Водоворот боли

Палермо. Дом Мартина. Утро субботы в Палермо было серым и тихим. Море казалось спокойным, но каким-то настороженным, будто оно тоже чувствовало, что что-то не так. Небо над горизонтом затянуло лёгкой дымкой, и солнце пробивалось сквозь неё мутным, неярким светом, разливая по комнатам бледные, неуверенные тени. Серхио спустился на кухню первым. Ночью он почти не спал — лежал в темноте, слушал, как за стеной иногда скрипела кровать Ракель, как она вздыхала во сне или, наоборот, замирала, будто прислушиваясь к чему-то. Он знал, что она тоже не спала. Может, думала о вчерашнем. Может, о чём-то другом. Он не решался подойти. Не решался постучать. Хотел дать ей пространство, особенно после того, как она отстранилась от него. На кухне уже горел свет, тёплый и уютный, и пахло свежесваренным кофе — густым, с горьковатыми нотками. Мартин стоял у стойки, в своём обычном шёлковом халате, небрежно запахнутом поверх пижамы. Он разливал напиток по чашкам — не торопясь, с лёгким шипением, когда тёмная струя ударяла о фарфоровое дно. Увидев Серхио, он не стал говорить привычное «доброе утро» — просто кивнул и подвинул одну чашку в его сторону. — Сахар вон там, — он кинул взгляд на сахарницу, стоящую на столе рядом с горшком базилика. Маркина молча сел, взял чашку обеими ладонями, грея замёрзшие за ночь пальцы. Кофе был горячим, крепким, горьким — таким, какой он любил. Сделал глоток, поставил чашку на стол и уставился в одну точку, на поцарапанную поверхность столешницы, где остались следы от ножа. Аргентинец сел напротив, отхлебнул из своей чашки и несколько секунд просто смотрел на Серхио, склонив голову к плечу. В запотевшем окне отражался серый сад — голые ветки лимонных деревьев, мокрая трава, редкие капли, повисшие на проводах. — Ты сегодня как? — Мартин наклонил голову, разглядывая друга. — Нормально, — тот пожал плечами, не поднимая глаз, и сделал ещё один глоток. — Не похоже. Архитектор промолчал, лишь провёл пальцем по ободку чашки, собирая капли конденсата. Тишина затянулась, только кофе остывал да за окном где-то далеко крикнула чайка. Беротте вздохнул, поставил чашку на стол и откинулся на спинку стула, заложив руки за голову. — Ладно, не буду пытать. Но есть кое-что, тебе нужно знать. Серхио поднял глаза. В них читалась усталость и какая-то глухая, затаённая тревога, которую он не мог выговорить даже себе. — Алисия звонила вчера, — Мартин помолчал, подбирая слова, и опустил руки на стол, переплетая пальцы. — Поздно вечером. У неё есть информация, что Викунья взял отпуск. Сразу после того, как устроил скандал в участке и ударил одного из подчинённых. Маркина напрягся. Пальцы, сжимавшие чашку, побелели, костяшки выступили резче. — Может, ничего, — он пожал плечами и отвёл взгляд в окно, где на стекле медленно расползались дождевые капли. — Может, он просто решил отдохнуть. Но Али уверена, что он что-то задумал. Говорит, что он не из тех, кто сдаётся. И что она готова поставить свою… ну, неважно, — он отмахнулся, возвращая взгляд к Серхио. — В общем, она считает, что он мог взять билет. Под чужим паспортом. — В Палермо? — Он почти прошептал, хотя в кухне никого не было, только они двое. Голос сорвался, и он ненавидел себя за эту слабость. — Понятия не имею, — честно ответил Мартин, и в его глазах на секунду промелькнуло что-то, похожее на вину. — Но если это правда, то нам нужно быть осторожными. Али сказала, чтобы ты не оставлял Ракель одну. Он молча кивнул, сглотнул и посмотрел на свои руки, сжимающие чашку. Внутри всё сжалось. Вчера она дрожала от его прикосновения, ушла, не обернулась, а теперь он должен снова быть рядом. Ближе, чем когда-либо. Он не знал, как это совместить. — Я сегодня не пойду на стройку, — его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал, и он поднял голову, встречаясь взглядом с другом. — Пойду с ней на рынок. Буду рядом. — Мудрое решение, — аргентинец кивнул и отодвинул свою уже почти пустую чашку. — А ей мы ничего не скажем. Нечего её пугать без надобности. — Конечно, не скажем, — Серхио согласился, провёл ладонью по лицу, снимая невидимую усталость. Допив кофе, он поставил чашку в раковину, тихо звякнув фарфором, и вышел из кухни, не оборачиваясь. Мартин не пошёл за ним. Остался сидеть, глядя на остывшую чашку напротив, на недопитые остатки кофе на дне, на трещинку в боку чашки, которую он всё никак не выбрасывал. — Держитесь, — тихо сказал он сам себе и отвёл взгляд к окну, где серое утро наконец начало разгоняться первыми проблесками солнца. Маркина поднялся наверх. В коридоре было тихо, ступеньки не скрипели под его босыми ногами. Он постоял у двери Ракель, прислушиваясь, но не услышал ничего — ни дыхания, ни движения. Может, спала. Может, притворялась. Он не стал стучать — решил, что позовёт её, когда сам будет готов выходить, когда соберётся с мыслями. Вернулся в свою комнату, сел на край кровати, сжал край одеяла и долго смотрел в пол. Вчерашняя ночь, её отстранённость, предупреждение Алисии — всё навалилось разом, и он не знал, как с этим справиться. Но знал одно: он не оставит её. Даже если она не хочет этого. Даже если отодвигается. Даже если внутри себя она уже прячется от него — или от того, что между ними произошло. Он будет рядом. Пока может. --- Палермо. Район Altarello. Отель назывался «Mediterráneo», но ничего средиземноморского в нём не было, кроме запаха. Дешёвая краска на стенах, скрипучие кровати, засаленные полотенца и вечная сырость, которая пробивалась сквозь щели в окнах. Альберто лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как голова раскалывается на части. Виски, выпитый в самолёте, дал о себе знать — резкая боль пульсировала в висках, во рту пересохло, язык казался наждачным. Он с трудом поднялся, прошлёпал босыми ногами в душ, даже не дожидаясь, пока потеплеет вода. Холод обжёг кожу, заставил мышцы сжаться, но мысли немного прояснились. Он стоял под струёй, уронив голову, и чувствовал, как вода стекает по спине, забирая с собой остатки вчерашнего дурмана. Вытерся жёстким полотенцем — оно царапало кожу и пахло хлоркой, — натянул чистую рубашку, джинсы. В зеркале над раковиной — осунувшееся лицо, красные глаза, серая кожа. Ничего, не для того приехал. Внизу, на парковке, его ждала машина, которую он арендовал на подставные документы, — старая Fiat Panda, вся в царапинах, с сиденьями, пропахшими дешёвым табаком. Дверца открылась с протяжным скрипом, и в салоне пахло пылью и старым пластиком. Комиссар сел за руль, завёл двигатель — мотор чихнул, закашлялся, но завёлся, затарахтел где-то под капотом, будто умирающий трактор. Февральское утро на Сицилии было прохладным, градусов двенадцать, не больше, и кондиционер, разумеется, не понадобился — Альберто просто опустил стекло, впуская в салон сырой воздух с запахом моря и мокрого асфальта. Аэропорт Фальконе-Борселлино встретил его толпой, гамом и запахом эспрессо. Ранний рейс из Мадрида ещё не приземлился, и он, пройдя в зону прилёта, заметил в углу кофейный автомат — старенький, с облупившейся панелью, но работающий. Он бросил монету, нажал кнопку, и автомат с гудением выдал пластиковый стаканчик с дымящимся чёрным кофе. Викунья сделал глоток — горячо, горько, дрянь, но кофе есть кофе. Выпил стоя, у колонны, не глядя по сторонам. Майки появился через полчаса. Вышел из дверей с рюкзаком за спиной, в чёрной куртке и квадратных очках, которые делали его похожим на вышибалу из дешёвого клуба. Огляделся, заметил Альберто, направился к нему, не ускоряя шага. — Здарова, комиссар — кивнул он, останавливаясь напротив. — Пошли, — он развернулся и зашагал к выходу, даже не спросив, как прошёл полёт. Машина завелась не с первого раза — стартер проскрежетал, затих, потом снова закрутился. Альберто выматерился сквозь зубы, повернул ключ ещё раз, и двигатель наконец ожил, затарахтел, как перфоратор. Майки молча забросил рюкзак на заднее сиденье и плюхнулся на переднее пассажирское, хлопнув дверью. Они поехали. Мужчина вёл машину, иногда поглядывая в зеркала. Головорез молча крутил головой по сторонам — пальмы, старые дома с красными крышами, море вдалеке, холодное и серое под низким небом. — Красиво, — буркнул он. — Не для того приехали, — ответил Альберто, сворачивая в узкий переулок. Адрес, который дал Винченцо, вёл в район Боккадифалько — невзрачная улочка с потрескавшимся асфальтом, где окна первых этажей были забраны решётками, а из открытых форточек пахло жареным луком и дешёвым стиральным порошком. Последний дом в ряду — серая металлическая дверь, никакой вывески, только кнопка звонка на уровне лица и засохшие потёки краски на косяках. Комиссар заглушил двигатель, вылез из машины, огляделся. Улица была пуста — только спящие дома, припаркованные машины и где-то далеко лай собаки. — Сиди, — бросил он. Майки кивнул, остался на месте, вытащил телефон. Альберто подошёл к двери, нажал кнопку звонка. Внутри что-то щёлкнуло, послышались шаги, и дверь приоткрылась, пропуская его в полумрак. В нос ударило запахом машинного масла, старого металла и перегоревшей проводки. — От Винченцо, — коротко бросил испанец на ломаном итальянском. Невысокий плотный мужчина в свитере и берете, с руками в татуировках, молча кивнул и повернулся, ведя его вглубь. В конце коридора, за ещё одной дверью, оказалась небольшая мастерская. На верстаке — несколько пистолетов, разобранных и целых. Рядом — коробки с патронами, глушители, какие-то детали. Мужчина указал на два: компактный «Беретту» и что-то постарше, с потёртой рукояткой. — Этот, — Альберто взял «Беретту», взвесил в руке, передёрнул затвор. Металл был холодным, патронник блестел. — И ещё один. Такой же. Мужчина достал второй. — Два — тысяча восемьсот. — Полторы. — Тысяча шестьсот. — Идёт. Викунья отсчитал деньги, спрятал один пистолет в кобуру под куртку, второй — во внутренний карман. Запасные обоймы — по одной в каждый карман брюк. Потом вышел из двери так же бесшумно, как и вошёл. Серая металлическая створка захлопнулась за ним с глухим, маслянистым щелчком, и он на секунду замер, прислушиваясь к утренней тишине переулка. Всё чисто. Он сунул руки в карманы куртки, чувствуя под пальцами холод металла — один пистолет в кобуре под мышкой, второй во внутреннем кармане. Запасные обоймы оттягивали карманы брюк. Ничего лишнего. Ровно то, зачем он сюда приехал. Майки ждал в машине, откинувшись на спинку сиденья. Телефон валялся на торпеде, экран погас — он даже не смотрел в него, просто смотрел в лобовое стекло на пустую улицу. Увидев Альберто, чуть приподнял бровь и выпрямился. — Ну? — спросил он, когда дверца открылась и в салон ворвался холодный воздух, смешанный с запахом сырости и выхлопных газов. Тот молча забрался на водительское сиденье, хлопнул дверью. Не глядя на Майки, сунул руку во внутренний карман куртки, достал второй пистолет и бросил его на колени напарнику. — Держи. Он поймал оружие, не глядя, — рефлекс старого бойца. Покрутил в руке, оценивая вес, передёрнул затвор, заглянул в магазин. Губы чуть дрогнули в углах. — Хорошая игрушка, — он сунул пистолет под куртку, за пояс, поправил ткань, чтобы не топорщилось. — Сколько отдал? — Не твоё дело, — Альберто повернул ключ зажигания. Двигатель чихнул, закашлялся, и из-под капота потянуло гарью. На третьей попытке заработал, затрясся как в лихорадке. — Тачка — огонь, — усмехнулся боец, пристёгивая ремень. — Заткнись. Комиссар вырулил на пустую улицу, на ходу доставая телефон, чтобы ещё раз пролистать карту. Палермо был большим. Но он знал, что где-то здесь она. И он её найдёт. --- Палермо. Рынок. Солнце уже поднялось над крышами, но воздух оставался прохладным, и редкие лучи только начинали пробиваться сквозь лёгкую дымку над морем. Рынок жил своей привычной жизнью — торговцы перекрикивались, скрипели тележки, где-то заливался петух, а из уличных динамиков лилась негромкая итальянская музыка. Пахло зеленью, свежей рыбой, жареным миндалём и чуть-чуть — выхлопными газами от фургона, который разгружали два парня в кепках. Серхио помогал Ракель раскладывать товар. Помидоры — ровными рядами, лимоны — горкой, зелень — пучками в плетёной корзине. Доски прилавка были влажными после утренней протирки, и тряпка всё ещё лежала с краю. Она работала быстро, привычно, но то и дело косилась на него — как будто проверяла, зачем он здесь. — Почему ты пошёл сегодня со мной? Тебе разве не надо на стройку? — Она разогнула спину и посмотрела на него с явным удивлением, вытирая руки о край фартука. — Я взял отгул, — мужчина пожал плечами, даже не поднимая глаз, и поправил очки, которые вечно сползали. — Хотел тебе помочь. — Ложь далась слишком легко. — Я не первый день тут продаю, Серхио. — Тон её стал чуть острее, она взяла пучок мяты и поправила его в корзине. — С чего ты вдруг вызвался помочь? Это из-за того, что случилось вчера вечером? Он наконец поднял взгляд. Их глаза встретились. Она стояла, слегка наклонив голову, и ждала. — А что случилось вчера вечером? — Он снова опустил глаза к помидорам, делая вид, что не понимает, о чём она. Ракель замерла на секунду, изучая его лицо. Потом выдохнула, провела рукой по волосам и вернулась к зелени. — Ладно, я ценю, что ты не придаёшь значение моему вчерашнему поведению. Я благодарна, правда. — Она говорила тише, не глядя на него, и поправляла пучки зелени, хотя они и так лежали ровно. — Но твоё рвение похоже на опеку. А меня не надо опекать. Я теперь тоже боксировать умею, помнишь? Серхио открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент у прилавка возникла фигура. Мужчина с усами. Коренастый, в светлой рубашке с закатанными рукавами, на голове — панама, которую он поправил, подходя. Кожа на лице тёмная, загорелая — видно, много времени проводит на солнце. Из-под усов — хитрая, чуть ленивая улыбка. Он неспешно опёрся локтем о прилавок и заговорил на итальянском — певуче, протяжно, почти пропевая каждое слово. — Привет, красотка! Рад тебя снова видеть, отлично выглядишь! Мурильо тут же тоже переключилась на итальянский — немного ломаный, с испанским акцентом, но уже почти привычный, уверенный. Она даже плечи расправила, разговаривая с ним. — Джузеппе, я в обычной кофте и джинсах, как и всегда. Перестань уже мне льстить. — Она кокетливо улыбнулась, поправляя фартук. — Что-то брать будешь? — Пучок базилика и два килограмма помидоров. — Он провёл рукой по усам, глядя на неё с откровенным восхищением. — Уж очень они у тебя аппетитные сегодня. Серхио, стоявший в двух шагах, замер с пучком зелени в руке. Он не понимал всех слов, но тон и взгляд этого типа говорили сами за себя. Он определённо флиртовал, а Маркина определённо ревновал. Ракель тем временем взяла пакет, ловко насыпала помидоры, добавила базилик, взвесила. — Пожалуйста, — протянула она. Джузеппе взял покупку, но уходить не спешил. Переложил пакет из одной руки в другую, поправил панаму. — Может, чуть позже всё-таки выпьем кофе? Он даже не замечал Серхио — или делал вид. Испанец сжал челюсть и сделал шаг ближе к прилавку, но пока не вмешивался. Ждал. — Прости, — Ракель перевела взгляд на архитектора — коротко, мимолётно, но достаточно, чтобы тот заметил, — мой парень слишком ревнив. Серхио почувствовал, как его челюсть непроизвольно сжалась. Он не понял всех слов — но перевод словосочетания «мой парень» он знал наверняка. Джузеппе наконец удостоил его взглядом. Окинул быстрым, оценивающим — от очков до ботинок. Покачал головой. — О, как же так, — театрально вздохнул он, прижав руку к груди. — Моё сердце разбито. Он подмигнул Ракель, развернулся и, напевая себе под нос какую-то мелодию, скрылся за соседними рядами, где уже ждали другие покупатели. Мужчина проводил его взглядом. Потом медленно повернулся к Ракель. — Твой парень? — Она встретила его взгляд спокойно, без тени смущения, и продолжила раскладывать лимоны. — Ты что, понял, о чём мы говорили? — Не всё, — Серхио помолчал, поправил очки, которые снова сползли. — Но суть была ясна. Она удерживала его взгляд несколько долгих секунд. Потом уголок её губ дрогнул, и она отвернулась к прилавку. — Хватит болтать, — бросила она, пряча улыбку. — Подай мне лучше коробку с баклажанами. Ты же вроде сюда помогать пришёл, а не языком чесать. Маркина нахмурился, но шагнул к коробке. Взял её, поставил рядом с прилавком. Всё, что он хотел сделать в этот момент — подойти к ней ближе, положить руки на её плечи, развернуть к себе и поцеловать. Оставить пальцы на её талии, почувствовать её дыхание. Но вокруг неё снова была стена. Он чувствовал её каждой клеткой. Не такая высокая, как в самом начале. Но стена. Ракель взяла баклажан, повертела в руке и аккуратно уложила на витрину. Он выдохнул. Взялся за следующий ящик. Покупатели подходили и уходили. Гомон рынка не стихал. Солнце поднималось всё выше, и утренняя прохлада постепенно сменялась теплом. А где-то в городе, на старой Fiat Panda, Альберто и Майки объезжали окраины. До пригорода они пока не доехали. Но с каждым часом приближались. Этот день в Палермо только набирал обороты. --- Палермо. Дом Мартина. Спортзал. Вечер. За окнами спортзала чернело небо, и только редкие огни Палермо мерцали где-то вдалеке. В помещении было прохладно, пахло резиной, потом и чем-то ещё — тем особым запахом, который появляется, когда два человека долго двигаются в тишине, сбивая дыхание, чувствуя друг друга кожей через каждый шаг. Мартин ушёл к своему парню час назад. Дом опустел. Только они двое — и этот зал. И этот вечер. Ракель стояла у груши, нанося удар за ударом. Короткие шорты-лосины обтягивали её бёдра, Мятный топ с открытой спиной прилип к телу от пота. Под тканью не было ничего — она не носила лифчик под него, и Серхио знал это. Знал и старался не смотреть. Но всё равно смотрел. На то, как ткань прилипает к груди. Как обозначаются соски. Как влажная полоса между лопаток блестит в тусклом свете. Сам он был в шортах и белой майке, которая темнела на груди и под мышками. Очки он снял перед тренировкой, и теперь щурился, следя за её движениями. Без очков мир расплывался, но её силуэт — топ, светлые волосы, собранные в хвост, линия шеи — он видел отчётливо. Может, потому что так часто смотрел. — Руки выше, — поправил он, подходя ближе. Голос был ровным, но внутри всё сжалось. — Локоть не опускай. Она замерла. Мужчина встал за её спиной, почти вплотную. Ладони легли на её плечи, скользнули ниже, к локтям, поправляя стойку. Она не отстранилась. Её кожа была горячей, влажной после тренировки. Он чувствовал, как под пальцами бьётся пульс — быстрее, чем после ударов по груше. Его руки задержались на её предплечьях дольше, чем нужно. Она чувствовала тепло его ладоней через тонкую ткань топа. Вдохнула — и внутри что-то дрогнуло. Мурильо развернулась. Они стояли лицом друг к другу. Слишком близко. Она видела, как расширились его зрачки. Как дрогнули губы. Он смотрел на неё, не понимая, что происходит, — и в этот момент она подалася вперёд и поцеловала его. Жадно. Страстно. Почти больно. Губы впились в его губы, язык скользнул внутрь, пальцы вцепились в его мокрую майку у плеч. Она чувствовала, как её грудь прижимается к его груди через тонкие ткани, как соски твердеют от трения, как низ живота наливается тяжестью. Серхио не понял сначала — что, зачем, почему? — но тело отозвалось раньше, чем мозг. Руки обхватили её талию, прижали ближе. Она почувствовала, как он начал твердеть, упираясь в её бедро через ткань шорт. Эрекция налилась мгновенно. Член упёрся в шорты, и он знал, что она это чувствует — её бёдра прижимались к его паху, двигались медленно, дразняще, откровенно. Она терлась о него, продолжая целовать — языком, губами, покусывая. Он оторвался от её губ, тяжело дыша. — Ракель… что происходит? Она смотрела на него в упор. Глаза блестели в полумраке, губы припухли, щёки горели. Её грудь тяжело вздымалась. — Разве ты этого не хочешь? — спросила она. Её голос был хриплым, низким. — Хочу, — выдохнул он. — Но я хочу, чтобы ты была в порядке. — Я буду в порядке, если мы займёмся сексом, — перебила она и снова поцеловала его. Не давая возразить. Он потерял счёт времени. Её руки потянули его майку вверх — он помог, стянул через голову, бросил на пол. Она провела ладонями по его груди, по животу, пальцы задержались на поясе шорт. Он сжал её запястья, посмотрел в глаза — она не отвела взгляд. — Ты уверена? — Да, чёрт возьми, я уверена. Шорты упали вниз. На нём остались боксеры, и она видела, как член напрягает ткань — мокрое пятно у головки, твёрдый ствол, пульсация. Она отвернулась на секунду — и стянула свой топ через голову сама. Под ним ничего не было. Её грудь — небольшая, упругая, с тёмными сосками — была перед ним. Она стояла, не прикрываясь, глядя на него с вызовом. На ней остались только лосины и трусики под ними. Он почувствовал, как воздух вышел из лёгких. — Чёрт, — выдохнул он. — Нравится? — спросила она. Вместо ответа он притянул её к себе, впился губами в её грудь — сначала правую, потом левую. Она выгнулась, вцепившись в его плечи. Язык обводил соски, вбирал, покусывал. Ракель стонала — тихо, сдавленно, кусая губу. — Идём. Потом потянула его к коврику, расстеленному в углу. Толкнула — он сел, не сопротивляясь. Она оседлала его сверху, прижалась всем телом, и поцелуй возобновился — глубже, откровеннее. Её бёдра двигались медленно, трущими движениями, и Маркина чувствовал её влажность даже через ткань трусиков. Через пару минут он перехватил инициативу. Развернул их — она оказалась на спине, коврик под ней, резинка соскочила, и волосы рассыпались по резиновой поверхности. — Сними их, — попросил он, кивая на её лосины. — Сам сними. — Кокетливо отозвалась девушка. Серхио стянул с неё лосины вместе с трусами — одним движением, быстро, даже не раздумывая. Она помогла, приподняв бёдра. Осталась совсем голая перед ним — лобок гладкий, влажный, блестящий в тусклом свете спортзала. Коврик под ней был прохладным, резиновым, пахло спортом и сексом. Он снял с себя боксеры — член освободился, твёрдый, горячий, жаждущий. Раздвинул её колени, опустился на локти. — Ты готова? — спросил он, глядя в её лицо. — Да, — шепнула она. Он взял член и медленно, сантиметр за сантиметром, вошёл в нее. Сначала головка, потом ствол, чувствуя, как она раскрывается ему навстречу, как пульсирует, сжимается. Ракель вскрикнула — не от боли, от полноты ощущений, и он потянулся рукой к её рту, прикрывая. — Тихо, — прошептал он. — Мы одни, — напомнила она, убирая его руку. — Никого нет. И я буду кричать, если хочу. Он улыбнулся. Начал двигаться. Сначала медленно. Потом быстрее. Ритм нарастал — от плавных толчков до жёстких, глубоких вбиваний. Она вцепилась в его плечи, царапала спину, оставляя красные полосы, прикусывала губу почти до крови. Он вжимал её в коврик, чувствуя, как её тело отзывается на каждое его движение — прогибы, всхлипы, дрожь бёдер. В какой-то момент мужчина перевернул её — она оказалась сверху. Села на него, медленно, до конца, и замерла. Её волосы рассыпались по плечам, грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на неё снизу, сжимая её бёдра. — Чёрт возьми, Ракель, только не останавливайся, — попросил он. Она начала двигаться — вверх-вниз, сначала медленно, потом быстрее. Грудь подпрыгивала, соски твёрдые, тёмные. Она запрокинула голову, и он потянулся к её груди, вбирая сосок в рот, посасывая кусая. Она застонала, сжавшись вокруг него. — Я сейчас, — выдохнула она. — Подожди, — остановил он, сжимая её бёдра. Мурильо замерла, чувствуя, как пульсирует вокруг него, как всё тело дрожит на грани. — А теперь, — разрешил он, начиная двигаться снизу. — Давай. Она кончила первой — с тихим криком, который он зацеловал, не давая ему вырваться. Её тело содрогалось, сжималось вокруг него долгими, пульсирующими спазмами. Потом добрался до предела и он, кончая глубоко внутри неё, уронив голову на её плечо, чувствуя, как пульсирует, как заливает её изнутри. Ракель упала на него сверху, пытаясь наладить учащенный пульс. Они лежали на коврике, мокрые, спутанные. Его рука обнимала её талию, её пальцы гладили его затылок. Тишина. Только их дыхание — сбитое, тяжёлое. — Останься со мной сегодня ночью, я не хочу засыпать одна, — прошептала она. — С удовольствием, — ответил он, расплываясь в блаженной улыбке. Он знал, им надо поговорить, надо понять, что с ней происходит, но отложил этот разговор на завтра. Она поцеловала его в висок и прижалась ближе. В спортзале стало прохладно, но рядом с Серхио — тепло. Он чувствовал, как её сердце постепенно успокаивается, и его — тоже. Где-то Альберто объезжал окраины Палермо. Но здесь, в этом доме, об этом никто не думал. --- Палермо. Дом Мартина. Поздний вечер. Мартин открыл дверь ключом, вошёл в прихожую, бесшумно повесил куртку на вешалку. Марселино хотел, чтобы он остался у него, — провожал до такси, обнимал, шептал «оставайся», но аргентинец мягко отстранился: «Не могу. Там двое детей». Марселино рассмеялся, назвал его «папашей», но не настаивал. В доме было тихо. Слишком тихо. Он прошёл на кухню, взял бокал, налил вина — терпкого, тёмного, почти чёрного в полумраке. Достал из холодильника банку с оливками, бросил в миску несколько штук, прихватил салфетку. На первом этаже никого. Свет в гостиной не горел, на кухне — только подсветка фартука. — Странно, — пробормотал он себе под нос. Поднялся на второй этаж. Половицы скрипели под ногами, но он старался ступать тихо — сам не зная зачем. И тут услышал. Из спальни Ракель, которая была ближе всего к лестнице. Дверь была приоткрыта — сантиметров на пять, не больше. Но сквозь щель пробивался мягкий, приглушённый свет — настольная лампа, не более. И звуки. Те звуки, которые нельзя было перепутать с чем-то другим. — Да, пожалуйста, Серхио… Да… Голос девушки — низкий, хриплый, с мольбой и властью одновременно. Не тот голос, которым она зовет на ужин или спорит о помидорах с соседкой на рынке. Другой. Тот, который не для посторонних ушей. — Боже, Ракель… Серхио. Задыхающийся. Словно у него кончается воздух, словно каждое слово вырывают из него силой. — Сильнее, хочу ещё… — Опять Ракель. Мартин замер на площадке лестницы. Бокал в его руке чуть дрогнул, вино качнулось, но не расплескалось. Оливки в миске тихо звякнули — он сжал её крепче. Он мог бы заглянуть в щель. Мог бы увидеть — их тела, спутанные простыни, её волосы на подушке, его спину, изогнутую дугой. Мог бы. Но не стал. Итак ясно, что там происходило. Хитроватая улыбка тронула его губы. Не злая, не насмешливая. Такая, с какой взрослые смотрят на детей, которые наконец-то перестали ссориться и помирились. — Счастливые, — прошептал Беротте, почти беззвучно. Повернулся и пошёл на балкон. Там было тихо. Море шумело внизу, луна серебрила дорожку на воде, и ветер пах солью и чем-то ещё — весной, может быть. Мартин поставил бокал на столик, рядом миску с оливками. Сел в плетёное кресло, откинулся на спинку. Сделал глоток. Закрыл глаза. Из открытого окна веранды через коридор второго этажа всё ещё доносились звуки — приглушённые, но отчётливые. Он не пытался их не слышать. И не пытался подслушивать. Просто сидел и слушал, как два человека, которые так долго не решались, наконец-то перестали бояться. — Ну наконец-то, — тихо сказал он самому себе, и в голосе его не было ни капли иронии. Только усталое, тёплое облегчение. Выпил ещё. Взял оливку. Съел. Где-то внизу, под балконом, шуршали лимонные деревья. В спальне Ракель снова застонала — тихо, протяжно, и голос Серхио ответил ей, шепотом, почти неслышно. Мартин улыбнулся. Покачал головой. — Детский сад, — буркнул он, но в голосе была нежность. Он допил вино, поставил бокал на столик и долго смотрел на море. Луна поднялась выше, и её свет стал холоднее, но в комнатах за его спиной было тепло. Там, где двое наконец-то перестали быть одни. Мартин знал, что завтра — или через неделю — этот мир снова попытается их разлучить. Альберто не сдастся, и тишина Палермо — обманчива. Но сегодня. Сейчас. В эту ночь — они были счастливы. И он не хотел им мешать. --- Мартин сидел в плетёном кресле уже почти час. Вино в бокале закончилось, оливки тоже, но он не двигался. Только смотрел на море, на лунную дорожку, на редкие огни судов на горизонте. В спальне Ракель давно стихло — только тихие голоса, шёпот, иногда смех. Он не вслушивался. Не хотел. Достал телефон из кармана, разблокировал. Нашел контакт «Рыжая», набрал, прикладывая телефон к уху. — Ну, здравствуй, сладкая. — Голос был ленивым, почти мурлыкающим. Он потянулся, хрустнув шеей, и приложил телефон к уху. — Я уже и не ждала звонка, любовь моя. — Алисия говорила ехидно, но в голосе чувствовалась усталость. Она сидела на диване, забравшись с ногами. На тумбочке стоял третий за вечер бокал вина — тёмная вишнёвая жидкость почти испарилась, оставив только розоватые разводы на стекле. Рядом с ней, на пледе, свернулся её рыжий кот — Комиссар. Он тихо мурчал, иногда приоткрывая глаз, чтобы посмотреть на хозяйку. Сьерра налила ещё и сделала большой глоток — не залпом, а так, будто пыталась унять дрожь внутри. Мартин услышал, как бокал звякнул о стеклянную поверхность стола, когда она поставила его обратно. — Прости, был занят. — Он откинулся на спинку, глядя на звёзды. Провёл пальцем по ободку пустого бокала, за которым уже тянулась прозрачная полоска высохшего вина. — Видишь ли, у меня очень бурная личная жизнь. Но сейчас я на балконе, пью вино, смотрю на море. Прекрасный вечер. — Мог бы прямо сказать, что трахался. К чему эти сентименты? — Алисия фыркнула. Потом щёлкнула зажигалкой — аргентинец услышал сухой металлический звук, за которым последовало потрескивание табака. Она затянулась, и в трубке повисла тишина, нарушаемая только её дыханием. — Какая ты грубая, дорогуша. — Он покачал головой, усмехнувшись. — Я честная. — Она выдохнула дым — протяжно, с шумом, будто выпускала его в потолок своей маленькой гостиной. — В Палермо всё тихо? — Да. — Мартин покосился на дверь спальни, за которой возились и перешёптывались. — Никаких пьяных испанских комиссаров не наблюдалось. Только море и звёзды. — Это не значит, что этот сукин сын не там. — Ты опять за своё? — Он взял пустой бокал, покрутил в руках, поставил обратно. — Мартин, я более чем уверена, что он на Сицилии. — Да, да, ты поставила свою киску, сладкая. Я помню. — Его голос стал мягче, почти успокаивающим. — Я тебе сейчас докажу, что мои подозрения не беспочвенны. Его нет в Мадриде. — В её голосе зазвучал металл. Не раздражение — уверенность. Она затушила сигарету, не докурив до конца, — Мартин услышал шипение, потом стук о край пепельницы. — Как ты это выяснила? — Он нахмурился, вглядываясь в темноту за перилами балкона. — Я — коп, ты забыл? — Алисия обиделась — по-настоящему, не наигранно. Потом вздохнула, провела рукой по волосам — он представил, как она откидывает рыжую прядь с лица. — Ладно, объясню. Я не знаю, что происходит, Мартин. Сегодня я полдня провела в участке. Во-первых, я звонила ему домой. В домофон у дома и на стационарный телефон. Тишина. — Дорогая, стационарными телефонами уже никто не пользуется. — Беротте покачал головой, усмехнувшись. — Тем не менее, у него в квартире он подключен. Но не это главное. Во-вторых, я пробила его мобильный. Со вчерашнего вечера ни единого звонка. Последний цифровой след был зафиксирован в трёх километрах от аэропорта Баррахас. А живёт он совершенно в другой стороне. Сейчас телефон выключен, я звонила ему с левого номера. — Она снова отпила вино, и Мартин услышал, как бокал звякнул о стол, когда она поставила его слишком резко. — Мне это всё не нравится. Он молчал, глядя на тёмное небо. Пальцы его барабанили по подлокотнику кресла — нервно, отрывисто. — Думаю, ты драматизируешь. — А ты слишком спокоен, — заявила она. — Что-то случилось? — Ничего. — Он выпрямился, поправил плед на коленях. — Просто тёплый вечер, хорошее вино и никаких новостей. Тебе бы тоже расслабиться. — Расслаблюсь, когда этот ублюдок сядет или сдохнет, — буркнула она. Потом вздохнула, глубоко, устало. — Ладно. Я спать. Если что-то узнаю — позвоню. А ты будь начеку. Не спускай глаз с этой парочки, и… — Она помолчала. — Я знаю, ты снова продолжишь отпираться, что они не у тебя, но может, уже хватит? — Али, детка, выдохни. — Мужчина провёл рукой по лицу, снял невидимую пылинку с колена. — А вообще, тебе бы секс не помешал. — Меня ебёт работа, спасибо. — Но в голосе проскользнула усмешка, почти невесомая. Она почесала кота за ухом — тот заурчал громче. — Береги себя… и их. — Спокойной ночи, сладкая. — Не называй меня больше так, а то я приеду и отрежу свой член, — раздражённо бросила она и сбросила вызов. Мартин улыбнулся. Положил телефон на столик, откинулся на спинку. Где-то в доме, за стеной, послышался сдавленный смех — Ракель, кажется. И басок Серхио, что-то отвечающий. — Всё под контролем, — повторил Мартин шёпотом, но в голосе не было уверенности. Он посмотрел на звёзды. Потом на море. Потом на дверь, за которой они не спали, а он врал. Потому что иногда врать — это единственный способ их защитить. От правды. От того, что сам начинал чувствовать — что-то не так. Он взял пустой бокал, поднёс к губам, будто там ещё осталось вино. — Держитесь, — сказал он темноте. — Пожалуйста. --- Палермо. Дом Мартина. Спальня Ракель. Ночь. Прошло минуты три после последнего оргазма. Они лежали в её постели, переплетённые, мокрые, сбитые. Простыня скомкалась в ногах, одна подушка съехала на пол — никто не хотел её поднимать. Ракель уткнулась носом в плечо Серхио, он обнимал её, пальцами гладил влажную спину, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается. — Чёрт, Ракель. Ты сегодня какая-то особенно ненасытная. — Он усмехнулся, провёл указательным пальцем по её соску — тот тут же затвердел, и она чуть выгнулась, но не отстранилась. — Ты опять недоволен? — Она подняла голову, глядя на него с притворной обидой, но в глазах плясали смешинки. — Нет, я не жалуюсь, — мужчина провёл ладонью по её волосам, откидывая пряди с лица. — Просто немного удивлён. — Наверное, дело в том, что я так давно не получала удовольствия от этого процесса, что теперь отрываюсь по полной. — Она провела пальцем по его ключице, рисуя невидимые узоры. — Но если ты выдохся... — Ракель... — Он напрягся. В голосе проскочила паника, которую он не успел скрыть. — Ты хочешь снова? После секса в спортивном зале они уже дважды сделали это в её постели. Член Серхио, мягко говоря, устал. И он чувствовал каждую мышцу в теле — не от боли, от сладкого изнеможения. — Расслабься, мачо. — Она рассмеялась — тихо, грудью, и он почувствовал вибрацию на своей коже. — Я тоже устала. Маркина выдохнул, благодарно сжимая её талию. — Ты красивая. Ты знаешь это? — Он сказал это негромко, почти шёпотом, глядя в потолок, будто боялся спугнуть момент. Помолчал, провёл большим пальцем по её губе. — Думаю, ты самая красивая женщина из всех, что я встречал. — Серхио, если ты встречал в своей жизни около десяти женщин, я ещё поверю. А так... — Она усмехнулась, пряча смущение, — это больше смахивает на лесть. — Это правда, Ракель. — Он повернулся к ней, опираясь на локоть, глядя в глаза. — Ты прекрасна и душой, и телом. И я... — он запнулся, провёл пальцем по её щеке, убрал прядь волос, прилипшую к виску. — Я понял это уже какое-то время назад. И теперь... — Нет. — Девушка мягко, но твёрдо положила ладонь ему на губы. Отстранилась, приподнялась на локтях, глядя ему в глаза. — Пожалуйста. Не надо. Он опустил взгляд, потом снова поднял. В его глазах читалась боль, которой он не хотел показывать. — Я люблю тебя, Ракель. — Голос был ровным, почти спокойным. — И я не хочу больше скрывать свои чувства. Но мои слова не обязывают тебя ни к чему. Я просто сказал то, о чём ты наверняка сама догадывалась. Мурильо смотрела на него, закусив губу. Пальцы её сжали край простыни. — Я говорила эти слова только двум мужчинам в своей жизни. — Она опустила взгляд, сглотнула. — И один из них причинил мне слишком много боли. Поэтому сейчас... — Сейчас ты со мной. — Он взял её руку, прижал к своей груди, туда, где билось сердце. — И ты в безопасности. И ты не обязана говорить то, в чём не уверена. Хорошо? Она подняла глаза. В них блестели слёзы — не от боли, от облегчения. Ракель кивнула, не в силах вымолвить слово. — Давай лучше спать, — Серхио улыбнулся краешком губ, провёл большим пальцем по её скуле, стирая влажную дорожку. — Уже довольно поздно, и ты, признаться, меня немного вымотала. Она рассмеялась — сквозь комок в горле, сквозь слёзы, но искренне. Потянулась к нему, поцеловала — долго, благодарно, не выпуская его руку из своей. — Спокойной ночи, — прошептала она, касаясь губами его губ. — И спасибо, что ты заботишься о моих чувствах. — Спокойной ночи, Ракель. — Он обнял её, притянул к себе, уткнулся носом в её волосы. — Сладких снов. Она вздохнула, устраиваясь поудобнее, чувствуя, как его руки обвивают её талию, как его дыхание смешивается с её. За окном шумело море, и ей казалось, что впервые за долгое время — оно шумит спокойно. Они уснули, так и не разжав объятий.