Весна (не) наступит

Преисподняя. Этаж первый; рождение Холодный вечер утонул в горе целлофановых пакетов, смехе и химозном запахе краски для волос. Джисок прыгал от счастья и пищал, то и дело посматривая на свою тёмную макушку в зеркале. Краска неприятно затекала в ухо, но он обязательно потерпит, ссылаясь на то что находится рядом с Джуёном. Тот тоже стоит возле зеркала и толкается, стараясь ровно отрезать кончики. Его волосы отросли уже очень сильно и требовали хоть какой-нибудь стрижки, поэтому Джуён решил подровнять их по краю. Пакет на голове Джисока шуршит, когда он бегает по квартире в нетерпении, брызгает на пол тёмной краской, прожигая в нём дыры. — А мне нравились твои те волосы, — говорит Джуён, стараясь поставить ему подножку. — Мне кажется, они были единственным не тёмным пятном в... В целом единственным. Квак на это начинает хныкать и грустно то и дело поглядывать на отражение. — Правда? — говорит он, приподнимая шуршащий пакет. Джуён на это тяжело вздыхает и сам направляется в ванную комнату за тюбиком едва закончившейся краски. — Тебе и так должно пойти. Джисок помогает Джуёну, пачкает руки в красном цвете и пугает его кровью. Осторожно зарывается в волосы, чётко отделяя их по прядям. — Теперь мы похожи, — счастливо шепчет он и отходит к настенным часам, засекая время. Они снова курят, но на этот раз сотрясают тьму панически заснувшего города шуршанием пакетов на своих головах, смеются и болтают о чём-то много-много. — Ты ведь не предупредил родителей, что останешься у меня? — оборачивается на Джисока Джуён и ловит огоньки грустных глаз. Улица мигает пылинками звёзд и холодом леденелых сосулек, проткнувших лёгкие. — Пошли смывать краску, время уже, — вместо ответа шепчут ему, и шелест пакетов перемещается вглубь квартиры. Джуён гладит тёмные с переплетением красных прядей волосы и шепчет что-то о шелковых нитях из мифов о судьбе и богинях. (Джуён не верит в судьбу, но, кажется, начинает сомневаться) Его волосы сияют точно такими же цветами, разве что чуть-чуть длиннее. — Джисок-и... — хрустит чужое имя на зубах. Тот слегка вздрагивает и закусывает губу, исподлобья поднимая свой взгляд. — Джуён, — он шепчет, гипнотизируя звёздами в своих глазах. — Джуён, я не хочу, чтобы меня так звали. Джуён вновь хочет расплакаться и притягивает друга к себе чуть ближе. — Джуён, понимаешь, — Квак клонит голову вбок и утыкается носом в его плечо. — Родители точно меня не примут. А я устал от них. Я не хочу становиться как они. Я не хочу носить имя, которое они мне дали. Джуён плачет, прижимая к себе друга, и зачем-то вспоминает маму. — Как... Как мне тебя теперь называть? — одними губами шепчет он. — Гаон. Зови меня Гаон, ладно? — Красиво. Преисподняя. Этаж второй; детство Ночь проходит в метаниях по покрывалам и судорожных объятиях, сжимающих грудную клетку. Джуён плакал Джисоку в плечо и просил остаться до утра. Тот лишь перебирал в руках свежевыкрашенные пряди и посмеивался. — Никуда я не уйду, дурашка. Утро встретило их отвратительными бутербродами с колбасой и докуренной пачкой сигарет (знала бы тётя, на что идут её деньги, вовсе перестала бы их присылать). День тонет в слякотных лужах вперемешку с грязью, и вот Гаон стоит уже у двери в свою квартиру, нервно заламывая пальчики. — Приходи ко мне, если что, — шепчет Джуён на прощание и поднимается наверх. Вечер тушится в неожиданных криках на лестничной клетке и визгах соседей. Джуён, готовый, выскакивает из квартиры и мигом преодолевает несколько этажей, руками прикрывает Гаона от летящего в него осколка бутылки. — А вот и дружок твой прибежал. Тут как тут, смотри что! — кричит пьяный мужчина, пока мать испуганно ширит глаза. — Милый, ты только глянь! — белеет она как полотно и трясётся, как осиновый лист. Отец Квака смачно отхаркивается и кидает ещё один осколок. — Грязные педики, да хоть бы вы все передохли! Кулак врезается в стену рядом с лицом Джуёна, и Гаон отчаянно хватает его за руку, пытаясь оттащить наверх. Его плечи отяжеляет рюкзак, а лицо пестреет раскрасками синяков. Они за руки взбираются по лестнице, то и дело уклоняясь от летящих в них предметов. Отец орёт им вслед что-то нечленораздельное, а мать визжит и плачет. — Отродье я выносила! Отродье, в аду гореть такому! Джуён подхватывает под руки ослабевшего Гаона и затаскивает вглубь квартиры, закрываясь тут же на несколько замков. Оборачивается и загнанно дышит, совсем не замечая алые расцветы капель, красившие линолеум. Гаон плачет, закрывая лицо руками, еле дышит, распластавшись по полу и содрогается от криков, доносящихся снаружи. Дверь трещит от ударов нескольких рук по ней, скрипит от сдирающих обшивку ногтей и плачет, но силится всё же спасти две души, поселившиеся во внутренностях родной квартиры. — Выходи, сукин сын! Выходи, падла! — избивает кулаки в кровь отец. — Джисок, милый! Джисок, выйди! — словно заклинание воет мать и карябает стены. — Я! Га-он!!! — что есть силы кричит Квак и чайный сервиз падает с полок, разбиваясь в стеклянную пыль. За дверью воют и плачут, рычат и проклинают, а внутри квартиры безумно холодно, и Джуён прижимает к себе содрогающегося друга, что бешено шарит руками и бьётся в конвульсивных всхлипах. Апрель стучит в окна и тихо напевает траурные мелодии в приоткрытую форточку на кухне, не сумев отвадить зиму от двух душ. Ужасы визгов режут воздух и вспарывают глотки. Они не выживут в эту ночь. В четыре часа утра за дверью слышится лишь хрип и постукивание ножа. Внутри квартиры страшно, а снаружи смертельно, поэтому Гаон с высохшими дорожками слёз утыкается Джуёну в плечо и силится разогнуть затёкшие ноги. — Пошли милая, пусть эти ошибки природы трахаются без нашего ведома, — слышится из-за двери, а затем в подъезде раздаётся шарканье подошв прорезиненных тапочек. Гаон поднимает свой взгляд и дрожащими губами шепчет тихое "Они ушли?" Джуён лишь выдыхает и убирает с лица напротив прилипший пряди. Гаон перехватывает его за руку, ощупывая корочки свернувшейся крови. — У тебя порез, — блестит глазами он и отчего-то переводит взгляд на губы друга. Через мгновение Гаон приподнимается на коленях и мягко прижимается к липким от высохшей соли губам Джуёна. И отстраняется тут же. Так быстро. Тот смотрит на покалеченную душу, ведёт кончиками пальцев по фиолетовой скуле и поднимает взгляд к звёздам, отчаянием скопившимся в уголках чужих глаз. Он его целует. Так до бесконечности долго, плачет и мажет губами по мокрым губам Гаона. Поцелуй выходит солёным, влажным и надрывающимся на судорожное глотание воздуха, мигом выбивающегося из лёгких. Гаоновы руки покоятся на чужих раскалившихся щеках, а Джуён чуть прижимает его к себе, обвивает руками талию. Гаон мнётся, но всё же перебирается к нему на колени, всхлипывает в поцелуй. Джуён сцеловывает эти всхлипы и покрывает касаниями губ всё лицо и шею Гаона. — Джи... Гаон, — шепчет он в полутьме и гладит чужие ободранные руки. — Гаон, мне кажется, я влюблён. — Не говори так, — слёзно отвечают ему. Преисподняя. Этаж третий; юность Середина апреля пасмурная и до ужаса влажная. Солёная и слякотная просто до безумия. Ободранная дверь заклеена лейкопластырями. Такие же разноцветные украшают синяки и ранки на ногах и руках Гаона. Красиво блестят в свете потухшего солнца, отражающегося в его глазах. Родители Гаона больше ни разу не появились. Исчезли, будто и не было их никогда. Будто и не было того волнения и страха, битых бутылок и нескольких лет гнёта. Гаон надеется, что они просто вскрылись где-нибудь в квартире и их тела дожидаются, когда сын придёт домой. Не придёт. Не дождутся. Квак теперь живёт с Джуёном. Пыльная квартира теперь трещит по швам от непривычно-привычной наполненности, и Гаон прописался её обитателем. Пасмурное утро обязательно встретит его щекотанием чужих подрагивающих ресниц и тихими сопениями под боком. Дни проходят в школе, куда они с Джуёном теперь исправно ходят. Вечера греют от апрельских снегов тёплым дешёвым пакетированным чаем и пачкой сигарет. Ночи всегда злые и пугающие, но Гаону сложно в этом признаваться, поэтому он лишь тихо молчит и изредка поглядывает в приоткрытую форточку на кухне. Еда потеряла всякий вкус. Они перебиваются бутербродами и жгут свечи. Тётя в этом месяце денег так и не прислала, и оставшихся на двоих не хватает. Джуён думает, что она умерла. Ему тоже не сладко приходится. Он иногда вскакивает с кровати в холодном поту, шарится руками по кровати и прижимает к себе Гаона, шепча чтобы Джисок не уходил. Гаону от этого плохо. Ему целыми днями так нежно таять в объятиях друга, но так тревожно глядеть вперёд судьбы-злодейки (Джуён теперь точно и беспрекословно в неё верит). Его юность совсем-совсем скоро растает, должно быть вместе со снегом. И Гаон не знает, что будет дальше. Преисподняя. Этаж четвёртый; зрелость Джисок внутри что-то бормочет и беспокоится о родителях, а Гаон тушит очередную сигарету о парапет балкона и много думает. Джуён уже спит. Все уже спят. Лишь одна душа беспокойно всё мечется в терзаниях. Нет, не одна. Их, верно, тысячи. В школе темно, а по дороге обратно два кота лежат в обнимку в талом снеге. Они мертвы, и Джуён склоняется над ними, пока Гаон гладит их за ушком. Не почувствовать им больше тех ласк, которые он дарит им. Не нужно больше это. Они мертвы и свободны. Им можно лишь завидовать. Тётка всё же умерла. Они ездили к ней на похороны в самом конце апреля. В наследство она оставила денег, которых хватит разве что пожить год, и старого кота. У Джуёна теперь никого кроме Гаона нет. Май холодный и скупой на тепло. Снег всё ещё лежит и от этого так плохо, что хочется запереться где-нибудь в чулане и ждать настоящего прихода весны. А они хоть успеют-то дождаться? Родители всё не выходят из квартиры. Джуён пытается убедить, что переехали, Джисок плачет, что они умерли из-за него. Гаон на это лишь пожимает плечами, отказываясь от осточертевшего бутерброда. Седой тëткин кот Мурзик изредка приносит воробьёв на балкон. Лениво смотрит и скидывает в пропасть дворов. Также, наверное, хочет. Гаон перестаёт ходить в школу, ссылаясь на извечное плохое самочувствие и проваливается в одеяла. Вот бы они его задушили. Преисподняя. Этаж пятый; душная старость — Жаворонки! Жаворонки прилетели! — с порога кричит Джуён, залетая в квартиру. — Жаворонки? — Гаон приподнимает голову от подушки, посеревшими глазами с надеждой смотря на друга. Только бы не ослышался. Только бы весна. — Пойдём! Пойдём скорее на балкон! — Джуён подхватывает его под руки и вместе с одеялом вытаскивает на морозную улицу. Ветер ударяет в лицо едва уловимым запахом весны и талой капели. В вышине слышны стрекотания и радостные возгласы о чём-то несбыточном, о чём-то живом. Птички кружатся парами, даром только, что стаей прилетели, чирикают свои мелодии и выводят хор весенних голосов. Гаон оседает на промёрзшем полу балкона и плачет. Глядя вниз сквозь прутья перил балкона, видит ещё островки снега и чёрную землю. Талые ручейки и холод нерастаявшей зимы. Отчего же она всё не уходит?! Зато там в вышине весеннее небо. Самое настоящее и тёплое. И солнце, похоже, вновь распаляется так ярко, слепит глаза своим безумным блеском. — Жаворонки! Жаворонки! — кричит Гаон ввысь. Плачет и кричит, чтобы слова эхом разлетались по улицам, отбиваясь от мозаичных стен домов. — Пошли гулять! Пожалуйста, пошли гулять! — хватает он за руку Джуёна и смотрит так глубоко-глубоко. Счастье вновь крадётся в омутах его глаз. Таится вместе со всеми бесами и чертями, выплёскивается наружу искрами бусинных слёз. Они гуляли по растаявшим улочкам, плескались талой водой и прыгали по лужам, пускали по ним сделанные на скорую руку кораблики. Те плыли вдоль водосточных грязных канав и указывали путь к солнцу, мечтательно созывали к себе на борт мчаться под газетными парусами в небесную высь к мягким облакам. Джуён не видел такого счастья в гаоновых глазах, наверное, никогда. Он смеялся, падая в грязные лужи, кричал что-то солнцу и купался в озёрных реках бензиновых разводов. — Джуён-а, смотри! — щебетал он радостно, тыча пальчиком в глубь не растаявшего снега. — Смотри! Трава! Зелёная трава! "Какая трава? Да ты просто спутал! Это же всего лишь стёклышко!" — про себя думал Джуён, а на деле шептал: — Да, весна пришла. Весна! Он оставлял на макушке Гаона редкие поцелуи и с восторгом прыгал по подтаявшей дороге, хлопая в ладоши в такт мнимой музыке из сердца. Его Джисок Гаон возвращается, прыгает под руку с ним и смеётся так много и так счастливо. Весна пришла. Весна отогреет их души. Весна сумеет помочь преодолеть все невзгоды, свалившиеся на юношеские головы. Весна,весна,весна Домой они пришли промокшие, грязные и усталые. Долго потом ещё валялись на кровати и Джуён не желал вспоминать о не сделанных уроках. Лишь смеялся в макушку Гаона и оставлял на ней поцелуи. — Я помню как раньше мы с мамой пекли булочки в виде жаворонков, когда они прилетали, — чуть слышно на грани грусти говорит Квак. — Хочешь их испечь? — Джуён приподнимает голову и встречается взглядом со звёздами чужих глаз. — Нет, их не хочу, — шепчут ему, перебирая костяшки пальцев. — Может, печенье? Джуён на это счастливо улыбается и невесомо касается чужой щеки. — Я завтра куплю всё необходимое, — шепчет он Гаону в ухо. Тот сияет и плачет. Вновь. Но в этот раз, кажется, от счастья. — Давай пролежим так до рассвета? Пожалуйста, — просит он, утирая слёзы рукавом свитера. Джуёну плевать на завтрашнюю школу. На то что он пойдёт туда невыспавшийся. На то что опять голова будет трещать на уроках. Главное, что он уже точно решил спустить все оставшиеся деньги на муку, шоколад и какао для завтрашнего печенья, и ни за что не откажется от этой затеи. Они долго болтали. О не важном. О пустяках. А под утро Гаон заснул в сгибе чужой шеи. Джуён уложил его мягко на кровать, оставил поцелуй в уголке губ и пошаркал на балкон, теребящий весенним воздухом занавески. На стол опускается сахарный петушок в обёртке. Утро встречает его забытым чириканием и последней сигаретой. В квартире пустынно и одиноко. Молчат половицы и старый кот Мурзик. Занавески беззвучно шелестят что-то непонятное, нежное и тревожное. Джуён ставит пакеты с продуктами на пол. Дверь балкона плотно закрыта. Пепельница за стеклом расколота на две части и труха оттуда то и дело взлетает ввысь. Перегоревшая лампочка электрически жужжит и лопается. В квартире никого нет. Половицы скрипят, и из-под них строят глазки умершие души, тихо напевают что-то себе под нос. Слюдовой фантик мягко шуршит, едва заметно мечась у порога. Сахарница опрокинута на столе на кухне, а окно беспокойно хлопает, простуживая и без того холодную квартиру. У Джуёна дежавю. На тумбочке возле кровати, чуть примятой после беспокойного сна тела, лежит сложенный вдвое листик, вырванный из забытой и ненужной тетрадки по литературе. На нём виднеется нарисованная мордочка кота. Джуён мигом выбегает из квартиры и стучится в соседнюю дверь, кулаками тарабаня тревогу. Та со скрипом отворяется и на пороге бледная женщина недовольно шелестит губами. — Молодой человек, что вам надо? — Вы... Вы не видели, может кто-то выходил из соседней квартиры, или... — Джуён заикается, беспорядочно вращая мысли в голове. — Или ничего не происходило..? — Да, да, — женщина смеривает его нечитаемым взглядом. — Скорая приезжала часа два тому назад. Парень, говорят, из окна выпал. Не выжил. Она со вздохом закрывает перед самым носом дверь, а Джуён оседает в грязном подъезде. Гаон умер. Преисподняя. Этаж шестой; смерть « Дж Я Привет Извини Джуён. Спасибо тебе огромное за эти 3 месяца. ... Я так и не смог смириться с мыслью жизнью. Мне трудно сейчас писать это, но я постараюсь. Не вини, пожалуйста, себя Я правда счастлив, что ты лечил меня всё это время я столько ждал и думал, что умру как только весна придёт. Проверь, пожалуйста, родителей. Если они живы, то не говори им, что я мёртв. Если они умерли, то скажи им что я жив и смеюсь над ними. Похорони Мурзика достойно. Он сейчас кашляет кровью. Он такой старый. Испеки пожалуйста печенье и раздай одноклассникам. Я хочу, чтобы они думали что у меня день рождения. Я надеюсь, ты простишь меня за то что я выпрыгнул из окна твоей мамы? (Я имею ввиду,) что это символично Хоть так с ней познакомлюсь, знаешь. ? И Джуён Я люблю тебя я влюблён в тебя это лишь влюблённость, она уйдёт вместе с моей смертью. Хорошо, что ты так и не сказал мне что-то близкое к этому. Не стоит меня любить люби себя береги себя люблю тебя Как хорошо, что весна наступила Спасибо

!!! »

Слёзы промачивают бумагу совсем рядом с высохшими растёкшимися чернилами. Джуён гладит дрожащими пальцами буковки, сминая листочек в руках. Плачет так много и горько, надрывно кашляя в тишине опустевшей квартиры. Влюблённость. Просто влюблённость, ведь за три месяца не могло случиться нечто большее. Обычные божьи коровки в лёгких. Тогда от чего так больно? Верно. Из-за несуществующей любви. Весна всё же наступила. Духи котов продрали свои глазки-бусинки из-под половиц, почуяли жучков и бабочек на улице. Там во дворе зелёные оазисы травы блестят в свежевыпавшей талой росе, пригретые майским весенним солнцем. Подснежники отряхивают бутоны от застоявшихся снегов, сдувают пылинки со своих нежных лепестков. Дети вдруг розовеют и выглядывают на улицу. Одним глазком глядят в высь весеннего неба, ловя руками нежные лучи небесной красоты. Мозаичные дома блестят и красуются проступившими красками, вытряхивают людей проветриваться на балконы. Птицы поют свои трели и с хрустом разминают крылья. Вьют гнёзда и чирикают приближение лета. Съедают крошки осыпавшегося печенья. Гаон ошибся. Он так и не смог увидеть весну, слишком ослеплённый солнечным зайчиком от стёклышка бутылки. Жалко так. Зато её видит Джуён. И он счастлив, что последняя весна в его жизни всё же наступила. А дальше будет последнее в его жизни лето. Грустно, конечно, что он так и не сможет прогуляться по жаркому асфальту вместе с Джисоком, но всё же довлечь своё существование хочется. А потом всё. Джуён теперь не просто уверен, он знает, что растает на закате 31-ого августа, подобно майскому снегу в начале весны. Потому что юноша из дома, выложенного кирпичной мозаикой и тихим переплетеньем несчастия, не злодей. Он просто заплутал.