Водоворот боли

*Мадрид. Комиссариат. Утро.* Альберто ввалился в общее помещение участка, даже не попытавшись привести себя в порядок. Рубашка, в которой он вчера напивался, была мятой, расстёгнута на две пуговицы, воротник топорщился, нижняя пуговица была застёгнута криво — на одну петлю не туда. Глаза красные, опухшие, под ними — тёмные круги, будто он не спал несколько суток. От него за метр разило перегаром и дешёвым виски — резким, кислым запахом, который перебивал даже запах кофе и дезинфекции, витавший в помещении. Волосы торчали в разные стороны, сальные, нечёсаные, на левом виске — светлый след от подушки, как будто он только что встал с кровати и сразу пошёл сюда. Несколько сотрудников, которые были в помещении, подняли головы. Кто-то тут же опустил глаза в стол. Кто-то замер с чашкой кофе на полпути ко рту, так и не сделав глоток. Лопес, сидевший за своим компьютером, сделал вид, что его это не касается — пальцы забегали по клавиатуре быстрее, чем обычно, хотя на экране был просто пустой документ. Антоньянзас поперхнулся и закашлялся, прикрывая рот, и его кашель в тишине прозвучал как выстрел. Викунья прошёл через комнату, не глядя по сторонам. Его шаги были тяжёлыми, нетвёрдыми — он шёл, слегка раскачиваясь, как корабль в шторм. Но далеко уйти не успел. — Комиссар, — раздался голос сбоку. Он остановился. Повернул голову. Движение получилось резким, почти агрессивным — шея хрустнула. Марио Суарес стоял у стойки с документами — подтянутый, в идеально отглаженной форме, пуговицы блестели, ботинки начищены до зеркального блеска. В участке его не любили — слишком принципиальный, слишком прямой. Но и боялись — потому что он был из тех, кто докладывает не комиссару, а тем, кто выше. Намного выше. — У тебя неважный вид, — сказал Суарес, глядя на Альберто в упор. — Ты в курсе, что от тебя за версту разит? В помещении повисла тишина. Лопес перестал дышать. Антоньянзас замер с открытым ртом. Даже девушка из канцелярии, которая обычно не поднимала глаз от бумаг, уставилась на Суареса с ужасом, прижав папку к груди, как щит. Где-то на заднем плане загудел принтер, и этот звук показался оглушительным. Мужчина медленно повернулся к Марио всем корпусом. Пальцы его сжались в кулаки — побелели костяшки. — Что ты сказал? — голос его был тихим, но в этой тишине слышался звон надорванной струны. Вена на лбу вздулась и пульсировала. — Я сказал, что у тебя неважный вид, — повторил он, не отводя взгляда. — И что от тебя разит перегаром. Сотрудники не должны видеть своего начальника в таком состоянии. Приведи себя в порядок. — Ты… — Альберто шагнул к нему, сжимая кулаки. — Ты, сука… — Комиссар! — Лопес вскочил с места, стул отъехал назад с визгом, но он не решился подойти ближе. Так и застыл, сжимая спинку стула. — Я к тебе обращаюсь как к коллеге, — продолжал Суарес, даже не думая отступать. — Возьми себя в руки. Или хотя бы выпей кофе, прежде чем показываться на людях. Викунья сорвался. Он не помнил, как оказался рядом с офицером. Не помнил, как схватил его за грудки — ткань формы затрещала, пуговица отлетела и покатилась по полу, звеня. Помнил только глухой звук удара — кулак пришёлся Марио в скулу, и тот, не ожидавший такой прыти от пьяного комиссара, пошатнулся, но устоял, вцепившись в край стойки. — Ты… — начал было Суарес, вытирая разбитую губу тыльной стороной ладони — на коже осталась алая полоса, — но договорить не успел. Альберто замахнулся снова. Лопес и Антоньянзас подскочили одновременно. Схватили Альберто за руки — Лопес за правую, Антоньянзас за левую, — оттащили от коллеги, прижали к стене. Комиссар дышал тяжело, хрипло, с присвистом, глаза его блестели нездоровым огнём, зрачки расширены, лицо перекошено от ярости. — Отпустите, — прошипел он, дёргаясь. — Отпустите, я сказал! — Комиссар, тебе нужно успокоиться, — голос Лопеса дрожал, но он держал его крепко, вцепившись в его плечо так, что пальцы едва не хрустнули. — Я напишу рапорт, комиссар, — сказал Суарес, вытирая платком кровь с губы. — Обязательно напишу. У тебя нет права поднимать руку на своих подчиненных, сука. — Пиши, — огрызнулся тот, вырываясь из рук державших его. Локоть заехал Бенито в грудь, тот охнул, но отпустил. — Всем плевать, что ты напишешь. Он поправил рубашку — провёл дрожащей рукой по воротнику, дёрнул ткань, — потом провёл пальцами по волосам, сбитым в колтун, и, не глядя больше на офицера, направился к своему кабинету. Шёл тяжело, волоча ноги. Дверь за ним захлопнулась — так, что звякнуло стекло, а со стены упала рамка с какой-то грамотой. Внутри Альберто стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрел на сейф в углу. Руки тряслись. Он подошёл к сейфу, набрал код — не с первого раза, пальцы скользили по кнопкам, пришлось вытереть пот о брюки и набрать заново. Дверца открылась с мягким щелчком. Он достал пачку денег — несколько тысяч евро, перетянутых резинкой. Резинка была старая, резиновая, пожелтевшая от времени. Потом — поддельный паспорт на имя Карлоса Мендосы. Тёмно-синяя обложка, внутри — его фотография, но имя, фамилия, дата рождения — всё другое. Он сделал его два года назад для одного дела, которое так и не пригодилось. Теперь пригодится. Никто не должен знать, куда он полетит. Ни этот ссыкун Лопес, ни Тамайо, ни даже собственное отражение в зеркале, которое сейчас смотрело на него. Викунья сел за компьютер. Кожаное кресло скрипнуло под его весом. Пальцы всё ещё дрожали, когда он открыл сайт авиакомпании. Вбил: Мадрид — Палермо. Сегодня, вечерний рейс. Двадцать один сорок пять. Есть места. Экран мигнул, запрашивая подтверждение. Он нажал «оплатить». Ввёл данные карты — карты, оформленной на подставное лицо, которую он ни разу не использовал. Билет пришёл на почту, которую он создал специально для таких случаев: длинное название из случайных букв и цифр, никто не догадается. Потом открыл электронное письмо. Начальству. Коротко, сухо: «Беру неоплачиваемый отпуск на одну неделю». Он нажал «отправить», даже не проверив список получателей. Трясущиеся пальцы дважды кликнули по мыши. Письмо ушло. В списке рассылки были все руководители отделов, их заместители и… почему-то Анхель Рубио. Альберто добавил его в рассылку случайно — когда вводил фамилию начальника отдела кадров, Себастьяна Руиса, пальцы дрогнули, и автозаполнение подставило знакомую фамилию. Рубио. Тот самый ссыкун, которого он сослал в архив. Тот, кто вечно путался под ногами. Его фамилия оказалась в списке получателей по ошибке, но комиссар этого уже не видел — он захлопнул ноутбук, сунул паспорт и деньги во внутренний карман куртки, накинул пальто. Через час он покинул комиссариат. --- *Архив на Леганес, 12.* В помещении было тихо — только гудели старые лампы дневного света, то загораясь, то потухая, да где-то за стеной капала вода. Пахло пылью, старой бумагой и плесенью. Анхель Рубио сидел за столом, заваленным папками, и перебирал какие-то старые дела, когда экран компьютера моргнул. Входящее письмо. Он поднял голову, щурясь от яркого света монитора. От: Викунья Альберто. Тема: Неоплачиваемый отпуск. Офицер нахмурился. Он не понимал, почему это письмо пришло ему. Он не начальник отдела, не руководитель. Он просто сидит в архиве, в этом пыльном склепе, куда его сослали за глаза. Он открыл его. Прочитал. «Беру неоплачиваемый отпуск на одну неделю». Рубио перечитал ещё раз. Комиссар уезжает. На неделю. Сейчас, когда его жена всё ещё не найдена, когда он сам вёл это дело, когда рвал и метал — вдруг отпуск? И почему Анхель получил это письмо? Он не знал. Может, ошибка. Может, комиссар просто перепутал фамилии. Но осадок остался. Что-то здесь было не так. Что-то, что он не мог объяснить, но чувствовал каждой клеткой. Рубио закрыл письмо и вернулся к папкам. Но мысли остались. Где-то на задворках сознания зашевелилась тревога. Он не знал, что делать с этой информацией. Пока не знал. --- *Лесопилка, пригород Мадрида. Обед.* Серое февральское небо нависало над ангаром тяжелыми свинцовыми тучами. Ветер гнал по земле сухие листья и мелкий мусор, бросая их в ржавые стены. Внутри пахло опилками, машинным маслом, дешевым табаком и еще чем-то кислым — то ли от старой ветоши, то ли от сырости, которая пробиралась сквозь щели. Заляпанное грязью черное BMW припарковалось прямо у входа. Двигатель затих, и через пару секунд дверь ангара с протяжным скрипом отъехала в сторону. Альберто шагнул внутрь, даже не поздоровавшись. На нем была черная куртка, джинсы, тяжелые ботинки. На поясе под курткой угадывалась кобура — но он пришел не стрелять. Хавьер сидел на перевернутом ящике, прислонившись спиной к стеллажу с инструментами. Потирал шею — после вчерашнего перелета из Мелильи все тело ломило. Спали сидя, башка гудела до сих пор. На коленях у него лежала початая бутылка пива. Майки стоял у стены, прислонившись плечом к ржавому стеллажу. Жевал зубочистку, не глядя на вошедшего. Молчал. В воздухе повисла тишина, нарушаемая только гулом ламп дневного света, которые то загорались ярче, то снова тускнели. Комиссар не стал тянуть. Сунул руку во внутренний карман куртки и вытащил толстую пачку евро, перетянутую резинкой. Резинка была старая, пожелтевшая, еле держалась на толстом слое купюр. Бросил пачку на стол. Та шлепнулась глухо — вес чувствовался. — Остаток за Мелилью, — бросил он коротко. Хави отставил бутылку на пол, взял пачку. Резинку снял, пересчитал — быстро, профессионально, одними пальцами. Кивнул, сунул деньги во внутренний карман куртки. Не потому что не доверял — просто привык пересчитывать всегда. Викунья не обманывал в таких делах, но привычка есть привычка. Майки за его спиной даже не шелохнулся. Альберто достал из другого кармана еще одну стопку — поменьше — и серый паспорт с левым именем. Фотография в паспорте была Майки. Кинул всё это на стол. Паспорт скользнул по деревянной столешнице, остановился у края. Деньги легли рядом. — Лейва, деньги на билет. Паспорт — твой. — Альберто повернулся к Майки. Тот поднял голову, выплюнул зубочистку на пол. — Бери билет до Палермо, на утро, нужен будешь мне на подхвате. Левое имя, не светись. Я сам вылетаю сегодня вечером. А ты… — Он оскалился в сторону наркоторговца. — Хименес, следи за делами тут и будь на связи. Майки шагнул к столу, взял паспорт, полистал. Посмотрел на свою фотографию. Ни слова. Убрал документ во внутренний карман куртки — на правую сторону, где у него всегда лежали важные вещи. Деньги туда же. Кивнул один раз — коротко, без эмоций. Хавьер тоже кивнул и выдохнул, откинулся на спинку стула. — Ну и слава богу. Я самолетов боюсь. Альберто развернулся, и дверь ангара с грохотом захлопнулась за ним. Машина завелась, и через минуту за окном стих звук удаляющегося двигателя. Хименес проводил взглядом выезд, потом повернулся к сообщнику. — Ну че, счастливого пути. Головорез посмотрел на него. Пожал плечами. Пошел к выходу, на ходу доставая паспорт и перечитывая левое имя. --- *Мадрид. Комиссариат Викуньи. После обеда.* Алисия толкнула плечом тяжёлую стеклянную дверь, перехватывая огромную стопку папок — Тамайо всучил ей такую гору, будто она курьер, а не инспектор. Папки закрывали пол-лица, пальцы затекли, одна рука онемела, вторая не дотягивалась до ручки. Она уже собралась плюнуть и поставить всё на пол, когда дверь перед ней поехала в сторону — кто-то придержал с другой стороны. — Сьерра. — Голос знакомый, спокойный. — Давай помогу. Марио Суарес стоял перед ней, протягивая руки. Она не стала отказываться — переложила стопку ему. Он прижал папки к груди, придержал подбородком, чтобы не рассыпались, и шагнул назад, пропуская её внутрь. Алисия проскользнула мимо, поправила ремень сумки, съехавший с плеча. — Спасибо, — бросила она, когда он кое-как опустил папки на ближайший стол. Стол жалобно скрипнул под тяжестью. — Тяжёлые, чёрт возьми. Суарес повернулся к ней, поправляя воротник формы. И она заметила. У него была разбита губа — верхняя, с правой стороны, припухшая, с запёкшейся корочкой. Не свежая, но и не зажившая. Под ней — маленький синяк, фиолетово-синий, только начинающий расползаться к скуле. Рыжая присвистнула. Выгнула бровь, скрестила руки на груди. — Ну, Марио. — Улыбнулась своей фирменной улыбкой — той, от которой у подчинённых подкашивались колени. — Опять подпольные бои? Я думала, ты завязал ещё до полиции. Суарес усмехнулся — и тут же поморщился, осторожно проведя языком по треснувшей губе. Потрогал её пальцем, посмотрел на подушечку — нет, крови нет. Убрал руку. — Лучше бы подпольные бои, — голос звучал ровно, но с горечью. — Там хотя бы знаешь, от кого получаешь. А это… — кивнул на своё лицо, — это мне наш комиссар подарил. Алисия перестала улыбаться. Нахмурилась. Сдвинула брови к переносице, впилась в него взглядом. — Викунья? — Он самый. Она перевела взгляд на папки, потом снова на него. Помолчала секунду. Взяла со стола верхнюю папку, переложила на другую стопку — просто чтобы занять руки. — Кофе, — голос прозвучал сухо, как приказ. В нём не было ни тени просьбы. Требование. Холодное, надменное, как будто она разговаривала с официантом в ресторане, который уже десять минут не подходит к столику. — И рассказывай. Подробно. Суарес кивнул. Ни тени возмущения — он знал, что спорить бесполезно. Провёл рукой по волосам, вздохнул. Повернулся к Лопесу, который сидел за своим столом, уткнувшись в монитор. Клавиатура под его пальцами стучала ровно, но когда мужчина окликнул его, стук прервался. — Хулио, отнеси папки Сьерры за мой стол. Лопес поднял голову, моргнул, потом вскочил — стул отъехал назад с протяжным визгом. Подошёл, забрал стопку, крякнул от тяжести, переложил её на предплечье и понёс, слегка покачиваясь под весом. Алисия проводила его взглядом, потом перевела глаза на Марио. Суарес кивнул ей в сторону коридора и пошёл первым, она — за ним. По коридору, мимо кабинетов с закрытыми дверями, мимо кулера с водой, где стояла чья-то забытая кружка. В зале совещаний было пусто и прохладно. Большой стол из тёмного дерева блестел под лампами дневного света, кожаные кресла стояли ровными рядами. За окнами — серое небо, мелкий дождь стекал по стеклу тонкими струйками. Он прошёл к кофейному автомату в углу — старенькому, с облупившейся панелью и засохшими потёками кофе на поддоне. Наклонился, заглянул в бачок с водой, нажал кнопку. Автомат загудел, закашлялся, чихнул паром и выдал пластиковый стаканчик с дымящимся чёрным кофе. По стенкам стаканчика стекали капли конденсата. Поставил его перед Алисией. Нажал ещё раз — для себя. Взял свой стаканчик, сел напротив, откинулся на спинку. Пододвинул к себе ближе, положил руки на стол. Потёр большим пальцем край стаканчика. Рыжая взяла кофе, подула, сделала глоток. Горячо. Горько. Хорошо. Поставила стаканчик на стол, не отрывая взгляда от Суареса. Положила руки на стол, переплела пальцы. — Рассказывай, — повторила она. Он отхлебнул из своего стаканчика, покрутил его в руках, рассматривая пятна на облупившейся эмали. Поставил на стол, провёл пальцем по краю. — Пришёл сегодня утром. Где-то в начале десятого. Вид — хуже некуда. Рубашка мятая, расстёгнута на две пуговицы, воротник топорщится. Волосы дыбом, немытые, сальные. Глаза красные, опухшие, под ними — круги, как после недельной бессонницы. — Он сделал ещё глоток, поморщился — кофе был горький. — И воняло… ну ты понимаешь. Перегаром за версту. Я даже чихнул, когда он мимо проходил. Сьерра не перебивала. Смотрела на него, чуть прищурившись. Постукивала пальцем по столешнице — раз, два, три. — Я ему говорю: комиссар, ты не в форме. На себя посмотри. Сотрудники не должны видеть начальника в таком состоянии. — Суарес отставил стаканчик, провёл ладонью по лицу — от лба к подбородку. — Он сорвался. Схватил за грудки — я аж назад шагнул, не ожидал. Пальцы у него в мундир вцепились, ткань затрещала. Ударил. В скулу. У меня в глазах потемнело на секунду. Потом хотел ещё раз — но Хулио с Бенито уже подбежали. Схватили за руки, оттащили. — При всех? — При всех. — Офицер снова дотронулся до разбитой губы кончиками пальцев, поморщился. — Лопес потом трясся минут десять. Я его видел — сидел за столом, руки дрожали, на клавиатуру смотреть не мог. Антоньянзас побежал воду пить. А он… он в кабинет ушёл. Дверь за собой захлопнул так, что стекло звякнуло. — И что дальше? — А дальше ничего. Минут сорок там просидел. Я мимо проходил — слышал, как он ходит. Туда-сюда. Туда-сюда. Как зверь в клетке. — Суарес покачал головой. — Вышел в десять. Шапку нахлобучил, пальто накинул, даже не застегнул. И свалил. Даже не посмотрел ни на кого. С тех пор не видели. Алисия нахмурилась. Провела пальцем по краю стаканчика, собирая капли конденсата. Поднесла палец к губам — солёный привкус пластика и кофе. — Больше ничего не было? Ничего странного? — А то, что он свалил посреди дня, — не странно? — Марио усмехнулся. Покачал головой, опустил взгляд в стол. — Комиссар сред бела дня берёт и уходит. И хрен знает куда. — Ты рапорт написал? — Написал. — Суарес откинулся на спинку, сложил руки на груди. Пожал плечами. — Только ты же знаешь, какой толк от рапорта на комиссара. Почитают, покивают головами, скажут «разберёмся». И всё. Забудут через неделю. Рыжуля допила кофе, поставила стаканчик на стол. Звякнуло. Она отодвинула его от себя, вытерла губы тыльной стороной ладони. — Ладно. Спасибо за кофе. И за папки. Она встала, поправила сумку на плече, одёрнула пиджак. Потёрла переносицу — усталость давала о себе знать. — Сьерра, — голос Суареса остановил её у двери. Она обернулась. Он сидел, не вставая, смотрел на неё исподлобья. Пальцы его лежали на столе, неподвижные. — Ты чего-то не договариваешь. — Он прищурился, наклонил голову. — Знаешь что-то? Алисия посмотрела на него. На его разбитую губу, на усталые глаза, на пятна кофе на рубашке. Помолчала. Отвела взгляд в сторону — на окно, за которым моросил дождь. — Нет. — Голос прозвучал глухо. — Просто… херня какая-то. Всё это. — Она взялась за ручку двери, нажала. Дверь открылась с мягким щелчком. — Ладно, бывай, Марио. Не дожидаясь ответа, вышла в коридор. Не оглядываясь. Дверь за ней закрылась сама — гидравлика мягко довела её до косяка. Мужчина остался сидеть, глядя на пустой стаканчик, который она оставила на столе. Потом взял его, выбросил в мусорку под столом и выключил свет, прежде чем выйти. --- *Квартира Альберто.* Викунья вернулся домой, скинул куртку на спинку стула. Прошелся по комнатам — пусто. В спальне на кровати все еще лежала разложенная карта Италии, обведенная кружками. Он свернул ее, сунул в стол. Разложил чемодан на кровати. Бросил туда джинсы, две футболки, теплую кофту — февраль в Палермо не курорт. Запасную куртку. Носки, белье, ванные принадлежности. Всё аккуратно, почти по-военному. На дно чемодана положил свернутый ремень — на тот случай, если придется… нет, лучше не думать. Просто пригодится. И еще одни ботинки. Кобуру с пистолетом он не трогал. Оружие через границу не провезти — даже служебное, даже с ксивой. Слишком большой риск. Он не мог позволить себе прокола. Альберто сел на диван в гостиной, вытащил телефон. Откинулся на спинку, закрыл глаза на секунду. Потом открыл, нашел контакт. Винченцо. Старый знакомый по одному темному делу лет пять назад. Итальянец, который знал нужных людей и никогда не задавал лишних вопросов. Написал коротко: «Нужен ствол в Палермо. Надежный. Где взять?» Ответ пришел не сразу. Комиссар успел выпить стакан воды, закурить — сигарета дрожала в пальцах. Выдохнул дым в потолок, посмотрел на потухший экран. Потом телефон завибрировал. Винченцо скинул адрес: Boccadifalco, район рядом с аэропортом. «Там, за круглую сумму, достанешь почти всё. От мелкого до серьезного. Скажешь, что от меня. Заплатишь наличными. Много». Альберто перечитал сообщение несколько раз, запомнил адрес. Убрал телефон в карман, затушил сигарету в пепельнице. Вытащил из домашнего сейфа несколько пачек евро, спрятал в чемодане между бельем. Закрыл чемодан, щелкнул замками. Потом открыл снова, проверил, всё ли взял. Закрыл. Поставил у двери. В комнате было тихо. Только часы на стене тикали, отсчитывая время до вылета. --- *Мадрид. Бар у полицейского участка. Вечер.* Заведение было маленьким, с низким потолком и тусклым светом, который делал лица мягче, а кожаные диваны — почти уютными. Пахло жареным мясом, дешёвым пивом и чуть-чуть табаком — хотя курить внутри давно запретили, запах въелся в стены за много лет. Из динамиков лилась негромкая музыка — что-то испанское, ритмичное, но не мешающее разговаривать. Алисия толкнула дверь и вошла, стряхивая с плеча капли дождя. В пятницу вечером здесь всегда было людно. Она оглядела зал, привыкая к полумраку, и заметила их в углу. За сдвинутыми столиками разместилась почти вся команда из участка Викуньи. Суарес сидел в центре, откинувшись на спинку дивана, Лопес рядом разливал пиво, Антоньянзас что-то рассказывал, жестикулируя. Луна, секретарша, спокойно поправляла волосы и слушала, подперев голову рукой. Ещё двое — молодые офицеры, парень и девушка, — и на самом краю, прижавшись к стене, Анхель Рубио. В своей неизменной серой куртке и квадратных очках, сжимал бутылку как спасательный круг. Марио заметил её первым — поднял руку, широкий жест, почти театральный, и кивнул на свободное место рядом с собой. — Сьерра, мы здесь. Она направилась к ним, по пути кивая знакомым. Луна подвинулась, освобождая место. Кто-то пододвинул ей нетронутую бутылку пива, кто-то спросил, как прошёл день. Рыжая отмахнулась — обычная рутина, отчёты, бумажки, завтра выходной, слава богу. Она хотела просто расслабиться после тяжелое недели, поэтому сразу же приняла приглашение Марио. Она открыла пиво, сделала глоток. Холодное, чуть горьковатое, расслабляющее. Разговор тёк сам собой. Хулио Лопес жаловался на нового начальника отдела — придирается к мелочам, сил нет. Антоньянзас рассказывал, как его дочь впервые пошла в школу и теперь каждое утро закатывает истерику из-за формы. Луна поделилась, что купила кота и теперь вся квартира в шерсти. Парень, имени которого Алисия так и не запомнила, хвастался новыми колонками в машину — «звук теперь просто космос». Алисия слушала, иногда вставляла короткие фразы, пила пиво и постепенно чувствовала, как напряжение рабочей недели отпускает плечи. Потом разговор свернул на Викунью. Начал Хулио. Он отставил бутылку, облокотился на стол, подался вперёд и повернулся к Рубио, который сидел молча и, казалось, старался не привлекать к себе внимание. — Ты, Анхель, не представляешь, что сегодня утром было. Комиссар пришёл в начале десятого или вроде того. Ну просто зверь, весь на взводе. Глаза красные, от него разило, как из бочки. Суарес ему: комиссар, ты, мол, сегодня не в форме. А Викунья… — А он мне в морду, — спокойно закончил Марио, трогая уже зажившую, но всё ещё заметную ссадину на губе. — Лопес, ты можешь рассказывать без художественных деталей? — Без художественных деталей будет скучно, — усмехнулся Бенито, отхлебнув пива. — Я такого не видел никогда. Он его схватил, раз — и в челюсть. Потом замахнулся снова, ну мы и подскочили. Еле оттащили. Лопес, правда, чуть в штаны потом не наделал. — Ага, реально стрёмно, блять, было. Он был не в адеквате, глаза краснючие… — кивнул Лопес. — Потом он в кабинет ушёл. Минут сорок там просидел. А затем вышел и свалил. Даже не посмотрел ни на кого. С тех пор не видели. Хз знает куда его понесло. В понедельник узнаем. Луна спокойно поправила волосы, не меняя выражения лица. — Последнее время он всегда такой, — равнодушно заметила она, поправляя волосы. — Уже привычное дело. И самое ужасное, ему все сходит с рук. Думаю, ещё чуть чуть и я попрошу перевод в другой комиссариат. — Девушка-офицер понимающе кивнула ей. Рубио слушал, не перебивая, потом поднял бутылку, сделал несколько глотков и, как ни в чём не бывало, произнёс: — Так он взял отпуск по собственному. Наверное, заебался от работы. Не ждите его в понедельник. - Суарес усмехнулся, покачал головой. — Или его так задели мои слова, что он ушёл в загул с виски. Поделом ему. Немного свободы будет. Лопес заржал, хлопнув ладонью по столу. Антоньянзас прыснул, чуть не поперхнувшись пивом. Парень с колонками засмеялся, девушка-офицер прикрыла рот ладонью. Даже Луна улыбнулась краешком губ. Негромко, будто себе. Алисия не смеялась. Она медленно опустила бутылку на стол и перевела взгляд на Анхеля. Холодно. В упор. Тем взглядом, который подчинённые называли «акула чувствует кровь». Никто за столом не смеялся уже — все смотрели на неё. — Рубио. Улыбка сползла с его лица. Он поставил бутылку, выпрямился, пальцы нервно забарабанили по столу. — Откуда простому сотруднику архива известна такая информация? За столом резко стало тихо. Хулио перестал ржать, замер с открытым ртом. Бенито медленно опустил кружку. Секретарша перестала улыбаться, поправила волосы — уже не расслабленно, а нервно. Парень и девушка-офицер переглянулись. Анхель сглотнул, покосился на соседей, но помощи не дождался. — Мне письмо пришло, — сказал он тихо, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Электронное. От комиссара. Наверное, он случайно добавил меня в рассылку. — Случайно, — повторила рыжая. Голос ни на тон не повысился, но от него зал, казалось, стал холоднее. — Да, — Рубио нервно провёл пальцами по горлышку бутылки. — Он начальству писал, небось, а я просто… оказался в списке. Не знаю как. Алисия смотрела на него ещё несколько секунд. Долгих. Тяжёлых. Потом перевела взгляд на свою бутылку — недопитую — и отодвинула её. Поднялась. — Я пойду, — сказала она, не глядя на компанию. — Хорошего вечера. — Сьерра, да ладно, посиди ещё, — начал было Суарес, но она уже взяла сумку, поправила пиджак и пошла к выходу, не оборачиваясь. Лопес проводил её взглядом, открыл рот, закрыл. Антоньянзас почесал затылок. — Чего это с ней? — тихо спросил парень с колонками. Суарес посмотрел на Анхеля. Тот сидел белый, крутил в пальцах пустую бутылку и молчал. — Не знаю, — ответил Марио, — но что-то здесь не так. Дверь бара хлопнула. Алисия вышла на улицу — дождь к тому моменту почти перестал, оставив после себя мокрый асфальт, лужи и запах озона. Она подняла воротник, сунула руки в карманы и быстро зашагала в сторону своего участка. Не домой. Не за пивом. В участок. Ей нужно было подумать. --- *Палермо. Вечер того же дня.* На улице быстро темнело. Небо над морем стало густо-фиолетовым, почти чёрным у горизонта, и только где-то далеко, на линии, где вода встречалась с небом, ещё теплилась тонкая оранжевая полоса — последний отблеск заката. Ветер с моря дул слабый, но влажный, и в воздухе пахло солью, мокрым песком и сыростью, которая всегда поднимается от воды перед наступлением темноты. Где-то вдалеке кричали чайки, но их голоса быстро затихали — они тоже готовились ко сну. Февраль в Палермо не баловал теплом по ночам. Ракель стояла у калитки, ведущей к пляжу. Плитка под ногами была шершавой, морозной, но через подошву тёплых домашних тапок холод почти не чувствовался. Она стояла, чуть ссутулив плечи, и смотрела туда, где море встречалось с небом. Дом остался позади — окна светились тёплым жёлтым светом. Из кухни доносился звон посуды, который постепенно затихал: сначала громыхнула кастрюля, потом звякнула тарелка, потом зашумела вода — Серхио и Мартин хозяйничали после ужина. Девушка выскользнула незаметно, когда мужчины закончили есть. Никто не спросил, куда она идёт. Никто не окликнул. На ней была майка на тонких бретельках — выцветшая, мягкая от множества стирок, — и широкие домашние штаны из тёплого хлопка. Сверху — длинный бежевый кардиган, который она накинула, выходя из дома, но не застегнула. Кардиган сполз с правого плеча, открывая ключицу и тонкую бретельку майки. Она не поправила его. Подумала: «Потом», — и забыла. Ноги — в уютных домашних тапках на тёплой подошве, с потёртым верхом из мягкого флиса. Она не замёрзла, но и не чувствовала себя особенно тепло. Ветер иногда пробирался под кардиган, заставляя её передёргивать плечами, но она не уходила. Ей нравилось это чувство — быть на границе между теплом дома и холодом улицы. Быть одной. Ракель смотрела на море. Волны накатывали одна за другой — тихо, убаюкивающе, ровно. Где-то далеко на горизонте иногда вспыхивал слабый свет проходившего судна — белая точка, которая двигалась, но казалась неподвижной. Она не думала ни о чём конкретном. Мысли текли сами по себе, как вода, сменяя одна другую: утро, его руки, его губы на её лбу — нет, не так, всё не по порядку. Утром она проснулась в его руках. Она помнила, как открыла глаза и почувствовала тепло его ладони на своей талии. Помнила, как он поцеловал её — осторожно, спрашивая взглядом. И она ответила. Она помнила, как её тело откликнулось — не страхом, не оцепенением, а чем-то новым, пугающим и желанным одновременно. Она позволила случиться тому, что случилось. Позволила себе быть с ним. Быть — не значит «не сопротивляться». Быть — значит хотеть. И она хотела. Тогда. Она смотрела в темноту и не пыталась выстроить мысли в логическую цепочку. Просто стояла, дышала влажным воздухом и почему-то думала о том, как сегодня днём, в саду, Мартин смотрел на них с веранды. Как она убедилась, что он отвернулся. Как сама, по своей воле, потянулась к Серхио. Как поцеловала его. Не один раз. Не два. А теперь она стояла здесь, и что-то внутри сжималось при мысли, что он может выйти и подойти к ней. Или не выйти. Или выйти, но не подойти. Она не знала, чего хочет. Она не слышала шагов. Трава у калитки была мягкой, и Маркина подошёл со спины почти бесшумно. Он заметил её через окно, когда вытирал руки полотенцем — белый силуэт у чёрного моря, кардиган, спущенный с одного плеча. Хотел окликнуть, но почему-то не стал. Полотенце повесил на спинку стула, открыл дверь и вышел на улицу. Сделал несколько шагов, стараясь ступать как можно тише. Она стояла к нему спиной, не оборачиваясь. Открытая вечернему ветру, и в свете, падающем из окна дома, он видел линию её шеи, изгиб плеча, тонкую бретельку майки — всё такое хрупкое, незащищённое. Как будто она бросила доспехи здесь, у калитки, вместе с этим кардиганом, который съехал набок. Он наклонился и осторожно, почти невесомо, поцеловал её в открытое плечо. Губы коснулись прохладной кожи, и он почувствовал слабый запах ванили и чего-то ещё — её собственный запах, который он выучил за эти месяцы. Ракель вздрогнула так сильно, будто он её ударил. Не то чтобы от испуга — скорее от неожиданности. Её плечо резко дёрнулось, она обернулась, прижимая ладонь к тому месту, которого коснулись его губы, и дёрнула кардиган, натягивая его на плечо — быстро, почти нервно, прячась. — Прости, — мужчина отступил на шаг, поднимая руки ладонями вперёд, словно показывая, что не вооружён. — Я не хотел тебя пугать. Я просто... — Он запнулся, не зная, что сказать. — Всё нормально, — перебила Мурильо. Голос звучал ровно, но слишком быстро для «нормально». Она выставила ладонь — не прося остановиться, но и не приглашая. Он сделал шаг вперёд. Протянул руку. Хотел обнять, как сегодня утром, когда она сама прижалась к нему и не отпускала. Когда позволила ему быть с собой. Но она покачала головой. Отступила. Её плечи снова начали мелко дрожать — не от холода. Она сжала пальцы на воротнике кардигана, запахиваясь плотнее. — Ракель, что случилось? — Голос у него был тихим, растерянным. Он не понимал. — Всё в порядке, — повторила она. Натянула кардиган ещё выше, почти до горла. — Я просто очень устала. День был длинный. — Я понимаю, но... — Серхио. — Она посмотрела на него. В её глазах не было того тепла, что утром. Не было той смелости, что днём, когда она сама потянулась к нему в саду. Только усталость и что-то ещё, чему он не смог найти названия. — Я хочу помедитировать перед сном, — сказала она тихо. — И лечь пораньше. Тишина повисла между ними. Густая, как туман над морем. Где-то вдалеке снова закричала чайка. — Хорошо, — ответил он через несколько секунд. Опустил руки. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Она обошла его, стараясь не касаться плечом. Он хотел протянуть руку, когда она проходила мимо, но не решился. Дверь дома закрылась за ней, и в комнате на первом этаже зажёгся свет — она прошла к лестнице. Он слышал её шаги. Мягкие, в тапках, но отчётливые в тишине. Потом ничего. Архитектор остался стоять у калитки. Плечи опущены, руки в карманах. Он смотрел туда, куда она смотрела до него, — на чёрную воду и почти исчезнувшую полосу заката. Ветер трепал его волосы, но он не замечал. В ушах всё ещё звучало её: «Я просто очень устала». Утром она проснулась в его руках. Позволила ему остаться. Позволила себе — быть с ним. Днём сама поцеловала его — не один раз. А теперь не дала даже обнять себя — и дрожала от его прикосновения. Он не понимал. Ветер с моря стал холоднее. Он поёжился, поправил воротник свитера — зачем-то, всё равно внутри было тепло, — и пошёл в дом. Не спеша. Остановился на пороге, оглянулся на море. Чёрное, без единого огонька. Мартина на кухне уже не было — только выключенный свет и начищенная раковина. Серхио постоял в коридоре, прислушиваясь. Наверху тишина. Она уже в своей комнате. Может быть, медитирует. Может быть, сидит на кровати, обхватив колени. Может быть, плачет. Он не знал. Он выключил свет на первом этаже и пошёл к себе. Не зажигая лампы, сел на кровать. Снял очки. Положил их на тумбочку. Откинулся на спину и долго смотрел в потолок. Он ничего не понимал. Но чувствовал: что-то пошло не так. И не знал, что с этим делать. --- *Аэропорт Мадрид-Барахас. Вечер.* Альберто приехал в аэропорт за полтора часа до вылета. Не спеша прошел к стойке регистрации, достал поддельный паспорт на имя Лукаса Мендисабаля. Девушка за стойкой посмотрела на фото, на него, на фото, на него — секундная заминка. Он улыбнулся — спокойно, дружелюбно, как ни в чем не бывало. — Добрый вечер. В Палермо, зарегистрирован онлайн, багаж сдавать не нужно. Улыбка сработала. Девушка кивнула, зарегистрировала небольшой чемодан как ручную кладь, распечатала посадочный. Альберто взял талон, сунул в карман. В зоне дьюти-фри купил бутылку виски — ирландского, дорогого. Убрал в сумку. В самолет сел одним из последних. Не любил толпу, не любил, когда кто-то дышал в спину. Место у окна, хвостовая часть — там народу меньше, тише. Рядом пусто. Никто не будет мешать. Викунья пристегнул ремень, откинул голову на спинку кресла. Закрыл глаза. Дыхание ровное, пульс спокойный. Жаль нельзя открыть виски... Стюардесса объявила о начале полета, попросила пристегнуть ремни. Альберто открыл глаза, посмотрел в иллюминатор. За окном уже стемнело, огни аэропорта растянулись длинными оранжевыми нитями. Двигатели взревели. Самолет вырулил на взлетную полосу, замер на секунду, потом рванул вперед — и через минуту оторвался от земли. Комиссар не смотрел в иллюминатор. Он смотрел в спинку чужого кресла — потертую серую ткань, которую никто не замечает. И уже думал о том, как найдет её. Как встанет перед ней и увидит в её глазах тот самый страх, который он так любил. Палермо. Скоро. Огни Мадрида постепенно исчезали за облаками. Где-то впереди была Италия. И тишина, которую он собирался нарушить. --- *Комиссариат Сьерры. Вечер.* Участок Тамайо почти опустел к этому часу. Дежурный на входе — пожилой сержант с газетой в руках — даже не поднял головы, когда она проходила мимо. Из кабинета Мартинеса сочился тусклый свет — тот самый инспектор, который вечно дописывал рапорты в последний момент, сейчас что-то бормотал под нос, наверное, проклинал начальство. Сьерра не стала заходить, не хотелось разговоров. Она прошла в свой кабинет, тихо притворив дверь. Свет включать не стала — хватило монитора. Сумка упала на пол. Кресло привычно скрипнуло под тяжестью тела. На столе, в стакане вместе с ручками и карандашами, дожидался леденец — клубничный, в красной обёртке. Она развернула его, сунула в рот, даже не почувствовав вкуса. Пальцы забегали по клавиатуре. Ввела пароль. Открыла базу аэропорта. Альберто Викунья. Дата рождения. Фамилия, имя — всё точно, по документам. Она вбила запрос и замерла. Леденец перестал крутиться во рту. Пусто. Ни одного билета. Ни на самолёт, ни на поезд, ни на автобус. Ни в Мадриде, ни в Барселоне, ни в Валенсии. Пусто. Сьерра выдохнула. Плечи чуть опустились. Может, и правда в запой ушёл? Может, всё проще, чем кажется? Она откинулась на спинку кресла, покрутила леденец языком. Потом резко выключила компьютер — монитор погас, и кабинет погрузился в темноту, только уличный фонарь пробивался сквозь жалюзи. Встала, подхватила сумку, вышла. Дежурный на входе даже не спросил, куда она. Мартинес всё ещё бормотал что-то в своём кабинете. Рыжая толкнула дверь и оказалась на улице. Ночь. Влажный асфальт, лужи, отражающие жёлтый свет фонарей. Она села в машину, завела двигатель. Положила телефон на панель, нашла контакт. Нажала вызов. Мартин ответил не сразу — на заднем плане слышалось море и тихий звон бокала. — Любовь моя... — Не до нежностей, — сказала Алисия, даже не поздоровавшись. — У меня новости. Не спрашивай откуда, просто слушай. — Слушаю. — Викунья сегодня утром пришёл в участок пьяный, ударил коллегу, устроил скандал. Потом закрылся в кабинете, через час вышел и свалил. Взял отпуск. — Отпуск? — Мартин усмехнулся. — Ну, может, у него нервы сдали. В конце концов, его жена... — Я проверяла базу аэропорта. — Сьерра перебила, не давая ему закончить. — На его имя билетов нет. Ни на самолёт, ни на поезд, ни на автобус. Пусто. — Ну вот видишь, — голос аргентинца стал мягче, почти ленивым. — Никуда он не полетел. Отлеживается в квартире, пьёт виски и смотрит телевизор. Всё в порядке. Рано и поздно он должен был заебаться. — Не говори ерунды, — она сжала руль. — У него может быть второй паспорт. Ты это понимаешь? Он не так просто, сладкий. — Дорогая, — Мартин сделал паузу, и она услышала, как он отхлебнул вина. — У тебя паранойя. Нет никаких доказательств, что он вообще знает, куда они уплыли. Никто не знает. Ну, разве что я. Сьерра промолчала. Она знала эту игру — он никогда не признает, что Серхио и Ракель у него. Ни под каким предлогом. И всё равно бесило. — Я хочу, чтобы ты предупредил Серхио, — сказала она глухо. — Пусть не оставляет её одну. И будьте начеку. От этого ублюдка можно ожидать чего угодно... — Я, конечно, поговорю с Серхио, — лениво отозвался Беротте. — Но уверяю тебя, дорогуша, ты зря паникуешь. — Мартин. — Что? — Когда уже твоя гейская задница поймёт, что Альберто не из тех, кто сдаётся. Если он взял отпуск, значит, он что-то задумал. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — И я готова снова поставить свою киску, что он уже на пути в Палермо. В трубке повисла тишина. Только море. Потом мужчина выдохнул — не усмехнулся, не фыркнул. Просто выдохнул. — Ладно. Если он действительно собрался сюда, мы будем готовы. Он не получит Ракель обратно. — Будь осторожен. Звони если что, я буду готова вылететь, — ответила Сьерра и сбросила вызов. Она откинулась на подголовник, посмотрела на мокрое стекло. Дождь снова начинался — мелкие капли застучали по крыше, размывая жёлтые пятна фонарей. Где-то там, в Палермо, Мартин всё ещё сидел на веранде. Вино стояло нетронутым. Он смотрел не на море — на дом, где спала Ракель. И думал о том, что Алисия, чёрт возьми, возможно, права.