Весна (не) наступит

Этаж первый; падение Когда-то давно в доме, выложенном кирпичной мозаикой и тихим переплетеньем несчастия, жил один очень жестокий юноша. С кудрями порванных струн, истлевшими нотами и химическими облаками дыма, клубами выходящими из окон его квартиры. От него за километр несло перегаром мятных жвачек, коптящимися мыслями и одиночеством опустевшего убежища, скрывающего что-то до безумия несчастное и радостное одновременно. Так получилось, что люди ушли ещë прошлой холодной зимой, оставив его на попечительство холодной пурге и вьюжным ветрам, целлофаном накрывающим с головой и перекрывающим доступ к кислороду. Кажется, ему нравилось. Что-то определëнно липкое, грязное и злобное поселилось в беспорядке его квартиры, за руку гладившее с ним бензиновые отблески звëзд в оконных рамах. Оно не вынуждало. Не просило, не ограничивало и не пугало. Лишь постепенно утягивало в бесконечные потоки чего-то на удивление спокойного и вязкого, что скорее лëгкое, нежели чем давящее. Эта кирпичная коробка заменила ему жизнь, а он проветривает еë лишь изредка, боясь спугнуть хрупкое тепло накопившегося углекислого газа. Пусть соседи стучат по холодным батареям, пусть недовольно звенят в дверной звонок (который, к слову, нем с рождения), мальчику нет до них дела — он никто иной, как сам себе указчик. Сам себе бог, хозяин и судья. Ненужные советы выбрасывает в мусоропровод вместе со стëклами горелой карамели и остатками перегоревших проводов. Он не злодей, он просто заплутал. Заплутал где-то среди вентилей решëтчатых окон и побитых дверей. Загорелся в бензиновой луже, тут же потушенный небесной водой, которую так некстати даровали теперь сами силы судьбы, те самые судьи. Джуëн не верит в судьбу. Джуëн верит в никотиновое счастье после сигарет и радость карамельных леденцов. Этаж второй; тьма Джуëну верится, что школу и старшие классы придумали бесы, а солнце зимой потушилось не просто так. Ему не нужно это. Если честно, ему просто кажется, что это его последняя зима. Последняя в его жизни. О ней он не грустит. Декабрьские чихи ледяной пылью, противно оседающей в лëгких, январская мчащаяся куда-то жизнь и холодная единица в календаре, февральские морозы и снегопады, режущие зрение — всë это ненужный груз на сердце, которое и без того слишком замëрзло в своëм существовании. И лëгкие болят. Так неприятно. Куда тоскливее и горче от осознания, что будущие весна и лето — последние для Джуëна. Мысли беспорядочно крутятся в голове. Царапают череп, чешут рëбра, хотя, казалось бы, как могут они туда попасть? Бесцеремонно выпадают на языке осадком. Тем самым, про которого в прогнозах говорят уже три месяца. Холодным и с привкусом улицы. Закрадываются в подкорку сознания фактом неминуемого окончания чего-то несуществующе-неважного, расслоения в кутерьме прошедших годов. Джуëн точно не проживëт дольше даты 31 августа. Не доживëт даже до своего дня рождения (такого нежеланного и противного). Кажется, что в ту беспокойную ночь, наполненную тихими слезами и тяжëлыми мыслями, он просто растает с восходом солнца, и никакого Ли Джуëна 1 сентября уже не будет. И не будет никогда. Он не представляет свою жизнь. Он не знает, что это такое. Просто хочется уже дождаться чего-то, что рождало когда-то нечто прекрасное и хорошее в глубине несуществующей души. Он не увидит такого больше никогда. Он не проживëт дольше. Это его последняя весна и лето. А сейчас зима. Холодная и нещадная. Учительница литературы снова пытается разъяснить глупо кивающим болванчикам всю глубину и тонкость какого-то невероятно занудного произведения, убивающего одним только своим видом тридцати с лишним страниц. Никому это здесь не надо. Все здесь несчастны. Даже она сама. Учительница вредная, ведомая одними только своими эмоциями, стерва, да. Но она абсолютно похожа на всех здесь присутствующих. Она тоже несчастна, это можно понять. Поэтому Джуëн слушает еë вполуха, уставившись немигающим взглядом в окно, за которым деревья плачут и сотрясают оледеневшими руками от порывов ветра и бурь. Дверь тихо скрипит, мягко ударяется об осыпавшуюся штукатурку, и тяжëлые шаги классной руководительницы душат мнимые разговоры задних парт. — Класс, прошу поприветствовать нового ученика, — совсем буднично и без лишних фанфарных речей говорит она, и класс сотрясается намного сильнее от невесомого хода чëрных кед по обветшалому линолеуму. Джуëн не смотрит. Лишь крутит в пальцах ручку, всë также устремляя взгляд вдаль за оконную раму, уйдя в мысли так глубоко, зарывшись там на несколько растянувшихся сотен метров. Из туманного раздумья его выводит скрип соседнего стула и рюкзак, потревоживший его тетради своим резким появлением. Джуëн переводит взгляд на нового соседа, в голове перебирая обрывки произошедших сейчас событий, и тут же обрывается, уцепившись глазами за что-то. Серая масса людей, будто пожёванная жвачка слипшаяся друг с другом, мгновенно становится чём-то далëким и на удивление настолько мусорно-небольшим, что Ли удивлëнно охает, на передний план выдвигая нечто настолько яркое и непозволительно аккуратно-небрежное, роняет голову в переплетенье собственных рук, не отрывая глаз. Парень с розово-голубыми, цвета сахарной ваты или бабл-гам жвачки волосами дрожащими руками выуживает из портфеля плюшевый пенал. Джуëн не умеет дышать, но кажется, учится. Карманы отяжеляют сахарные петушки на палочке, поэтому Джуëну совсем не жалко поделиться ими с новым соседом. Уж очень хочется завести разговор. — Спасибо, — мягко улыбаются ему и Ли просто умирает внутри от лëгкости сердца. — Как тебя зовут? — спрашивает он, распластавшись по парте. — Джисок, — шурша слюдовым фантиком. — Квак Джисок. Джуëна никто имя не спрашивает, но он всë равно тихо шепчет в молчании класса: — Я Ли Джуëн, будем знакомы. Когда-то в детстве он при этих же обстоятельствах просто сказал бы: давай дружить. А сейчас боится чего-то, прячет сомнения за ленивым рассматриванием корпуса металлической точилки. — Можем дружить, — едва слышно отвечают ему. Этаж третий; травмы Мама ему раньше намекала словом "дружить" на нечто большее. Завуалированно так странно спрашивала о какой-нибудь миловидной девчонке, с улыбкой интересовалась о возможном трепете в сердце сына. А потом она сбросилась из окна на кухне, пока его не было дома. У неë была тревожность и затяжная депрессия, и что-то ещë такое, о чëм тëтя не рассказала, но наверняка пугающее. Джуëн за ней это замечал. Сама тëтка получила опеку и смоталась на другой конец города, оставив тухнуть племянника в кирпичной клетке. Но Джуëну плевать, он рад даже не быть ни от кого зависимым. А сейчас он, похоже, дружит. Впервые за столько лет. Совсем недавно он лишь скалился глубоко в душе на каждого, кто посмеет хоть краем глаза на него взглянуть, а теперь хочет сам вдруг чтобы кто-нибудь смотрел. Дурак совсем стал. Наступил март, и это невероятно. Джуëн ждал тут же прилëта жаворонков и невероятных ручейков, а на деле лишь смотрит в окно, чуть ли не плача от того, что зима так и не захотела отступать. Жалко так, просто до безумия. За окном всë так же бушуют морозы и летит снег. До боли обидно. Джисок, кстати, тоже оказывается зиму не любит. Даром только, что у него день рождения в эту холодную пору. Сам он тëплый, оказывается, будто летний даже. Джуëн, кажется, впервые чувствует себя на уровне неплохо. Рядом с Кваком что-то вдруг резко поменялось. То ли от разбавляющего серые будни сахарного цвета волос, то ли от лëгкости улыбки, присущей его губам. Так странно, так хорошо. Они сейчас идут в свою многоэтажку, в очередной раз удивляясь судьбе, сведущей их в одном доме (как жаль, что Джуëн в неë не верит). Они почти что даже соседи, живут на разных этажах, и Джисок лишь смеëтся на это, отнекиваеся чём-то своим непонятным и перебирающимся. У Джуëна квартира пыльная и не убранная, беспорядочная, но до ужаса родная сердцу. Поэтому Джисок падает на кровать средь крошек от попкорна и прилипших обрезков скотча, поднимает ноги к потолку, рассматривая разноцветные носки и чуть заметно смущается. — У тебя хорошо, — тихо говорит он, шарясь руками по клетчатому пледу. Джуëн лишь смотрит в ответ, ничуть не думая об уборке, лениво сдувает с лица отросшую прядь и пытается не задерживаться взглядом так долго на одноклассника. — Я могу поставить чай. — Не хочу, — просто отвечает Джисок, поворачивая голову вбок и встречаясь с ним взглядом. — Я хочу рассказать тебе секрет. Джуëн тихо смеëтся и садится на край кровати. — Мы знакомы лишь несколько недель, а ты уже готов разбалтывать секреты направо и налево? Джисок испуганно мотает головой из стороны в сторону, что пряди красиво растекаются по смятым клеточкам покрывала. — Мне хочется тебе доверять, поэтому я расскажу тебе что-то. И ты мне тоже что-нибудь расскажешь. — Если ты хочешь, чтобы наша дружба укрепилась, тебе не обязательно говорить что-то сокровенное. Квак чуть ли не плачет, стуча кулачком по пружинам кровати. — Нет-нет-нет! Я хочу. Я хочу рассказать. Дело в том, что ты должен это знать, — он выдерживает паузу, и рушит свои ноги, болтающиеся до этого в воздухе, на колени другу. — Я хочу рассказать, почему переехал. Джуëн на это заинтересованно кивает головой. — Дело в том, меня недолюбливали там, — он закусывает губу и собирается с мыслями. — Меня изнасиловали. Сердце рушится куда-то в пятки, и рëбра ломаются при виде смущëнной улыбки на чужих губах. К горлу подкатывает тошнота, и дрожь в пальцах сжимает суставы. — Сейчас всë хорошо, — со вздохом шепчут ему. — Я подумал, что ты должен сразу знать, если собираешься дружить со мной. И Джуëн теперь не просто собирается, он теперь слишком обязан. Этаж четвёртый; слëзы Несчастья преследуют по улицам призраков людей этого города. Прячутся в слепых глазах мёртвых котят под половицами, в стеклянной поверхности бензинового льда и в мусоре, топящем искалеченные тела. Никто не знает точно, когда это началось. Может, когда первый снег выпал в сентябре лет десять тому назад, может, когда не сумел растаять до мая. Хотя, скорее это началось ещё за долго. Очень за долго до того, как город и люди в нём были брошены на произвол судьбы в кипящем жарком снегу, кислотными испарениями ослепившем людей. Так жалко. Джуён тогда тоже про свои несчастия рассказал. Они потом всё же попили чай и он впервые расплакался перед кем-то. Из жалости к себе и другу. Из жалости к этому душному городу и старику-дому. Они после этого не ходили в школу несколько недель. Джисок оказался, на удивление, очень родным. Это так странно встречать настолько похожего на себя человека, что страшно даже прикасаться, вдруг это лишь отражение или же галлюцинация, способная расколоться на две части только лишь от одного хлопка. Наверное, у Джуёна это от мамы. Шизофрения. Лёжа на измятой джисоковой кровати они молча смотрят в потолок, глазея друг на друга разговорами. У него дома светло, несмотря на погасшее зимнее солнце. Пылинки лишь изредка виднеются в белых просветах. И пусто. Родители здесь. Ходят, словно бледные тени и пугаются только лишь от одного вида сына. Они его недолюбливают. Джуён это знает, поэтому старается быстрее его от них отвадить. — Это твой... друг? — в день знакомства сказали они, указывая рукой на вошедшего вместе с Джисоком Джуёна. — Да, друг. Его отец белел всё больше, с некой неприязнью осматривая длинные волосы Ли. Мать вцепилась в его плечо ногтями и поманила к себе пальцем Джуёна. — Скажи, мальчик, — она заикалась и вся дрожала. — Он... Он ничего не предлагал тебе? Джисок тогда закричал на неё. Так громко, что ей пришлось осесть на пол, закрывая уши руками. Квак выволок Джуёна на грани истерики в подъезд и взбежал вверх по лестнице к квартире Ли. — Они думают, что я сам виноват. Они говорят, что заслужил, — шептал потом он, распластавшись по выцветшему ковру и наблюдая за другом на балконе. Тот лишь молча протянул ему руку и научил курить. Этаж пятый; принятие Холодный снег заморозил окоченевшие руки и ноги, забился в ворот потрёпанной куртки. Лёд залетает в лёгкие, заставляя зайтись в противном кашле. Они вышли погулять. Джуён силился сказать что-то, а Джисок совсем его не слушал, катал по земле липкий грязный ком снега, чтобы обрушить его на голову друга. Ли на это притворно возмутился, нагрёб ладонью горстку снега и запустил в макушку согнувшегося пополам Квака, сам зашёлся в смехе. Тот взвизгнул, вскинул голову и начал беспорядочно загребать руками грязный снег, засыпая Джуёна липкими комьями. Ли уворачивался как мог, но в конце концов преодолел расстояние в пару метров и повалил Джисока в сугроб. — Я выиграл! — вскричал он, наваливаясь на друга в снегу. А в ответ тишина. Джуён опускает взгляд и чуть отстраняется, подносит руки к глазам, чувствуя на них металлическое тепло. Джисок бледный, смотрит невидящим взглядом ввысь, а из груди торчит обломок арматуры. Руки Джуёна в его крови. Он просыпается, судорожно хватая ртом воздух в оледеневшей комнате. Окно хлопает, открытое на распашку, а на подоконнике собирается сноп белых мушек. Кашель настигает лёгкие Джуёна, когда он вскакивает с кровати и онемевшими руками пытается закрыть форточку. Холодно, безумно холодно, и лёд поселяется в глубине его души. "Сон, всего лишь сон..." — мечется сознание от факта. — Сон мне в руку, — шепчет Джуён, когда застаёт с утра Джисока у порога своей квартиры. Тот непривычно тепло одет, и улыбка выглядывает из-под плотно завязанного до середины лица шарфа. — Что ты сказал? — чуть ли не кричит он. — Я не слышу! Мне шапка уши закрывает! Джуён на это растерянно мотает головой и пропускает друга чуть в глубь остывшей квартиры. — Гулять пошли! — кричит Квак на это. — Погода классная. В чём заключается отличие сегодняшней погоды от дней до этого, Джуён не понимает. Лишь лениво идёт следом за Джисоком по грязным слякотным улицам, то и дело промокая ботинки в кисельный снег. Улицы лениво следуют за ними, стараясь удержать на месте и тихонько ненавидят друг друга. Квак рядышком подпрыгивает от счастья, рисует на сугробах мордочки котов и улыбки. Ловит ресницами запоздалый снег. — Мне сон сегодня приснился, — чуть слышно говорит Джуён. Джисок не слышит. Или делает вид. Чуть отстаёт и начинает копошиться в грязном месиве снега. Ли останавливается и вглядывается в даль домов. Однотипных и похожих. Злых и мозаичных. Горло саднит. Тут на голову вдруг опускается водопад тающих снежинок, пачкая и промокая прохудившуюся куртку, залезая под самый её ворот. — Ты чего творишь? — тут же оборачивается Джуён, устремив взгляд на смеющегося Джисока. Ли загребает рукой снег, совсем немного уловив ощущение дежавю, и кидает в друга горсть грязи. Она прилетает Кваку в макушку и он чуть вздрагивает, когда чувствует холод в мозгу. Но не прекращает смеяться. Наоборот, заходится в хохоте и начинает снежную перестрелку. Джуён ловко уворачивается, отбивает снежки руками и ногами, смеясь над раскрасневшимся Джисоком, замечая розовый румянец его щёк. Сам несколько раз загребает слякоть, но промазывает, поэтому прыгает на друга и головой толкает его в сугроб. Тело прошибает током. Мелкая дрожь вдруг забирается под куртку и душит дыхание. Джуён понимает. Несуществующий шум стих, оставляя звон в ушах и собственное биение сердца. Джуён не мог убить Джисока. Квак на это мычит что-то и начинает беспорядочно дрыгаться, стараясь выбраться из-под навалившегося тела, приглушённо смеётся в чужую куртку. Джуён опускается на уровне его лица и выдыхает, заметив здоровый блеск его глаз и улыбку, тронувшую щёки. — Джуён-а, так не честно, — жмурится Джисок и бьёт кулачком по рёбрам. Джуён за это его просто целует. Этаж шестой; сила Они на это молчат. Долго-долго. А на следующий день, не сговариваясь, идут в школу. Джуён смотрит на себя в отражении стёкол и зеркал, а на душе так паршиво от самого себя. Дома он расплакался, долго корил себя за свой порыв. Знает же, что с Джисоком было. И всё равно полез. — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — кричал он в пустоту, в щепки изламывая деревянные кости мебели. Он корил себя за то, что так легко спутал дружбу с любовью, ведь ни того ни другого у него никогда не было. Корил себя за то, как легко поддался порыву, ни во что не поставив желания и нежелания друга. За то что поцеловал друга. А утром просто впустил улыбающегося Джисока в квартиру. Тот был удивлён лишь тем, что застал друга полностью собравшимся и ожидающим возле дверей в такую рань. — Значит, всё таки идём в школу? — с ноткой энтузиазма спрашивал Квак, будто ничуть этому не радостный. И вот сейчас они идут по тёмной улице и отфыркиваются от летящих в лицо снежинок. И молчат. Тишина немного комфортная, но всё же сомнительная и хрупкая. Джуён клянётся, что такое больше не повторится. Школа встречает их могильным холодом серых плит и мигающими окнами. Они опоздали, поэтому в классе уже стоит тишина, когда они туда заходят. Ученики неестественно бледные и как обычно серые. Сидят, вытянувшись в струнку и молчат. Совсем молчат, так тихо. Шаги эхом разносятся по школе, и в классе становится слишком шумно из-за них. Джуён с Джисоком садятся за свою парту и озираются по сторонам. Учителя ещё даже нет в классе, а загробная тишина давит на голову с невероятной силой и отдаёт звоном в ушах. — Пс-с, что такое? — шёпот Джуёна слишком громко отскакивает от посеревших стен, осыпая с них штукатурку, что дети испуганно озираются в сторону его источника. Девочка, к которой он обратился, чуть дёргано поворачивает голову, устремляя свой взгляд с застывшими в нём рубинами слёз. — Учительница... по литре, — она судорожно делает вдох. — Она умерла. Их учительница по литературе была несносной. Злой, да. Обозлённой, кажется, на весь мир и ненавидящая учеников. Но она тоже была несчастна. Возвращение обратно сулит тихие крики и громкие раздумья. Дом встречает их серым молчанием и тёмными стёклами. В квартире Джисока всё так же слоняются бледные тени, но задвижка двери отгоняет несчастных подальше. Пахнет средством для мытья полов и химозным "Доместосом". Джуён боится прикасаться к другу, поэтому лежит, раскинув руки. — Мы могли бы поиграть в распятие, — собственный незнакомый голос душат стены. — Это страшно, я не хочу, — отвечает ему Джисок, укладываясь на краю кровати и невесомо утыкаясь кончиком носа в чужой подбородок. Ли не сопротивляется. Лежит, и позволяет ему делать что вздумается, но сам точно пальцем не тронет. — Я позавчера котят мёртвых хоронил, — со вздохом шепчет Квак. — Классно, — улыбается в потолок Джуён. Чердак; вознесение Апрель душит слякотью и мечущимися морозами, кидает то в жар, то в холод и плачет,плачет,плачет. Они снова на балконе курят и смеются, глядя на город с высоты восьмого этажа. Улочки стелются туманом и грязевыми стоками, в воздухе повисли запахи бензина и серы, запахи весны вперемешку с не заканчивающимися морозами. — Весна когда-нибудь уже наступит!? — кричит Джисок в пугающую тишину. Ему не отвечают. — Она забыла про нас, — шепчет ему на ухо Джуён. Никотиновый дым взвивается в небо и в то же время обвивает лёгкие. Лоза истлевших веток с шипами протыкает сердце. — Что там с твоими родителями, Джисок? — осторожно спрашивает Ли, припоминая, что уже пару недель не бывал у него дома. — Они молчат, — он пытается улыбаться, хотя тоска опрокидывает его душу и выливается через глазницы. — Это лучше, чем если бы кричали. Джуён кивает головой, делая в очередной раз затяжку. — Скажи... А когда это произошло? — слетает с его губ вопрос, что уже два месяца чешется на языке. Джисок понимает, о чём он. Гладит обмёрзшими пальцами побитый парапет балкона и решается оторвать взгляд от пугающей высоты. — Три года назад. Когда мне четырнадцать было, — он закусывает губу и трясёт выцветшими волосами. — Я же потом на домашнем обучении был. И мы переехали. Родители уже тогда меня ненавидели. А потом я тебя встретил. Спасибо. В глазах Джуёна застывают слёзы и он пересиливает себя и остаётся стоять неподвижно, лишь бы без лишних движений. — За что? — шепчет он осипло. — За то что слушаешь. Мне кажется, я влюблён. Ли тихонько плачет, утирая слёзы рукавом протёртой кофты. — И тебе не страшно? — Джисок на это чуть дёргается. — Любить? — Я не люблю. Я лишь влюблён, — окольцовывает он взглядом улицы и соседние дома. — Уже много времени прошло. Я почти не помню. Это называется "шоковое состояние". Джуён выдыхает, опуская груз, взвалившийся на плечи. А затем выбрасывает вниз окурок и заходит в квартиру, чтобы потом вновь из неё выйти с пледом в руках. На следующий день после школы Джисок за руку тащил Джуёна в магазин, выгребал последнюю мелочь и верещал о том, что хочет реинкарнироваться.