4. "Здравствуй, милая..."
Я скучаю. Это единственное объяснение моей тяги к прошлому. Не помогают никакие советы и психотехники. Можно только смириться, стараться скучать все тише и тише с надеждой когда-нибудь научиться просто помнить. Эльчин Сафарли
Дубровская подхватилась и бросилась к ревущей в голос Павловой. Она помогла подруге дойти и сесть на диван. В квартиру позвонили, бросив нервное и негромкое: «наконец-то», Нина побежала открывать дверь. - Нарочинская, тебя только со смертью ждать, - впуская подругу, с укором громко прошипела медсестра. - Прости, Катьку в школу отвозила, а там пробка на Пироговке. Ты ей уже отдала письмо? – Марина Владимировна, не разуваясь, прошла в гостиную, где сидела Ирина Алексеевна и уже молча, проглатывая слёзы, читала содержимое. - Отдала. Ты привезла, то что должна? - Конечно, - Марина присела рядом с Ирой и осторожно убрала выбившуюся прядь волос за ухо, отчего главврач вздрогнула и отшатнулась в сторону. Нина отошла на кухню, чтобы убрать оставшиеся осколки разбитой посуды, а Нарочинская осталась с Павловой. Нынешняя заведующая отделением неотложной хирургией – Нарочинская, за последние пять лет хорошо сдружилась со своей непосредственной начальницей и искренне за нее переживала. Марина придвинулась к женщине ближе и едва уловимо обняла её за плечи. - Ты знала? – еле слышно дрожащим шепотом спросила Ирина. Нарочинская молча смотрела подруге в глаза и, тяжело выдохнув, едва заметно кивнула, закрыв глаза. – Предательница! Вы обе, предательницы… Как вы могли мне лгать все эти годы? – Ира поднялась с дивана и начала ходить по комнате из угла в угол, в руках сжимая письмо, периодически возвращая глаза к написанному тексту. – Это какой-то бред или очень жестокий розыгрыш от Брагина. Я не думала, что он будет способен на подобную психиатрию… Павлова испытывала внутри бурю противоречивых эмоций, которые физически подчиняли её тело себе. В ней разгорались гнев и ярость, бушевали боль и страх – всепоглощающие, нарастающие, параноидальные, которые напрочь затуманили ей здравый ум. По всему телу бежала дрожь, она замёрзла, её тело колотило от непонятно откуда взявшегося холода, хотя на дворе было лето, и в квартире около двадцати шести градусов тепла. Внутри на уровне груди - ощущение мерзкой тошноты, внизу живота завязался твердый, тяжелый узел от ужаса, который охватывал её всю. Ирина уставилась в одну точку в окне и нервно кусала нижнюю губу. Глаза стали пустыми и стеклянными. Она будто бы не понимала, что только что прочитала. Её мозг отказывался верить в прочитанное. Павлова упорно настаивала на том, что всё это невозможно и нереально: - Брагин, что, решил свести меня с ума такими вот заявлениями, чтобы по прошествии стольких лет, выставив меня сумасшедшей, забрать у меня моего ребенка? Я не позволю ему этого сделать! Где он? Я убью его! Я не отдам ему мою дочь! Вы слышите?! Не отдам!!! Марья только моя дочь!!! – Павлова вновь срывалась на дикий вой, как воют волчицы в момент страшной потери. - Ириш, пожалуйста, приди в себя, – Нарочинская подошла к женщине и уже сильнее обнимая, прижала к себе. – Ир, у меня еще одна вещь, которую Олег поручил передать тебе. Дорогая, давай мы присядем и вместе прочитаем то, что он написал. Я здесь, Нина тоже здесь, – мы обе с тобой. Мы целиком и полностью за тебя. Мы никогда, слышишь, никогда и никому не позволим причинить тебе или Марьяшке боль, - Марина гладила Ирину по голове, и смотря в глаза, будто бы внушала ей всё сказанное. - Нин, принеси нам две таблетки феназепама и воды, ну же, быстрее, Нина! – почти в приказном тоне, крикнула Нарочинская. Заведующая одной рукой придерживала плачущую подругу, а второй достала из своей белой сумки папку с документами. Нина принесла таблетки и стакан с водой, Марина помогла Павловой выпить успокоительное и уложила женщину на диван, положив ее голову к себе на колени. Нарочинская забрала письмо, которое Павлова крепко сжимала в своей руке всё это время. Нина присела в ногах женщины и участливо коснулась её руки в знак поддержки. Около получаса женщины находились в молчании, Марина и Нина ждали пока успокоительное начнет действовать, чтобы донести до Иры реальность происходящего. Чтобы Павлова наконец поняла, что происходит. Подруги не ожидали, что спустя шесть лет у железной леди – Ирины Алексеевны будет такая бурная реакция. Они явно недооценили силу, с которой она любила Брагина, да и до сих пор любит его, отгоняя эти чувства от самой себя. - Читай, - тихо и сухо произнесла Ирина. – Я готова. – Ира проглотила комок в горле и решительно посмотрела Нарочинской в глаза. Это был именно тот взгляд, которого в своё время боялись все её подчиненные. Взгляд прямой и жесткий, на губах презрительная и высокомерная полуулыбка, а одна бровь вопросительно приподнята. - Ир, ты точно готова? Ты понимаешь, где ты? - Я дома, Марин. Спасибо вам, что вы сейчас здесь, со мной. Я не считаю вас в чем-либо виноватыми, простите, я такой бред несла. Нина помогла Павловой поудобнее усесться на диване, взяла её за левую руку, за правую руку Ирину держала Марина, и Нарочинская приступила к чтению письма, которое шесть лет назад Олег Брагин написал специально для Павловой:«Здравствуй, моя милая, любимая Ира! Если ты читаешь сейчас эти строки, а не сожгла этот конверт сразу же, как тебе его вручила Нина, то ты большая молодчина! Много лет назад (я надеюсь, что ты меня не успела забыть за год или того меньше) я так и не сумел тебе сказать в глаза то, что решил здесь написать. Да, ушёл тогда я молча, не по-мужски совершенно, черкнув какой-то бред в смске напоследок, что полюбил какую-то другую – так нелепо! И я молюсь, чтоб ты в это искренне поверила. Это письмо я написал тебе тем же летом, в тот же день и попросил отдать тебе его, когда не будет от меня и следа в твоей жизни. Я не знаю, когда это случится, Нинок сама должна принять решение, когда по её мнению, ты меня забудешь, когда-то в будущем, когда уже счастливой будешь. Да, я обманул тебя и не ищу оправдания. Это издевательства, а не посланные небом испытания. Да, я слабак – пусть так, считай меня трусом, но был сражен я судьбы ядовитым укусом. Ты же не знаешь, что самым сложным оказалось – сидеть в квартире и слушать твои дикие рыдания за дверью. Поверь мне, я тоже сейчас плачу – и плакал ночью. А дело вот в чём…»
