавшего на потолок. И только после этого — снова слух и способность говорить. — Слышу, — отвечает Чуя почти беззвучно и откашливается, повторяя чуть громче: — Слышу. Что произошло? — Стена начала двигаться, я сам не понимаю… — тут же отзывается Дазай, и по ту сторону запертого прохода раздаётся грохот, будто долбят чем-то огромным по камням. — Не открывается больше! — Тц… Бесполезный идиот. Сумев хоть как-то подняться на колени и сплюнув в сторону, Чуя находит наощупь кирпичную кладку и пробует обвести её пальцами. Сверху-вниз, в стороны, почти до потолка — совсем низкого, даже ему упирающегося практически в макушку. У самой земли, где под ногти забивается густая грязь и гуще всего пахнет влагой. Он пытается нажать там и здесь, навалиться плечом здоровой руки и даже пнуть ботинком основание стены, но никакой потайной двери больше не открывается и скребущих звуков нет. — Чёрт, с этой стороны тоже, — раздражённо признаёт он, прислонившись полыхающей щекой к прохладным камням. — И что… — Я попробую найти другой выход! А ты иди дальше по тоннелю! — Чего? Какой другой выход? Дазай? Дазай, блять! Но в ответ он так больше ничего и не слышит. Чуя пробует позвать его ещё раз, второй, третий, а на четвёртый только обречённо стонет и отталкивается от стены, чтобы сделать первые шаги вперёд по темноте. — Чёртов ублюдок… Совсем идиот, что ли, сам же сказал… Что дверь заперта… Дыхание даётся ему не слишком хорошо — не в таком затхлом месте, как это. Ноги постоянно увязают в глине и безумно холодных кучах грязи, а в голове как было тяжело и больно, так и осталось. Хреново. Ему нужно думать, соображать, что случилось. И главное — разобраться, как действовать, если сейчас ему навстречу выйдет тот самый загадочный «кто-то». Никто так и не появляется вдалеке. Только мерцающий бледный свет становится всё объёмнее с каждым шагом. Теперь получается разглядеть, что творится под ступнями. Ничего хорошего вообще-то, как он и думал — чёрная-чёрная земля, блестящая от влаги. Пытаясь не задеть макушкой низкий потолок, Чуя хватается за стены, ломает о них испачканные ногти, и всё-таки идёт дальше, как получается, пока нос не начинает чесаться от нового аромата. — Море… — понимает он и пробует идти чуть быстрее, в итоге спотыкаясь о незаметный уступ и вываливаясь на жёсткие острые камни. — Б-блять… Телу становится только больнее и череп трещит просто чудовищно, зато он наконец-то видит, распластавшись на твёрдой поверхности: небо. Звёздное тёмное небо, бесконечно высокое, пустое от звёзд, но по нему плывут тонкие серые облака, а между ними — диск белой луны. — Ох ты ж срань, — бормочет Чуя, поворачиваясь набок и тут же отползая назад: всего в метре от него утёс заканчивается и начинается крутой спуск вниз, по которому катятся столкнутые его ладонью обломки. «Странно», — думает он, осторожно пробираясь вдоль отвесной стены, ведущей куда-то наверх. «Очень странно», — думает он, покачиваясь на слабых ногах, но упорно продолжая брести через утопленное в жухлой траве старое кладбище. «Чертовски странно», — думает он, отгибая пальцами свесившийся низко вьюнок и останавливаясь возле маленького сада с роскошными винтажными качелями, поскрипывающими без всякого ветра. Не это всё — не утёс, не кладбище и не сад. Странно то, о чём он смог начать думать, когда перестало душить узкими пространствами и получилось вдохнуть полной грудью. Самое странное во всём — это Дазай. Откуда паршивец знал, что за стеной будет тоннель? Почему он сказал, что найдёт другой выход и тут же перестал отвечать, хотя до этого так яростно хватался за Чую? Он знает его имя. Мол, «услышал, как его назвал тот человек». Когда он успел, если его вырубили перед самым входом в дом? Почему он, простой книжник из Такаямы, был настолько спокоен относительно того, что его схватили и очевидно неслабо побили? Вместо этого волновался он только о Чуе, которого знать не знает. Нет уж. Слишком много совпадений, чтобы это были именно они. И Чуя, чёрт побери, чересчур хорош в нахождении несостыковок. Такая у него работа. Никому бы не понадобились его «другие таланты», будь он туп, как пробка. Просто сама идея, мысль… Невероятная. Безумная. Совершенно неправдоподобная. — Этот особняк создала любовь, — читает он вслух, подняв голову, когда наконец-то выходит к торцу роскошного дома. — О-о-о… Как занятно… А что, если допустить всего на секунду мысль, что всё так и есть? Так, как он предположил, связывая в раскалывающейся голове одну нитку с другой. О, он бы назвал это иллюзией ума, списал бы на чересчур богатое воображение. Если бы страдал им или этими паршивыми когнитивными искажениями. По правде говоря, фантазия у Чуи была, но только использовал он её в других целях, оставляя всё остальное на холодный расчёт и знание «материала». Материалом оказывались все они. Мясник из Нагои, покромсавший с десяток бомжей ради простого интереса и бесплатного товара в своей лавке, чтобы не заморачиваться с поставщиками. Педофил в Шибуе, который не просто любил детей, а чертовски обожал свежевать их для кукол из живой плоти. Сатанистка из Осаки, кончавшая до небес от возможности искупаться в крови молоденьких студенток. Они были его исследованием, маленьким скромным хобби, попавшим в поле зрения особенных структур, а потом и Морихито. Такие отчаявшиеся, глупые люди при власти, не сумевшие без него выследить, отловить и уничтожить каждого, кто рискнул воспользоваться ножом не ради нарезки салата на ужин. Пускай это они поставили Чую перед условием — «либо на нас, либо на дно океана», — он сам был тем, кто держал пистолет у нервно пульсирующего виска системы. Для них, недосягаемых, это была договорённость: в Японии должно царить спокойствие, безопасность. А с гуляющими тут и там безумцами это было проблематично, и кто же, если не точно такой же безумец, сможет их отыскать, как делал это много раз до этого? А Чуя… Ему было просто весело, интересно. Что-то с ним явно было не так, о, Чуя уверен, что любой клинический психиатр охотно бы взялся за его дело, чтобы поискать в разъёбанном сознании ответы на все вопросы: как думает маньяк и что он ищет в жертве? Чуя ничего не искал — ему, опять же, просто было весело. Проверять и наблюдать, насколько быстро маньяк станет жертвой, если использовать на нём те же методы. Мясник из Нагои визжал, как недорезанная свинья, когда Чуя медленно и вдумчиво снимал кожу с мерзкого жирного пуза. Педофил в Шибуе умолял остановиться и клялся, что больше ничего не сделает, пока Чуя чёрными нитками зашивал ему глаза, приставив сверху кукольные пуговички. А сатанистка из Осаки вдруг поверила в бога, стоило её крови наполнить ритуальную чашу. Удивительные люди, но такие скучные. Все они. Но Дазай… Ох, если Чуя не ошибся, Дазай — нечто совершенно особенное. Убивать так, чтобы никто не смог догадаться, а город наполнился легендами о бессмертном графе поместья Кашимура. Заманить Чую, знающего всю кухню самых отбитых убийц не понаслышке. Сотворить филигранную ловушку-дом, а потом притвориться невинной овечкой. И всё это завешено, как паутиной, тонной вопросов. Как вышло, что легенде, по словам маразматички из книжного, сотня лет? Зачем было привлекать внимание, искать информацию настолько полную, что он даже знает имя Чуи? И от чего же так трясся этот бархатистый голос, полный отчаяния, если всё было не ради простого убийства на почве больной психики? — Потрясающе, — бормочет Чуя и хмыкает, проследив взглядом за вороном, пролетевшим над его головой. — Потрясающе… Что ты такое, Дазай Осаму? А вот и машина — всё так же стоит за открытыми настежь воротами, как Чуя её и оставил. Он открывает скрипнувшую дверцу, просто проверяя, на месте ли ключи, и чтобы достать из бардачка последнюю сигарету. Но вместо неё вытаскивает брошенный почему-то на переднем сидении блокнот. «Я знаю, что это звучит пиздец как тупо. Просто надеюсь, что ты поверишь мне. Не понимаю до сих пор, как всё работает — возможно, ты сейчас в моём теле, может, плаваешь где-то там между мирами духом, чёрт его разберёт, что могло случиться. Но когда ты вернёшься, надеюсь, найдёшь эту записку…» — И прости. Чуя, — дочитывает он уже вслух и присвистывает с изумлённым выдохом. — Ух ты… Вот ведь незадача. А может, Морихито был прав? И маразматичка из книжного была на самом деле вполне вменяемой… Как хорошо, что с адекватностью Чуя попрощался уже слишком давно и оставил себе только простор для размышлений. Как хорошо, что он не сделал ничего с Дазаем там, в подвале. И как хорошо, что он видит, как вспыхивает красно-жёлтым пламенем особняк Кашимура. Всего за секунды, быстро, как спичка, огонь охватывает поместье снизу-доверху: нижний этаж, маркизу с надписью о любви, балюстрады второго уровня, каждое старое окошко, каждую маленькую деталь. Всё горит и полыхает, красиво, насыщенно, ярко — даже до него долетает нестерпимый жар. Чуя в безумном восхищении смотрит и с замиранием сердца ждёт. — Давай же… Не разочаруй меня. Так много мыслей и так много идей. Загадочности, наконец-то вкусного и сумасшедшего дела. Возвращающаяся медленно память о сне, который, возможно, не был никаким сном. Тайна за семью печатями о бессмертии из легенд. Непонятные мотивы и взгляды, полные обожания и волнения. Неумелая ложь, чтобы скрыть всё это. А в центре всего — человек, в которого Чуя жадно вглядывается. На фоне взметнувшегося вверх пламени особняка Кашимура Дазай Осаму выглядит как грёбаное совершенство, которое Чуя клянётся себе мысленно ни за что не трогать. Потому что с ним… с ним можно будет сделать гораздо, гораздо большее. — Я… едва успел сбежать, дверь всё-таки открылась, — хрипло бормочет остановившийся у ворот Дазай. Он мнётся, отводит взгляд, и теперь Чуя отчётливо видит все признаки: дрожащие руки, искажённую мимику, дёргающийся глаз. И голос тоже слышит — похожий на его собственный, когда мозги хоть немного пытаются встать на место. — Он, ну, тот человек. Наверное. Поджёг дом. — Да? — тихо отвечает Чуя, улыбнувшись краем губ. Оттолкнувшись от капота автомобиля, он подходит ближе и замечает без труда, как странно блестят глаза Дазая, словно он только что прошёл через самую страшную истерику в своей жизни. Какая досада, ему так не идёт этот взгляд. Он должен гореть ярче, чем чёртов особняк. Гореть воодушевлением, эмоциями, желаниями. «Ты просто не представляешь, насколько попал, Дазай»

После Раскрывающего

Так мягко и удобно. Немного жестковато чуть пониже лопаток, но голове хо-ро-шо. Очень замечательно. Кажется, он впервые выспался. Прекрасный опыт, обязательно надо повторить. Чуя коротко вздыхает, разлепляя налитые тяжестью веки, и хмурится, тут же закрыв их обратно. Почему всё такое… белое? И во сне белое, и тут тоже, что за издевательство. Вот поэтому он и отбивал у дизайнера своей квартиры право заполнить всё тёмными цветами: по крайней мере, ты не просыпаешься в выжигающем сетчатку аду каждое утро. Ему спокойно ровно несколько первых секунд, а потом становится очень не по себе от мысли, что, скорее всего, он отключился прямо во время обсуждения битвы групп. Точно. Он слушал, и слушал, и слушал… и с каждым словом его глаза закрывались всё чаще, а шея слабела и больше не держала потяжелевший череп на себе. Чем бы ни было это белое место вокруг, лучше всего ему не быть больницей. Коё уже не раз обещала его отправить на принудительное лечение. Ну, может, не такими словами, но для Чуи оно никак иначе не звучало. С другой стороны, он бы с большим удовольствием послушал её, чем Мори-сана. Тот вообще… смотрел. И одним взглядом давал понять, что скоро сам примет меры. Какая отвратительная ситуация. Какая отвратительная палата, понимает Чуя, с разочарованным вздохом закрыв только-только снова посмотревшие вокруг глаза. Теперь подушка, в которой он утопился головой, не кажется настолько мягкой и тёплой, а спине становится только больнее. И ещё вокруг пахнет этими ебучими успокаивающими каплями, которых он нанюхался за последние месяцы на всю жизнь вперёд. — Зачем… — он вздыхает и вслепую шарит рукой в пространстве. — Сука… Он так не хотел этого. Что угодно, лишь бы не больницы или эти все психотерапевты. Он и так знал, что ему скажут: «бла-бла-бла, Вы не виноваты, мы очень сочувствуем, что Вам пришлось с этим столкнуться, о чём эта эмоция, которую Вы сейчас чувствуете?». О чём, о чём… о том, что он до сих пор ненавидит себя за сказанное, но ничего не может с этим сделать. Вот и всё, и никакой тут помощи быть не может. Ему она не нужна, и больница тоже, нужно просто… ну, подождать, когда станет легче. Когда-то же станет. Заколотившееся сильно сердце чуть успокаивается, когда Чуя, стукнувшись запястьем об угол тумбочки, нащупывает на ней телефон. Хорошо, если там нет сообщений от сестрицы Озаки или М… О. Он моргает, сперва не осознавая, что видит на экране. Вместо пустой чёрной заставки, которой он давным-давно заменил общее фото, ему в лицо бросается открытое приложение заметок. С текстом, который Чуя точно никогда не писал. «Другая версия меня, я хочу сказать тебе пару важных слов и надеюсь, что, когда ты вернёшься, твоё сердце как-нибудь переживёт их…» — Ч… чего?.. Какого… «Прежде всего, ты поступил, как конченый мудак. Если даже твои сны выдают часть того самого разговора с Дазаем, я думать не хочу о том, каким он был в полной версии. Ты абсолютный кусок дерьма. Но, кстати, я тебя за это вообще не виню. В какой-то степени, ты своим ублюдским поступком помог мне кое-что осознать. А теперь я помогу тебе в ответ, пусть это будет моим маленьким извинением за то, как сильно изменится твоя жизнь. Знаешь, я всегда думал, что рациональность должна быть превыше эмоций. Помнишь этот троп из всех тупых ромком-фильмов? Типа, «слушайте своё сердце, а не мозг», и так далее. В большинстве случаев — это полный бред. Сердце нихуя ничего не говорит, только долбится, как бешеное, и мешает соображать. В самые важные моменты нужно слушать именно голову. Ты послушал, я даже немного горжусь тем, что хоть кто-то из всех сделал это. Но я точно не ожидал, что это будет самым хуёвым поступком в жизни сразу двух людей. Возможно, так и работают эти сраные «сложные чувства», которые ты сейчас испытываешь и через которые прошёл я. Мне понадобилась тонна помощи со стороны и дохуя нехороших осознаний, чтобы понять: к сожалению — или к счастью — мы пиздец несовершенные сущности. Не машины и не компьютеры, которым только и нужно, что считать команду по запросу, и сделать всё по правилам. За то время, что я тут хозяйничал в твоём теле, я понял, насколько это паршиво — когда ты правда хочешь что-то сказать, но тебя не желают слышать. За твои поступки, за то, что наговорил давно, за то, каким проблемным человеком стал. Он это тоже чувствовал. Дазай. Слушай, если бы дело было только в нём и в его чувствах, я бы не стал ничего делать, клянусь. Всё-таки до такой жертвенности мне пиздец как далеко, и я не особо туда стремлюсь, знаешь ли. Но это ещё и про тебя. Про нас. Лучше, чем я, тебя бы никто не понял, уж поверь мне. Все они хотели помочь, но никто не задумывался настолько глубоко о том, что у тебя в душе. Ты больше всего боишься потерять всё, что имеешь: работу, близких, ну, и популярность эту, хоть мне это до конца и не понятно. Боишься так сильно, что даже пошёл против себя самого, сделал выбор, которого никогда не хотел. И теперь тебе хреново настолько, что ты не можешь спать и смотреть Дазаю в глаза после всего. Но я-то знаю, что у тебя внутри. Ты хотел бы, чтобы было по-другому. Хотел бы, чтобы люди поняли, чтобы всё изменилось. Вся эта блядская жизнь — очень сложная штука, я знаю это. И всё-таки в ней есть вещи, которые иногда ты делаешь для себя, как бы глупо это ни было со стороны. Скажу сейчас самую странную вещь, но ты же, блять, Чуя Накахара. С каких пор мы стали такими? Бегущими от самих себя и от возможности хоть немного почувствовать вкус этой самой жизни? С каких пор мы не устраняем проблему, а делаем вид, что её не существует? Я тут узнал, что моя проблема никогда ею не была, а всё, хоть и сложно, но очень даже решаемо. Хотел бы я понять это намного раньше и не упустить столько времени. Прикинь, а его когда-нибудь не станет. Дазая, в смысле. Представь, он вообще-то тоже человек, как и ты, и вас обоих однажды не будет. Ты хочешь понять всё слишком поздно? Или попытаться исправить всё сейчас и сделать хотя бы один чёртов шаг к самому себе? Последствия будут всегда, знаешь ли. У любого твоего действия, у каждого слова. Но это вообще не означает, что ты должен их бояться и топтаться дальше на месте. Работай с тем, что получаешь от жизни, но хотя бы не стой. Воспринимай это как совет с того света и, если у тебя кукушка достаточно крепкая, забудь о том, от кого он пришёл. Битва групп закончилась, и я сделал всё, чтобы она прошла максимально безвредно для тебя. А ещё, когда ты зайдёшь в свои сраные социальные сети, то увидишь, что всё немного проще, чем тебе казалось. Люди любят тебя и его. А ещё — вы любите друг друга. Ну не красота ли, а? Удачи и не смей проебать свой шанс. С пожеланиями не сдохнуть, другой ты» Он даже не понимает, как правда открывает «свои сраные социальные сети». Мозг ничего не воспринимает, крушится под тонной абсолютно странной, сносящей крышу информации, но вот сердце — просто громко и быстро бьётся, ждёт худшего. А вместо него — получает то, на что Чуя никогда не надеялся. chuuyakinnie94: ВЫ ВИДЕЛИ, ВИДЕЛИ?! ЗАПИСЬ С КОНЦЕРТА, ОМГ, ЭТО ЧТО ВООБЩЕ?! ssmodeus: блять, я в шоке, они правда это сделали, народ! у кого-нибудь есть полное видео??? bapromex_idl173: ОНИ КАНОН, Я ГОВОРИЛА! ВСЁ, ТЕПЕРЬ МОЖНО УМЕРЕТЬ СЧАСТЛИВОЙ skkfoundation11: почему я просыпаюсь утром и вижу ЭТО?! ПОЧЕМУ МЕНЯ НИКТО НЕ РАЗБУДИЛ РАНЬШЕ НА ПРЯМОЙ ЭФИР! Ijiefjjp_8384: ДАЗАЙ РЕПОСТНУЛ СЕБЕ ЭТОТ ВИДОС С СЕРДЕЧКАМИ! КТО-НИБУДЬ, СКАЖИТЕ, ЧТО ЭТО НЕ ШУТКА, УМОЛЯЮ! Сотни. Тысячи комментариев. Твиттер, Инстаграм, Ютуб — всё, за чем Чуя следил, всё, что заставляло его не спать по ночам и часами листать ленту после каждой фотосессии или интервью, превратилось в сплошной поток эмоций. Люди из самых разных стран и часовых поясов, приближённые к миру музыки селебрити и настоящие исполнители, желтушные газеты и большие издания: всё взорвалось от одного видео, которое было выложено загадочным пользователем oratnir. — О… господи… Вот, что стало причиной. Короткий, всего на десять чёртовых секунд ролик заставляет Чую обречённо откинуться на постели и пересматривать его десяток раз, водить по экрану вспотевшим пальцем и задыхаться. Он и Дазай. На небольшой, незнакомой ему сцене, в окружении членов групп. Говорят друг другу что-то, что нельзя расслышать, перед тем, как Чуя вжимается в чужое тело и целует склонившегося к нему Осаму в губы. Все это видели. Все это обсуждают. И сколько Чуя ни листает, сколько ни пытается отследить, поток сообщений живёт в реальном времени. Ему попадаются не самые хорошие вещи. Он находит целые треды, созданные людьми и для людей, осуждающих всё произошедшее. С пожеланиями смерти, проклятиями и ненавистью за то, что «с ним, а не с другим». Но гораздо больше он видит поддержки и чудовищного обожания. От простых людей и от групп. — Чёрт побери… о чёрт возьми… Он не может понять, что чувствует. Грудь пережимает от болезненного спазма, сворачивается всё в животе до безумно тяжёлого кома, и в голове шумит от потока льющихся в мозг слов. И проклятое сердце, оно бьётся так сильно каждый раз, когда он встречает это видео, пересланное разными профилями сотню раз. Скриншотами, уже появившимися фан-артами, снова видео, снова и снова, так много, слишком много, он не знает, что ему делать, теперь все знают, знают, знают… Он… так хотел, чтобы они знали. И так сильно боялся этого. Палец сам нажимает в очередной раз на профиль, переславший к себе на страницу запись с отчётного концерта. То ли Чуя просто неосознанно узнаёт его, то ли это какой-то злой рок, но окончательно он перестаёт дышать, когда видит другой ролик. В самом верху. С десятками тысяч просмотров. — Эм… Всем привет. Боже, простите, я немного волнуюсь, — Кикё Изанами поправляет чёрные волосы, тихо смеётся, опустив взгляд вниз. — В общем, да, вы, наверное, все уже видели тот момент с Чуей и Дазаем. С их концерта. Меня под ним тегнуло столько человек, что пришлось отключить уведомления: динамик хрустел, хах. Это та же комната. То же лицо, снящееся ему в кошмарах. Та же девушка, после которой он понял, что больше не может, не получится, нужно что-то сделать, пока не стало слишком поздно. И всё же, говорит она совершенно другие вещи, и каждая отдаётся в горле и груди толчком. — Я знаю, почему вы хотели все, чтобы я его увидела, — продолжает Кикё, улыбаясь камере: нервно и виновато. — Всё из-за того случая несколько лет назад. Я надеялась, что все о нём забудут рано или поздно. Но сама забыть не смогла, было бы неправильно требовать это от вас. Знаете… Тогда я думала, что, если случится что-то подобное, моя жизнь будет кончена. Я вообще-то и, ну… собиралась это сделать. Не могу выразить, как благодарна всем тем, кто ещё во время трансляции старался меня отговорить или писал потом слова поддержки. Спасибо, что вы есть и что были так добры ко мне, несмотря ни на что. Только я… я не заслуживала этого. Спустя время я поняла это. Не знаю, связан ли как-то уход Дазая из «Портовой мафии» с этим или нет. Но я очень рада, что он нашёл себя в «ВДА», они делают потрясающую музыку. И я не хочу верить, что то, как все заметили изменившееся состояние Чуи, тоже имеет к этому отношение. Мне кажется, что да. И мне очень, очень, чёрт побери, жаль. Она вытирает выступившие на глазах слёзы, тоже — совсем как тогда. Но лицо Кикё — светлое и живое, счастливое. — Я увидела их сейчас на видео, и… Я не могу передать словами, как сильно счастлива. Никогда не думала, что буду так этому рада. Не хочу говорить, почему моё отношение изменилось, но знайте, ребят: психологи — правда очень нужные люди. И друзья, хах, у меня столько друзей появилось. Самых разных. Кто-то разделял моё мнение, кто-то нет, но нас объединяла любовь. А теперь я вижу, как все они восхищены и радуются тому, что, кажется, Чуя и Дазай будут вместе. И я понимаю, что тоже счастлива из-за этого. Боже, простите, я… Собрав солёные дорожки с лица, она смотрит прямо в камеру, а кажется — что делает это для одного человека, который не может поверить в то, что слышит. — Мне так жаль. Я знаю, что ты это посмотришь, кто-то пришлёт или сам увидишь. Такое громкое было дело… Чуя. Мне так сильно жаль, что я не поняла этого раньше. То, как легко забрать чужое счастье. И как одно действие, совершённое кем-то, кто был не в себе, может иметь ужасные последствия. Я хочу, чтобы ты знал: свет, который ты даришь людям и мне тоже, до сих пор самый яркий. Но это не главное. Главное, чтобы ты его чувствовал в себе — неважно с кем, где и когда. Будь, пожалуйста, так же счастлив, как счастливы сейчас люди, которые тебя любят. Потому что это то, ради чего лично я когда-то начала слушать твою музыку. Теперь я это понимаю. Не слушай никого — слушай своё сердце. Кикё поднимает пальцы, сложенные пистолетом, ко лбу. И салютует знакомым жестом — тем, которым Чуя всегда заканчивал концерт. — Я надеюсь, ты проснулся, и у тебя есть настроение на кофе, вроде бы мне сказали, что тебе можно его будет выпить, когда… Чуя? Он смаргивает влагу на веках и медленно поворачивает голову. В дверях палаты, держа на ладони бумажную подставку с двумя высокими стаканчиками, замер Дазай: бледный, явно уставший, с наметившимися под глазами кругами. Но смотрящий на него так, словно больше ничего в мире не существует. У решений есть последствия, думает Чуя, откладывая дрожащей рукой телефон и сползая с постели. У людей есть своё мнение, и Интернет — страшное место, наполненное разными человечками с разными мыслями. А у него есть сердце, которое продолжает слишком быстро биться, когда Чуя вынимает из рук Дазая кофе и ставит на тумбу у двери. У него есть чувства, которые Чуя закопал ради всех и самого себя, но не сделал лучше никому. — Дазай, я… У него есть руки, которыми теперь он может обнять, когда всё уже решено за него. И тело, которое чувствует, что его обнимают в ответ так сильно, словно хотят переломать все рёбра в этой хватке. «Последствия будут всегда, знаешь ли. У любого твоего действия, у каждого слова. Но это вообще не означает, что ты должен их бояться»

После Обречённого

— Дазай… Босс. — Разберись с этим. Это не то, что Чуя хотел услышать. Он и сам не знает, чего он вообще хотел. Наверное, немного понять происходящее. И то, почему ему кажется, будто что-то случилось. Он проснулся у себя в спальне, в этом нет ничего необычного, кроме того, что часы показывали позднее утро. Непозволительно: обычно Чуя просыпался гораздо раньше. Раз за разом заставая Дазая в одной и той же позе за столом. Менялся антураж на поверхности — иногда это был ноутбук, иногда кипа бумаг или телефон, чаще всего ничего из этого. Просто пустота, перед ним и во всём кабинете, и Дазай неизменно смотрел в эту пустоту. Иногда Чуя думал о том, когда всё стало вот так. Он никогда не задавал вопросов и не искал ответов: раньше бы их не получил, а теперь тем более. Но в этот раз он правда хочет спросить. Почему-то это важно. Дело ли в том, что он даже сквозь сон без сновидений почувствовал, как сама по себе сработала Смутная Печаль. Или в том, что он видит отличие на лице Дазая. Неразличимое, непонятное, но оно есть. Или во всём сразу. Но Чуя не спрашивает. Берёт протянутые бумаги и, коротко кивнув, уходит из кабинета. Когда-то ведь всё было по-другому, он это помнит. Дазай был другим. Он не сидел за этим столом, глядя в пространство и не моргая. Он не носил красный шарф, уходящий кровавыми реками почти до самого пола. Он не молчал. Вернее, он и сейчас не молчит, но его слова изменились. Вместо «Чу-уя глупая псина, успокойся уже» — «Чуя». Вместо «Спорим, я положу больше ублюдков на миссии?» — «Чуя». Вместо «Сейчас я сделаю вид, что тебя не существует, а ты пока можешь вопить дальше, если тебе хочется» — «Чуя». Всё стало иначе, и Чуя до сих пор не может понять, почему. Просто однажды он пришёл и понял: что-то произошло. Тогда он попытался спросить, как вышло, а получил в ответ взгляд, который не забыл до сих пор — стылый, ледяной, полный отвращения и ненависти. Не к Чуе — к самому себе. И больше Дазай так не смотрел. Он ничего не объяснял. Он не пытался переспорить Чую, кричащего до хрипоты, когда Мори-сан сложил с себя чёрное пальто и ужасный красный шарф. Он не слушал требований остановиться и поговорить. Он не спал. Не ел. Теперь — чаще прежнего. Как будто резко всё, что Чуя знал и во что верил, перестало иметь смысл. Будто он проснулся в совершенно другом мире, где это было нормально — Дазай, сидящий в кабинете босса, и разговаривающий с ним отрывисто, коротко, отдавая приказы. «Теперь ты слушаешь меня», — вот всё, что он ответил, когда Чуя, грохнув ладонями по столу, заявил, что не будет этого делать. — Ты не мой сраный начальник! — Ошибаешься. — Чёрт, да пошёл ты просто нахуй! Я ухожу! Дазай его не остановил. Знал, что Чуя вернётся, когда сам Чуя ещё этого даже не понимал. Ему понадобились сутки на то, чтобы шагнуть обратно через порог кабинета и застыть в дверях, сжимая кулаки. И причина этому была вовсе не в Дазае, а в настоящем боссе, единственном, кого Чуя признавал как главу Порта. Ненавидеть Мори, сказавшему ему «теперь всё будет именно так, Чуя-кун, лучше тебе сейчас это принять», не получалось. Может быть, так правда лучше. Может, там, за стенами кабинета, пока Чуя не слышал, они всё обсудили между собой и пришли к тому самому рациональному решению. Вот только Чуя пришёл в другую мафию. У него был другой босс. У него был другой Дазай. И вот всего не стало буквально за один день. Просто так. Единственное, что давало ему понять — «это не другой мир и ты не спятил», — это то, что последствия были. В сотнях недовольных тем, кто теперь занимал пост главы. И когда Чуя поймал ладонью первую пулю, пущенную в лоб лейтенантом, которого он так хорошо знал, он понял: теперь правда всё будет по-другому. Он ненавидел Дазая за то, что тот сделал с его домом. Его мафией. С самим собой. Он ненавидел людей, которые продолжали пытаться убить и Дазая, и самого Чую, и всех, кто присягнул на верность. Он ненавидел миссии, ненавидел результаты, ненавидел приказы, слова, тишину, кабинет, алый шарф. И себя — за то, что не мог уйти. Этому было сразу две причины: банальные, но их никто бы не понял. Первая — и главная — босс есть босс. Кто бы ни стал им по назначению Мори, а не после его смерти, Чуя бы пошёл за ним, потому что такой была его клятва. Вторая была куда сложнее. И заключалась она в самом Дазае, которого Чуя продолжал ненавидеть за уничтоженную веру в собственную жизнь, но в то же время защищал от любой угрозы. Он стал сильнее, умнее, видел дальше и знал больше, чем прежде: всё ради безопасности, такой была его главная миссия, которую Дазай озвучил ещё в самый первый день. Следовал Чуя в итоге вовсе не приказу и оберегал совсем не из-за него. Время стёрло всё это. Смиренность и принятие стали важнее попыток понять. Обречённость осознания — последнее, что он себе позволил перед тем, как перестать сопротивляться. Но что-то это утро с ним сделало. Что-то заставило вспомнить: правда ведь, когда-то всё было совсем по-другому. И пусть Дазай снова ответил этим «разберись» вместо согласия на разговор, Чуя решает, что попытается в последний раз. Последний раз в итоге длится годами. — Эй. Сожри это, и я уйду. — Хватит таращиться в пустоту, ты людей напрягаешь. — Завались, а? Ты несёшь чушь. Сопротивляться. Сопротивляться. Искать и пробовать. Почему всё изменилось? Почему он не может вернуть хотя бы немного из того, что у него когда-то было? — Они проживут без твоих указаний полчаса. — Подожди, блять, давай на это с другой стороны смотреть. Слушай, что я думаю. И нос не вороти. — Дазай. Нет, не «босс», не пялься на меня так, не сейчас. Давай ты уже ляжешь спать, а? Мне на твои круги под зенками смотреть тошно. Дай сюда, я сам посмотрю, что с этим складом не так. И однажды наступит день, когда ему покажется, что получилось. День будет обычным, совершенно таким же, как предыдущие. Снова будет чёрный кабинет, снова Дазай будет сидеть в кресле и что-то бормотать в переданную ему рацию. Снова Чуя будет стоять рядом и думать, что происходят странные вещи, но день-то совершенно обычный. Он будет таким до тех пор, пока Дазай вдруг не уберёт палец с кнопки и не замрёт, глядя в никуда. Ничего из ряда вон выходящего в этом не будет, но потом он сделает непривычное для себя движение и скажет странные слова. — Чуя. Подойди ближе и наклонись. Чуя так и сделает, нахмурившись. И совершенно, окончательно потерявшись, когда Дазай внезапно возьмётся тонкими пальцами за край галстука, потянет чужую голову ближе к себе и прикоснётся холодными, дрогнувшими губами к губам Чуи. Это будет длиться всего секунду, но растянется на целую вечность потом в воспоминаниях. — З… зачем это? — Просто, — ответит на его вопрос Дазай и вдруг дёрнет ртом в улыбке из очень далёкого прошлого, которое Чуя так стремился вернуть. Простой. Разбитой. Ломаной, но очень-очень знакомой. — Я хотел ещё хоть раз почувствовать вкус твоих губ. Потом откроется дверь, и Чуе придётся спешно отвернуться, пряча под полами шляпы полный смятения и шока взгляд. Потом ему придётся вспомнить, где он и зачем. — А?! — воскликнет он, расслышав, как Ацуши Накаджима назвал Дазая по фамилии. — Он для тебя «босс», малой. Жить надоело? А после он уйдёт, получив прямой и однозначный приказ «оставить наедине». Напомнит самому себе и Ацуши, как обстоят дела. Возненавидит Дазая за странности и глупость поступка, в котором он так и лезет дальше на рожон, зная, что никому нельзя доверять. Спустя часы Чуя всё ещё будет думать, почему Дазай сказал «ещё хоть раз». И почему он улыбнулся тогда так, будто прощался. Спустя сутки он наконец-то поймёт. И больше никогда не будет вспоминать о времени, когда всё было иначе.

После Тайного

— Чуя! Чуя, проснись, пока я тебе в лицо не плюнул. Эй, слышишь меня? О, он слышит, конечно. Только через какую-то охрененно плотную вату. Зато осязанию ничего не мешает, и по нему становится ясно, что Дазай не только весьма нервно требует очнуться, но и неслабо так хлопает по щекам. Слишком вялый язык, слишком сонное сознание, чтобы отвечать хоть что-то. Вместо осмысленной реакции Чуя прилагает все усилия, лишь бы правда открыть глаза и взглядом потребовать прекратить. У него получается, и он… не сразу понимает, что зря это сделал. Несколько мгновений они с Дазаем бессмысленно таращатся друг на друга, и этого не хватает, чтобы собрать лютую кашу в голове во что-то приемлемое. Чуя точно помнит, что не лежал на острых коленях, когда видел Дазая в последний раз. Нет, он стоял напротив и пылал от ярости: ему вновь ничего не говорят ради мнимой безопасности, и это ни черта не помогает положению. Он точно не ощущал себя так, будто его протащили под гусеницей танка и облили отвратительной жижей, которая теперь липнет к коже, пропитав насквозь одежду. Он точно не чувствовал в горле сдавленности и першения — все признаки того, что его душили. Он точно не был на улице, а над головой Дазая не краснело постепенно от просыпающегося солнца небо. Они ссорились, причём максимально грязно и отвратительно, так, как не позволяли себе делать никогда: ничего общего с ежедневными подъёбами по поводу и без. Но теперь он здесь. И колени, и бёдра твёрдые под его затылком, рассвет настигает пространство над Йокогамой, а в глазах Дазая — непонимание и искреннее волнение. И ещё почему-то губы… блестящие и припухшие. — Сколько пальцев показываю? — Нисколько, идиот, — хрипло отзывается Чуя и надсажено кашляет: и правда, какая гадость. Он уверен, что собственная шея покрыта тёмными полосами от чьей-то хватки. — Что… что происходит вообще? Дазай не сопротивляется, когда он пытается подняться, но как-то слишком интимно поддерживает под спиной, а потом и за плечо. Впрочем, это не лишнее: едва Чуя принимает вертикальное положение, к горлу подкатывает тошнота, а в голове начинает шуметь только сильнее. И там, под черепной коробкой, толпятся и роятся, как назойливые мухи, десятки мыслей. Как шум от профилактики на телевизионном канале. — Ты свалился в обморок. Наверное, — для Дазая такой тон и это «наверное» совершенно непривычные слова. Чуя дёргает бровью, потирает почему-то грязной рукой щёку и шумно сопит. — Как себя чувствуешь? «Странно» — самое подходящее описание. Ему не то чтобы больно, просто тело кажется… не своим. Немного непривычным. И сама ситуация вокруг — тоже. Где-то что-то пошло не так. Жизнь научила его сначала присматриваться, а потом делать выводы, и Чуя смотрит. Поднимает голову, щурится, разглядывая вблизи лицо Дазая, который явно ждёт ответа. Наклоняет шею, бросая взгляд ниже: на светлой одежде — пятна крови, но они точно не принадлежат Осаму. Машинально пощупав пальцами свою, Чуя морщится: там всё липко и влажно, а вот ран нет. Значит, никто из них не попал в мясорубку. Последнее, что он помнит… Точно ли это был момент ссоры? Чуя закрывает глаза и выдыхает, дёрнув плечом, когда Дазай его встряхивает. — Подожди. Я нормально. Не особо. Но надо, чтобы Дазай успокоился тоже и дал время подумать. Тяжело делать это с настолько беспорядочными, как спутанный клубок, нитками в голове, но Чуя правда старается. Дышит как можно ровнее, прогоняя тошнотворный ком обратно в желудок, вытирает о хоть немного чистые брюки руку. Последнее, что он помнит. Что-то было ещё. Где-то в этом белом шуме есть подсказка. Дазай был в его бункере, и они срались так, что стены тряслись. Теперь он здесь, судя по тому, что Чуя успел увидеть поплывшим взглядом, — в каком-то парке. Тогда откуда ощущение, словно был ещё один момент? Он видел Дазая, но как будто не здесь. Это не может быть сном, Дазай сам же ему говорил тогда: их отсутствие — последствия экспериментов. Но и галлюцинациями Чуя не страдал. Он методично, как получается в таких обстоятельствах, пытается распутать самого себя. Не амнезия, что-то другое. Он точно видел Дазая. Белое-белое помещение. Постель с множеством тканей и там, под ними был кто-то, кого он не разглядел. Но Дазая — да. Такого похожего, почти идентичного, но его лицо… И таблетки, много таблеток, посыпавшихся со стуком по поверхности. Плеснувшая бликами вода. Слова-слова, там были какие-то слова… — У меня такое ощущение… — негромко начинает Чуя, тяжело сглотнув. — Ощущение, что я был где-то не здесь. Почему мы в парке? — О, — медленно тянет Дазай в ответ. — Я должен больше узнать о собаках. Не думал, что они тоже могут страдать амнезией. — А ты не думал, что можешь бесить меня? — Чуя вздыхает, морщится и смотрит на него раздражённо. — Просто скажи, чёрт побери. Да, представь, что я просрал кусок памяти с момента, когда мы ссорились у меня дома. А теперь вперёд, выдай мне базу. Лучше бы он не просил. Ну, не лучше, с другой стороны: всё-таки стоит знать, когда твоя жизнь буквально за день меняется полностью и бесповоротно. Чем больше Чуя слушает историю, которую сучий Дазай посмел приукрасить шутками и юморесками своими паршивыми, тем больше чувствует желание проснуться ещё раз. Хоть в том белом месте, хоть у себя, но не здесь — не в парке, в котором он оказался после того, как… О блядский боже. — Это… это пиздец какой-то, — слабо произносит он, когда Дазай заканчивает всё на «и мы пришли сюда смотреть рассвет, а потом целоваться, здорово, правда?». — Пиздец, я… ни черта из этого не помню. Совершенно. — Что, и даже поцелуй? — Блять, его тем более, хотя мне кажется, что ты пиздишь, — ошеломлённо бормочет Чуя и истерично хрюкает, облизнув губы. — Иначе я бы чувствовал привкус рыбы у себя во рту. — Как разочаровывающе… Кому тут, блять, разочаровываться стоит? Он годами успешно избегал этого — раскрытия себя. Всё, чтобы не попасться, всё, чтобы больше не проходить через это ебейшее осознание: «если у тебя есть сила, тебя могут использовать». Да, могут, да, использовали, и Чуя отказывался ещё хоть раз наступать на те же самые грабли. Но вот он здесь. Наступил и даже не помнит этого. И у Дазая в руках телефон с смс-кой от неизвестного номера, зато с пояснением «это от Мори-сана, если что». О, спасибо, чёртов босс Портовой мафии! Спасибо, чёртов Дазай! Спасибо, чёртово… что бы там ни было, взявшее Чую под контроль всего на один день и разрушившее его сраную жизнь! — Чуя. — Ну что, блять?! Что ты ещё от меня хочешь, дай мне поду… — У тебя это всё равно плохо получается, так что давай я, — Дазай зажимает ему ладонью рот и не даёт больше и слова вставить. Дожидается, пока Чуя прекратит пытаться вполсилы, улыбается ободряюще и убирает руку, чтобы хлопнуть ею по рыжей макушке. — Хочешь умную мысль? — От тебя? Нет. — У нас есть проблема, так? — невозмутимо продолжает Дазай. — Ты не помнишь сутки из своей жизни, а главное — ты не помнишь, как признавался мне в самых романтических чувствах, на какие способно твоё слизняковое сердечко. — Мразь, я уверен, что… — И, — наставительно подняв палец к светлеющему небу, говорит он, — это звучит как весьма нехорошая ситуация. Я точно уверен, что тебя не били по твоей глупой голове так сильно, чтобы лишить памяти. И ты точно был в порядке до одной определённой секунды. Вывод? Что-то было не так с твоим сознанием всё это время. Есть предположения, что именно? — Эм… — Чуя открывает рот, предполагает самые невообразимые варианты и тушуется. — Не особо. — И у меня тоже, — беззаботно кивает ему Дазай, почему-то лучась светлой красивой улыбкой. — Но зато я знаю, с кем можно всё обсудить и даже найти ответы. Вместе. Знаешь, мы, детективы, очень хороши в таких делах. А ещё у нас скидка для сотрудников на расследование личных дел. Сперва Чуя не понимает, о чём он талдычит. При чём тут Агентство, при чём тут скидки какие-то и сотрудники, господи… Но чем больше он смотрит в чужое лицо, тем сильнее приоткрывает губы в изумлении. — Ты что… хочешь, чтобы я пошёл работать на вас? — Ну-у, технически, этого хочу не я, а директор, но мы собирались тебе сказать об этом завтра, на приветственной вечеринке. Не то чтобы она нужна, Чуя явно не оценит стараний, но всё-таки… — Стоп! Подожди, я нихуя не понимаю… Во-первых, какого чёрта? Разве у вас нет этого, как его, «вступительного экзамена»? Дазай вздыхает и откидывается на спинку скамейки, картинно пожав плечами и сделав самое трагичное лицо, какое Чуя у него когда-либо видел. — К сожалению, есть, и к моему ужасу — Чуя его прошёл, когда поставил свою безопасность ниже, чем жизнь абсолютно незнакомого ему Танизаки-куна и всего Агентства в целом. И даже не помнит этого, с ума сойти! Может, у тебя в голове живёт ещё один крошечный рыжий гном, который иногда принимает правильные решения? — Так, во-вторых, — прерывает его Чуя, невольно подсаживаясь ближе и отказываясь думать о том, что от завуалированной вроде как похвалы за вроде как геройство у него покраснели уши. — А с чего ты вообще взял, что я согласен? Напоминаю для альтернативно одарённых: я не хочу лезть ни в какие организации. Дазай молчит. Не отвечает сразу, покусывая губу и вдруг начиная насвистывать какую-то незатейливую мелодию. Чуя ждёт, ещё ждёт, потом ещё немного, а потом не выдерживает и тычет локтем в чужой бок. — Эй, я с тобой говорю! — Я знаю, — переведя на него взгляд, отвечает Дазай и выглядит почему-то очень довольным. — Просто если бы это было утверждение без вариантов, ты бы не ждал от меня каких-то слов. А тебе всё равно интересно, что я скажу, это мило. Только ты уж прости, я украду слова одного чертовски умного и, наверное, самого сильного человека из всех, кого я знаю. Агентству не нужны твои способности, Чуя. Им нужен ты сам. И они поняли это вчера, когда ты пришёл и сказал, что хочешь всё сделать сам, лишь бы никто больше не пострадал. Он вновь отворачивается и прикрывает глаза с усмешкой. — Мы не организация, знаешь ли. Я себе откушу потом за это язык, конечно, обещаю. Но мы вроде как семья. Очень странная, если хочешь знать моё мнение. Кому-то вроде тебя в такой самое место. Ты так не думаешь? Чуя… не думает. Не особо, на самом деле. Просто продолжает смотреть на него и не понимать, что произошло. Вчера он просто жил свою жизнь такой, какой знает её с очень юных лет. Вчера в его жизни был просто Дазай и тайна, которую теперь Чуя знает и понимает, почему его пытались от неё отгородить. А сегодня, услышав, он медленно, но верно осознаёт: даже если бы он вернулся во времени и действительно прожил этот день, поступил бы точно так же. Ну потому что… семья? Он не знает Агентство, но зато он знает Дазая. Они дороги ему, а Чуе дорог он сам. Вот и вся арифметика. Когда-то Дазай пошёл против Мори, чтобы дать Чуе возможность выбора. Сейчас он вроде бы тоже даёт, потому что, кажется, Агентство не нанимает людей, а приглашает их к себе. Может быть, в этом есть какой-то смысл. И он всё ещё правда не знает, что произошло, а хотелось бы разобраться. Может, не так и хорошо было жить одному в бункерах и прятаться от мира. Может, работать с неплохими людьми и грёбаным Дазаем будет гораздо лучше. — У тебя сейчас такое лицо, будто ты открыл для себя собачьих парикмахеров. Даже поцеловать тебя ещё раз захотелось. — О, блять, боже. Просто заткнись, Дазай. Может, ему пора сделать шаг вместо того, чтобы ждать, когда за него сделает его кто-то другой.

После Божественного

— А потом? — Потом всё. Меня вытолкнуло из его тела и вернуло, куда положено. — Миленько. И что, ты даже не сделал эту свою божественную штуку с громом и молниями? — Кажется, я разбил им пол. Что смешного? — Да так, ничего, просто… Забавно. Ты оказался в другом мире и, вроде как, это не то, что боги обычно делают? — Смотря какие, но нет, это не то, что мы делаем. — И вместо того, чтобы беспокоиться хоть немного об этом, ты начал всё крушить, потому что не увидел рядом именно меня? — И что в этом забавного? Дазай, я старый, как сраный мир. Мне нельзя столько нервничать. Дазай булькает в свою чашку и отводит взгляд. Когда Чуя начинает говорить вот так, ему становится даже немного не по себе. В смысле, вот так прямо? Просто в лоб — «да, я волновался о тебе»? Или это ещё одна тайна этих их странных взаимоотношений, в которых только он сам пытается обдумать всё, а Чуя просто берёт и делает? — Блять. — Что? — переспрашивает Чуя, отставив свой чай в сторону. — Что ты только что сказал? — Я сказал «блять». Другая твоя версия меня научила. Так делают в его времени, когда высказывают удивление. Чуя моргает. И, кажется, у него странно начинают шевелиться волосы, приподнимаясь над плечами — так иногда происходит, когда он недоволен и немного обескуражен. — Это не… не совсем так. — Блять. — Дазай! — Что? Я удивлён, как ещё мне показывать свои эмоции? — он уворачивается от пустой чашки, просвистевшей мимо головы и растворившейся в стене позади. Смеётся, когда Чуя хватается уже за чайник. — Ну продолжай-продолжай, будешь сам потом нам новые колдовать. — Я просто в ужасе. Ты довёл меня до ручки, — всё-таки отпустив чайник, Чуя откидывается спиной на татами и растягивается по нему, подняв руки вверх в обречённом жесте. Потолок, кажется, чувствует его настроение и тут же растворяется, являя вместо себя глубокое тёмное небо с мириадами звёзд. Дазай правда пытается к этому привыкнуть, но до сих пор не может до конца поверить в то, что видит. Чуя делает так постоянно — неосознанно или нарочно. Не в том смысле, что потолки убирает и открывает поразительные виды, а удивляет его. Так просто и легко ему это даётся, что это иногда… пугает. Совсем немного. Но гораздо больше пугает не это, а то, что Дазай пытается скрыть вот уже битый час. То, что, возможно, тот другой Чуя был в чём-то прав, когда убеждал тут его поверить в любовь. Его собственный бог — о, как странно это до сих пор звучит! — лично и прямо рассказал, что беспокоился. Что едва не убил иную версию себя лишь потому, что она была другой. Не им, не Дазаем, который всё это время находился здесь и искал способы помочь. — Ты смотришь. — Да, — соглашается Дазай, прищурившись. — Это проблема? — Нет. Мне нравится. И вот это… вот это тоже. Он всегда это делает. Говорит. За руку держит. Чаи странные предлагает заваривать. Рассказывает. Просто молчит рядом. Возвращается из своего поднебесного нигде обратно, чтобы и дальше находиться тут, с Дазаем. Наедине. Он всегда думал, что это скучно — общаться столько времени один на один. Ему самому, конечно, не надоедало: простите, тут как бы перед ним сидит бог воплоти, который знает всё и вся об этом мире. Но разве самому Чуе это не претит? Сперва казалось, что это он так, от нечего делать. Потом, когда он рассказал немного о божественных кулуарах и местных обитателях, Дазай решил, что у Чуи просто не было нормальных собеседников: там, наверху, все поголовно сумасшедшие и хотят странных вещей. Мор, например, наслать. Или скрестить двух совершенно неподходящих друг другу людей в «союзе на небесах», бр-р-р. Но время шло, а Чуя был здесь и разговаривал с ним так же, как в самый первый день их знакомства. И всё ещё предлагал чаи, делал потолок бескрайним небом. А теперь Дазай знает, что он хранил воспоминания о нём самом в библиотеке. — Ты всё ещё смотришь. — Мне тоже нравится, — отвечает он негромко и тоже ставит чашку на стол. Перебирается по татами ближе и падает на спину рядом с Чуей, чтобы посмотреть отсюда на то, как очень-очень далеко и ярко летят горящие белым точки и раскрывается тёмно-синим полотно в звёздах. — Слушай, Чуя. А почему ты никогда не пускал меня в свою библиотеку? — А-а… А оно тебе надо? Там скучно. Или хочешь читать трактаты о войне между древними племенами? — Может, и хочу. Так почему? Чуя рядом вздыхает и поднимает ладони, устало откидывая пальцами упавшие на лоб рыжие прядки. — Какой ты настырный стал, ей богу. Тебя другой я научил отвратительным вещам, — он медленно поворачивает голову и ловит на себе ответный взгляд Дазая, хмурясь. — Если я это скажу, ты решишь, что боги — идиоты. Дазай прыскает и пожимает плечами. — А это не так? — О, ты себе не представляешь. Сперва он думает, что разговор закончен. Чуя вновь поворачивается к своему небу, и его лицо расслабляется. Оно такое же молодое, безупречно-красивое, пусть и немного, «по-военному», хищное, как в тот день, когда Дазай впервые его увидел. Он ни капли не соврал, когда рассказывал другому Чуе свою историю. Правда же: кто бы не был заворожён тем, как к нему снисходит самое настоящее божество? На проверку, оно оказалось той ещё странной сущностью со странным юмором, вкусами и абсолютным неумением воспринимать сарказм Дазая. Забавно. В Чуе гораздо больше от человека, чем во всех «людях», которых Дазай встречал в своей жизни. Ему хочется верить, что всё правда так и есть. То, что ему сказали, — правда. И что его страхи — полные глупости. Хочется, чтобы Чуя сам сообщил об этом вслух и честно, как он делает всегда. Но он почему-то молчит. И молчит. И молчит. И когда Дазай думает, что тот просто уснул с открытыми глазами, Чуя вдруг дёргает краем губ в улыбке. — Знаешь, что мне кажется забавным? Во всей этой истории с мирами, которую он тебе рассказал. Мы все разные. Разное время, разные жизни, разные судьбы. А боги всегда стоят выше всех остальных, так уж получилось с момента, когда мир появился на свет. — О чём ты сейчас? Дазай слабо вздрагивает, когда чувствует прикосновение тёплых пальцев к своей ладони. И с замиранием сердца понимает, что они переплетаются с его собственными. — О том, почему мы все — идиоты. Вроде бы должны всё понимать и ни в чём не сомневаться. А всё равно остаются вещи, о которых боимся говорить. Как удобно, что у нас всё-таки есть языки и мозги, да? Чтобы говорить и думать, а не молчать и закапываться в самих себя и дальше. Пол пропадает. Небо наверху пропадает. Пропадают столы, чашки и раскрытые сёдзи, за которыми плещутся в прозрачном пруду карпы. Вместо всего — то, что он скромно называл «библиотекой», но то, что было самим Чуей с его мыслями, воспоминаниями и настоящими желаниями. Как удивительно. Оказалось, его главное желание всегда находилось вовсе не в ней.

После Первого

…