Воробьи в Германии

Срочную поездку в Россию пришлось отложить из-за необдуманных заранее обстоятельств. Во-первых, билеты были распроданы аккурат в день, когда назначалась поездка, поэтому пришлось идти по более длинному пути: через Австрию. Во-вторых, моральная составляющая: НН было сложно адаптироваться к собственным решениям: периодически его таскало к стороне рассудка, говоривший ему передохнуть, сесть на кровать, закрыть глаза и обдумать все изменения, на которые хотелось решиться, но, делая только первые два действия, включалось нелюбимое господином «сердце», заставлявшее подрываться с места и думать только о встрече с по-настоящему близким человеком. В этой битве суждено было выиграть тому самому, которому нет дела до кого-либо, кроме себя, которому мы доверяли самые сокровенные желания и он с превеликим удовольствием исполнял это, а потом рассудку разгребать все сделанные им последствия. О том, как шустро мужчина мог собрать все нужные и ненужные вещи в один чемодан, имея опыт в прохождении почти половины Света, думаю, не стоило. Обычно главными критериями в его сборах являлись пара книг, гигиена, деньги, документы, может быть, что-то из сувениров; ещё повседневная одежда, которую он, казалось, не пытался излишне менять, изредка покупая мелкие побрякушки и аксессуарчики и которые исчезали через неделю-две. Также трудно не заметить, как он ловко складывал всё вышеперечисленное в маленький чемоданчик. Всё у него не было так, как обычно было в России: он не брал ненужной посуды, одежду, чтобы кому-нибудь её передать, продуктов для поездки. Ведь главное, что его тревожило в момент — это деньги. На этот раз все мысли не заострились по приезде в другую страну, мужчина не пошёл в очередной отель, музей, галерею или не дай Боже в церковь. Ни с кем он не разглагольствовал и не планировал общаться, ведь всё самое важное он обдумывал во время поездки на поезде. Вот как это было. Денег он не пожалел на одиночное купе и в полной тишине раскапывал ямы своих воспоминаний. Если вы когда-нибудь искали клад или видели, как кто-то это делает, то знаете, что с шансом один к сотне вы найдёте реально что-нибудь ценное среди тысячи пустых консерв, выкуренных и брошенных трубок с сигарами и осколков, растоптанных незнакомцами, близкими или вами же. Такое копание занимает минимум часы. А всё накопанное мужчина рассказал тому, кто прошёл с ним через каждую занозу и глубокую рану, доверие к которому накоплялось годами и против любви которого НН никогда бы не пошёл — самому себе, конечно. Смотря в окно и видя пейзаж, который совершенно не хочется описывать из-за своей типичности, мужчина начинал рассказ для самого себя. Стоит предупредить, что нередко он будет отвлекаться на «лирические отступления» своих мыслей, потому что он человек обыкновенный, и, в конце концов, каждого из нас кидало во время важного дела, требующего предельного сосредоточения, в уголок разума со смешным анекдотом или насущным вопросом. «После позднего обеда я наведался к Гагину в комнату. Постучав в дверь один раз, послышался его слегка удивленный голос, как если бы я отвлек парня от серьезной работы: «Зайдите позже!»; но опять стукнув по двери и назовя своё имя, он открыл мне, перед этим о что-то грохнувшись и представляясь передо мной в самом взъерошенном виде, который кажется мне милым и по сей день. Стремительно отворяя врата в свою обитель, парнишка тут же подтянул меня, захлопнул дверь, стал держать меня за плечи и смотреть на меня с таким блеском в глазах, каким только блестят звезды на ночном небе. — Н, это очень хорошо, что пришел именно ты, — откровенно говоря, очень непривычно было видеть до сей поры спокойного мальчишку в таком радостном духе. Как я помнил, даже самая счастливая новость раньше удостаивалась простой его улыбки, грустное известие могло подавить его, изредка вынуждая его на слёзы, сейчас же передо мной стоял иной Иван — взволнованный, милый, раскрасневшийся из-за чего-то, одним словом — солнце, которое светило ему на спину во время нашей первой встречи. Также удалось заметить кое-что в его внешности: одежда у него была ничуть не закрытая. Да, имелась рубашка, штаны с лямками и жакет, но все было надето наспех; можно даже предположить, что Иван готовился к дневному сну, однако к чему такой выражение на лице? — видишь ли, у меня есть идея, нет, я её до конца не придумал, он не доработана, но работа уже есть! Точнее это эскиз, маленький, набросочек… Он кидается к своему шкафчику, вытаскивает всякие баночки, скляночки, кисточки, ручечки, пару книжек, чтобы из самого дальнего угла отыскать прямоугольный листок, сложенный в квадратик. Расправив его, Иван с полным пониманием своих действий подходит ко мне и показывает мне нечто весьма такое, что я редко называю приближенным к идеалу: я вместе с ним плечом к плечу, мы невинно держимся за руку и смотрим глазами в землю. Тем не менее, видно, что это была всего лишь идея, потому что на нас нет лиц, и, обыкновенно точно отрисованное Иваном пространство, отсутствовало. — Думаешь, я могу тебе тут чем-то помочь? — начал я, близко рассматривая его лицо, — Я ведь вижу, что ты самостоятельно неплохо справляешься, тебе всего лишь подрисовать вот тут… — Не в том дело. Я хочу срисовать лицо полностью с тебя. Так оно получиться более точным и не придется возиться по памяти. Постараюсь не отнять у тебя много времени, просто стой тут и смотри в пол. Он передвинул меня к месту рядом с кроватью, сам лег на спину, взял карандаш с листом, и звук грифеля о бумагу разнёсся по всей комнате. Сопротивляться замыслам юного гения показалось мне бессмысленно, к тому же весьма сильно хотелось увидеть процесс его работы. Абсолютно сложно трудно будет сказать, что оно меня не завораживало, в частности сам вид и поведение портретиста: напомню, что он все ещё был в практически распахнутой рубашке, почти снятом жакете, а его штаны, возможно, уже спадали с него. Так или иначе, всматриваясь, я невольно отмечал легкий пушок на его груди, которое показывало хоть и его невзрослость, но готовность к нему, выделяющуюся светлым пятнышком шею: для меня оно символизировало уникальность Гагина подо всей прикрытой официальной одеждой — и до сих пор не замеченная мной пушистость его ресниц, ниже заглядывать я посчитал оскорбительным по отношению к нему и себе. С поведением во время рисования та же история: Иван всё время что-то измерял, жмурился, хмурился, делал затем выражение лица такое, будто понял, с какого ракурса рисовать нужный элемент — эти милые его жесты сопровождались периодическими его вскакиваниями и всматривании в какие-то мои мелкие черты (на этом моменте хотелось бы вспомнить те виды на его тело, которые открывались при близости, но, опять же, я человек совестливый). Спустя время, я захотел начать, может, неловкий, но разговор: — От чего ты выглядишь таким взволнованным? — мой голос заставил его вздрогнуть. Он посмотрел на меня одним из тех взглядов, которые кидают, когда отвлекают от по-настоящему завораживающего дела, как если бы их пробудили от увлекательного сна. Но затем, он встрепенулся, как воробей, привел свои мысли в порядок и ответил мне, готовясь к длинной речи: — Ты же знаешь такие моменты, когда тобой овладевает реально интересная идея? Она переворачивает твой взгляд на мир, кружится вокруг тебя, как надоедливая муха. Ты пытаешься просто отлежаться, полагая, что это всего лишь глупый умысел, отвлекаешься на что-нибудь, однако в конце концов просто начинаешь действовать и идти туда, куда она тебя ведёт. Этот эскиз — моя идея, а ты, Н, в ней являешься лицом для меня, потому что я в свою очередь художник, которые реализует идею и выделяет важнейшее лицо. Если продолжать бороться с идеей, в конце концов о ней забываешь, но приходит момент, когда хочется создать что-то такое, что перевернёт мир других людей, однако это что-то упущено, соответственно и желание что-либо делать уходит вместе с ним, — и вернулся к своему рисунку После такой речи я ни чуть не удивился теперь его виду. — Значит, для тебя я главное лицо картины? — короткий кивок, — Но ты ведь нарисован вместе со мной, что насчет тебя? Ответ я смог получить лишь через 15-20 минут, когда юноша точно стал уверен в правильности всех моих черт. Гагин подошёл к зеркалу и подвел меня к себе. Вместе мы смотрели на наши отражения. — Смотри, я могу нарисовать тебя, потому что ты стоишь передо мной, ты передвигаешься, говоришь, но изобразить тебя для меня легко. Тем временем я совсем не могу изобразить себя. Сколько не смотрись в зеркало и отрисовывая каждую деталь, всё мне кажется не таким. Невозможно стоять перед зеркалом и одновременно рисовать! — в копилку его сегодняшних странностей добавляется немаловажная многословность, — Во-первых, я смотрю на себя, запоминаю каждый дюйм лица, затем наклоняюсь к пустому листу и понимаю, что забыл, что рисовать, потом снова смотрю на себя и всё во мне уже меняется напрочь! Там волос не выпирал, тут глаз по-другому отсвечивал, нос смотрел в противоположную сторону, а ты стоишь и мучаешься со всем этим! Ивана стало знатно метать из стороны в сторону во время его. На эти действия я сначала стоял в шоке, но через момент придержал его за плечи и нежно притянул к своему телу, тем самым я заключил юношу в объятья. Сперва он продолжил метаться, потом немного постоял в шоке, и через секунды опустил свою взъерошенную головку мне на плечо. Накрыв ладонью его волосы, я слегка начал их приглаживать, возвращая их в прежнее спокойное положение. — Может, если я тебе помогу, у тебя получиться нарисовать себя? Я могу попридержать тебя в таком виде, в котором ты хочешь себя видеть. И для меня ты всё равно не поменяешься ни под каким ракурсом, — тишина. Под молчанием я понимал его задумчивость. — Постой так какое-нибудь время, — он оторвался от меня, вернулся с листом и карандашом, вернулся в прежнее положение и проговорил, — вот так самое то. Странным ли мне казалась идея Гагина рисовать самого себя, будучи стоявшим в обнимку? Да. Приятно ли это было лично для меня? Безусловно. То, как наша одежда шуршала, когда он принимался менять позу для удобства, его холодное дыхание, слышимое совсем рядом с моим ухом, и очевидно потрясающий запах цветов, который чувствовался, стоило лишь прижаться носом к уголку его растрепанной одежды. После незабываемых минут такого стояния, наши ноги начали затекать, поэтому парень поставил стул, когда мы были вынуждены разъединиться, он на него сел, а меня посадил на колени и попросил продолжать объятия. Ситуация и тем более её вид могли показаться кому-нибудь абсурдными, а было ли нам дело от этого? Вот именно, что не было. — Я закончил! — воскликнул он. Через шею он передал мне лист, который я рассматривал с превеликим вниманием и гордостью: собственное лицо Иван отрисовал, как мне показалось, ещё более детальнее, чем моё. Наши руки он показал сцепившимися в замок, а скромные взгляды бы вот-вот обратились друг на друга. Мне не надо было что-то говорить, вместо этого я сильнее обнял Гагина уже для собственного удовольствия и рискнул поцеловать его шею в качестве награды за труд, естественно легонько дунув. Реакция стоило того: юноша покраснел до кончиков ушей, у него моментом прихватило дыхание и пальцами невольно он провел по моей спине. Смущенные мы сидели достаточно, чтобы мои ноги снова затекли и пришлось лечь на кровать; следом поспешил и Иван. Таким образом мы сидели плечом к плечу, рассматривали изображение и думали о своём. Как вдруг в голову пришла мысль, которую я высказал сразу Гагину: — Ты не думаешь, что кто-то может найти этот рисунок? — со стороны послышался вздох. Юноша выхватил лист и положил в карман рубашки, застегнул её, а для пущей уверенности накинул сверху жакет. К моему сожалению, он лишился вида рассеянного гения-художника, став теперь просто гением-художником. — Никто, даже если захочет, не найдет его, — затем он сделал чувственный жест рукой и слегка сделал голос пафосным, — ведь оно спрятано в моём сердце! — Ах, не ври мне! Сердце находится с другой стороны! — тихо рассмеявшись, напомнил ему я. Нас вывело на хохот. Видимо мы настолько громко веселились, что кто-то решился постучать в дверь. Это была Анна. — Мальчики, что у вас тут происходит? Из-за её спины выходит их отец. — Если вам так надо повеселиться, отправляйтесь на улицу, только не раздражайте гостей, — сделав указательное движение бровью, мужчина двинулся обратно по коридору. Младшая Гагина повторила жест и также вышла с дверного проёма. Сперва мне стало совестно и слегка обидно из-за тона, которым говорил глава семейства, будто мы до этого приносили ему предостаточно проблем и раздражали его своим поведением, но увидев искры новопридуманной шалости в глазах Гагина, стало спокойнее. Быстро мы с ним вышли во двор. Путь наш на этот раз не был импровизированным и случайным, казалось, Иван понимал, куда направляться. Одновременно со звуком наших шагов слышалась весёлая музыка, как будто карнавальная. Естественно, я послушно следовал за ним, пока мы не добрались до местного центра города. И, как я предполагал, здесь происходил не то карнавал, не то какой-то местный праздник. Только в последствии я узнал, что он назывался коммерш. Играли контрабасы, звучали скрипки, подавали голос бойкие флейты. Детишки помладше нас бегали игрались с лодками у берега, взрослые, видимо, студенты, разоделись в какие-то древние национальные одежды: излишне большие сапоги в сочетании с маленькими шапчонками; по-немецки юноши что-то рассказывали, бранились и вроде как кого-то даже ругали. В общем, атмосфера стояла не более чем молодёжная: редко можно было заметить пожилых людей, но и те просто проходили мимо, иногда хмурясь от бранной речи студентов. Но зачем же меня сюда привёл Гагин? — Н, идём за мной! — протянул издалека он. Послушавшись, я побрел за ним, ища в толпе, как в первый день. От воспоминаний потеплело в душе и я тихонько улыбнулся. Мы оказались в эпицентре какого-то танца, кое-как не сбив танцующих. Зрелище было потрясающее: кружились и смеялись пары, кто-то отдельно выходил на середину и в одиночку исполнял какие-то удивительно резкие и деликатные движения под общую похвалу и аплодисменты. И, простите меня за сделанную ранее ошибку, присутствовали даже весёлые старушенции, наслаждавшиеся мероприятием не меньше молодых ребят. Стоило мне отвернуться от Ивана, как тут же я замечаю его танцующим в паре с немкой! Уловив мой поражённый взгляд, он двинулся резче, полностью захватывая партнершу в собственные движения, а меня заставил сотворить месть за оскорбление моих чувств к нему. Выйдя так же, как он, я где-то нашёл беленькую нежную ручку немки и, не всматриваясь в чужое лицо, сосредоточился на танце. «Я, между прочим, тоже обучался движениям, Гагин!» — мысленно говорил я ему взглядом, одновременно выделывая с девушкой простые движения, однако они выглядели достаточно эффектно. Наконец, я добился поднятой брови юноши. Но пришло время менять партнеров, и каждый из нас пытался сделать это максимально быстро, словно мы знали до этого, с кем потом будем в паре. Снова началась наша борьба за лучший танец, и я, идя по старой схеме, проиграл ему с его новоиспеченными, как будто импровизированными приёмами. Но в стороне я оставаться не собирался и поэтому в следующей перемене выкручивался сложными, даже для меня, шагами, однако хвалебные вскрики зрителей того стоили. Но волновали меня не звуки со стороны, а выражение лица Ивана, но я не смог его увидеть из-за положений, в которые приходилось вставать. Так и получается, что сначала делаешь всё ради чьего-то внимания, а пока делаешь, ничего вокруг заметить не можешь. Но вот наступает конец мелодии, я делаю последнее выразительное движение ногами и руками, на секунду позабыв обо всём, и впитываясь в угасающие огоньки музыки. Последняя нота заставляет меня оказаться лицом к лицу к новому партнеру, коим оказывается Гагин. Именно в этот момент всё внутри затрепетало, а в голову, словно молотком, вбивается мысль: «Вот бы станцевать с Иваном…» Смотря в глаза напротив, мысль превращается в желание, желание — в действие, действие — в предложение: — Давай станцуем вместе. — Я думал о том же. К счастью никто не заметил нас в эти секунды, и мы постарались отойти друг от друга, потные и раскрасневшиеся. Через время мы снова сошлись, и взглядом Иван указал на какой-то гору с каким-то домиком далеко от всего этого шума. Одобрительно кивнув, я пошёл за ним. Очутились мы на какой-то особенно вышине: снизу расстилалась река Рейн, впереди открывались виды на те самые зелёные летние поля и холмы; отдалённо слышалась мелодия для очередного парного танца, при чем на этот раза она текла размереннее и нежнее. Как только юноша услышал мой пораженный вздох, то гордо объявил: — Это место Ася нашла. А тут, — он указал на, видимо, пустое жилище, — я думаю в будущем с ней жить. Его мечта умилила меня и, медленно улыбнувшись, я протянул ему руку для запланированного буквально десять минут танца. Сначала не поняв мой жест, смутившись, но затем усмехнувшись после понимания, парень положил свою прохладную ладонь. Мы встали в позу, его грудь сомкнулась с моей, а наши губы практически сошлись в поцелуе, но мы сдерживались, вероятно, как и я, он хотел меня подразнить. Последующие минуты всплывают в памяти теплой розово-желтой дымкой, возможно, из-за погрузившегося в закат неба: золотые облака обхватывали почти всё небо, светло-алый оттенок выглядывал за ними или среди них, как выглядывают морщинки на, казалось бы, молодой коже некоторых дам. Шаги, неторопливые движения руками и ногами, прерывистое дыхание — всё смешалось в восхитительную песню, которую сочиняли мы с Гагиным. Мелодия отзывалась приятными волнами и немало ласкала слух наш, но слова для мы придумывали сами, используя изящность чувств и гармонию мыслей, на этот раз рождавшихся не резко и криво, а равномерно; они перетекали подобно ручью от нашего сердца до разума и обратно. Мы не только слышали и ощущали, мы взаимно видели каждую пылающий отблеск в глазах напротив. Отблеск происходит в момент появления чего-то нового, какой-то идеи, как описывал Иван, не отпуская, пока ты не расскажешь об этом кому-нибудь. Так и мы замечали его, внимали ему, попускали сквозь себя, чтобы потом создать ещё больше отблеска. Иными словами, я ощущал Гагина по-новому, словно он то, что должно мне открыть глаза, что примет меня таким, какой я есть, увидя какую-то идею в моём существовании». Только сейчас НН осознал, как много он упустил, скитаясь десять лет в неизвестном направлении, совершенно позабыв обо всех этих вдохновляющих моментах. Ведь Гагин для него всё это время становился единым целым! Эти понимающие взгляды, успокаивающие речи, и, Боже мой, картины — всё это сделало НН тем, кто он сейчас — чудик, разговаривающий со всеми подряд о давнем прошлом, сын, имеющий налаженные отношения с родителями, человек, когда-то испытавший настоящую пламенную любовь! Кто-то может назвать это простой подростковой влюблённостью, но никто не заикнётся о том, что эта любовь давным-давно позабыта. От понимания масштаба сей ошибки — позабыть фантастического человека — распирало грудь. У мужчины полились слёзы, которые видело только его отражение из окна поезда. Он плакал в последний раз… Нет, не стоит об этом упоминать. Слишком долго он не вспоминал, что происходило дальше: «Двигаясь в восхитительном… Нет, ошеломительном… Головокружительном… Танце, которому нельзя подобрать ни одного точного прилагательного, мы застряли там на долгое время. Для точности, мы остановились только тогда, когда начало темнеть, и прекрасный пейзаж стал угасать. Молча мы отодвинулись от тел друг друга, но руки мы не разрывали. В ту секунду я пожелал сделать первый шаг, так как нас никто не видел, а домик был пустующий, моя рука сжала его, а другая коснулась груди в преддверии поцелуя. Я вот-вот бы коснулся его уст своими, он в свою очередь уже прикрыл глаза и расслабил губы, как вдруг я осмыслил кое-что неожиданное и даже опасное. Обеспокоенно взглянув на Ивана, я испуганно прошептал: — Рисунка нет… Мои слова быстро дошли до него, он отпрянул и начал поспешно проверять каждый кармашек: сначала грудной, на рубашке, потом штанов, полагая, что мог переложить его туда, затем предложил мне проверить свои. Зная, что лист ни при каких обстоятельствах не может оказаться у меня, всё равно пришлось быстро проверить, ведь тогда нам хотелось верить во всё что угодно и молиться удаче. Но она отвернулась от нас. Мы ринулись на площадь, где происходили все наши танцульки и кружения. Многие люди уже разошлись, благодаря чему они облегчили нам задачу и мы мысленно благодарили каждого. Стало слегка пустынно, темно, только слышались пьяные разговоры студентов и изредка чьи-то крики, где-то слева в свою сторону я улавливал чей-то шёпот, как если бы велась очередная сплетня. Нетрезвые смешки, почему-то оставшийся запах духоты усугубляли положение. Разбегаясь туда-сюда, мы искали несчастный лист, в какой-то миг мне хотелось расплакаться от беспомощности. Ведь если кто-то найдёт его, неизвестно, что может случиться. Завидев Гагина с такими же пустыми руками и потерявшими надежду глазами, я подошёл к нему и обнял. Мы стояли на какой-то безлюдной улице и бояться нам было нечего. По крайней мере сейчас. — Н, что если кто-нибудь найдёт листок? А если раскроет его и увидит наши лица? Что могут подумать? Они расскажут моему отцу? — он нервно держал меня за плечи, а на глазах его наворачивались слёзы, — А если не знают меня? Если увидят меня? Ещё хуже, если увидят тебя? — Мы будем надеяться на лучшее, — я пытался говорить успокаивающе, как тогда, под мостом, но в голове моей блуждали те же вопросы и также наворачивались слёзы, которые Иван, очевидно, видел, а от этого ему становилось только хуже. Тут я стал досадовать на самого себя: юноша, которого за всё проведенное время я по праву могу назвать опорой, плакал, и я не мог ничего с этим поделать, а если пытался, то становилось только хуже для нас обоих, — все поговорят и забудут. — Нет, Н, такое не забывают. Это позор. Сущий ад начнётся для меня и моего отца, если хотя бы кто-нибудь узнает об этом. А что будет с Асей? — не долго помолчав, он отвернулся и поджал губы, готовясь сказать что-то тяжёлое, — Нам нельзя будет видеться. — Что? — хоть я и понимал здравый смысл предложенного, но буквально минуты назад, когда мы были на горе, это было бы последнее, о чем я подумал бы. Нет. Я бы даже предположить подобное не смог бы, — Иван, это просто бумага, обычный листок, — первая слеза скатилась по моей щеке, когда я увидел, что юноша не желает идти со мной на зрительный контакт, — Гагин, мы не можем просто взять и не видеться! Я уезжаю всего-то через два дня, я не могу так всё закончить, — он тяжело вздыхает, как бы говоря: «Я могу». — Милый, — произношу снова я после паузы раздумий, громко и четко, — любимый, дорогой, возлюбленный… — на каждое ласковое прозвище он слегка подрагивал губами, не то пытаясь не зарыдать, не то что-то произнести в ответ, — Ни я ни ты ни в чем не виноваты. Люди в праве думать, что хотят, я лишь хочу узнать, что обо мне думаешь ты? Тот поцелуй… Он же не был случайностью, не считаешь ли ты это ошибкой? Но в глазах всё так же блуждал угасающий огонёк. — Ребята! — раздался на всю округу детский голос Асеньки, но тон, с которым она это произнесла, имел печальный характер, — Батюшка вас зовет. Срочно. Опустошенные, скоро мы оказались на пороге дома. Я старался держаться ближе к Ивану, но он всё время старался ходить далее меня. Что же в нём такого переменилось? В гостиной нас ожидали мой отец и хозяин гостиницы. У обоих прискорбное выражение лица, как если бы они готовились сообщить нам что-то трагическое. Молча они повели нас в кабине, где обычно владелец редко бывал по рассказам Гагина. Также в тишине мы сидели там: я, отец, их отец и Иван. Старшие сглотнули, не зная, с чего начать, поэтому хозяин просто достал из-за пазухи тот самый лист, слегка помятый и явно передававшийся из рук в руки. Он оставил его раскрытым перед нами. Атмосфера стояла гнетущая, пугающая. В висках стучало, а слёзы исчезли и осталась на глазах какая-то сухая пленочка. Так страшно мне не было, даже когда на меня гавкала та злая собака в церкви. — Сынок, это ты нарисовал? — холод голоса пронизывал каждую косточку, каждый хрящ моего тела. Представить себе не могу, какого было Гагину. Мальчик боязливо кивнул. — Кто на этом рисунке? — Я и… — очевидно, что он хотел назвать меня, но боялся, — и Н. Повисло тягостное молчание. На этот раз стал спрашивать мой отец: — Почему он изобразил тебя с ним в таком странном положении? В животе скрутило. Вот я услышал напряжение в его тоне, словно он сейчас… Больше всего я боялся, что кто-нибудь из них перейдет на крик. — Как вы нашли этот рисунок? — огромной ошибкой с моей стороны было уклоняться от ответа. — На коммерше кое-кто нашёл его, начал показывать друзьям и поползли сплетни. Потом кто-то передал мяснику, который торгует колбасой рядом с нами. Тот отдал мне… Знаете, что он сказал, когда передавал это? «Не думайте, что ваш сын балуется только воровством. Вот вам загляденье: он занимается мужеложеством!» — последнее слово он особенно выкрикнул, чтобы услышала вся улица, — во взгляде промелькнула ярость. Но взор моего отца и легкое проматывание головы как бы предупреждали: «Не стоит сейчас…» — Господин показал мне и мы решили кое-что… Н, мы уезжаем завтра же. Я не желаю, чтобы ты когда-либо виделся с ним, — его слова пронзили моё сердце не хуже слов Гагина. — Мы до сих пор хотим узнать, почему ты, сын, нарисовал именно такое. — Потому что… Я и Н, — он запнулся, вдыхая воздуха, а затем посмотрел очень внимательно на меня. Тут он бы наконец произнес то, что хотелось давно от него услышать, без страха и сожалений он бы сообщил что… — Он влюбился в меня. Попросил нарисовать нас так, потому что он уезжает через два дня. Я не мог ему отказать, потому что мы друзья…» Рыдания Господина Н стали громче. Теперь он понял, почему забыл обо всём этом. Он хотел этого! Его предали, растоптали его чувства. Все моменты их близости, слова, произнесённые только ради «дружеского» слова, эмоции, которые они переживали вместе — имели просто дружеский тон для Гагина. А поцелуи, объятия, танец, после которого мир Н целиком и полностью изменился, имели, судя по всему, вес перышка, ведь не хотелось думать, что они ничего не значали для Гагина. Комок, называвшийся воробьём, окутался тьмой обиды и досады. Всё время, что он потратил на поиски того самого чувства, которое освободило бы застрявшую в клетке от природы вольную птицу, оказалось потраченным впустую. В этих воспоминаниях не было несправедливости, ведь Гагин не пожелал говорить о связи с человеком, с которым быть неестественно; не должно было быть надежды на полную откровенность со стороны бывшего возлюбленного; нельзя было ожидать как минимум того, что отец на хотя бы толику поймёт чувства Н и примет их. Каждый человек, находившийся тогда в комнате, не виноват сейчас в том, что чувствовал Н сейчас, но почему обида до сих пор, подобно иголке, впивается в сердце? Как уже было сказано, теперь он понял, зачем похоронил то прошлое — чтобы никогда больше не ощущать такой злобы и отчаяния, от которых хотелось выть, рыдать, разрушать всего себя изнутри, чтобы снова годами склеивать себя по кусочкам, но снова спотыкаться на те же грабли. «Отец и хозяин поняли Гагина. Молча кивнув друг другу, они обратили на меня, шокированного и затаившему дыхание, взоры. Батюшка произнес… Я бы хотел сказать, какие примерно эмоции он испытывал, но у меня у самого, казалось, каждая крупинка чувств притупилась, словно насмерть убитая об камень: — Н. Завтра утром я покупаю нам билеты на поезд. Собирайся. Бесстрастный кивок. Я поворачиваюсь к двери, непойми как нахожу комнату и встаю прямо посередине. У меня не так много вещей. Я соберусь быстро. Сложу штаны. Панталоны. Может быть, моя одежда уже высушилась. Она же недавно была грязная. Дожди были. Грязь. Мне незачем их тут оставлять. На месте тех, кто найдёт некоторые мои вещи и узнает владельца, я бы все сжёг. Да, несомненно, их кинут в печь. В озеро. Если повезёт, то в грязь. Ведь всё это принадлежало НН. Человеку отвратительному. Ненавистному аж самому себе. Глупому, некрасивому и… Лишнему Вот вещи собраны. Комната опустилась в полумрак. Да, это же вечер. Осталось только тепло укутаться в одеяло. Забыться во сне. Раздаётся стук в дверь. — Н? — сдержанно спрашивает Гагин. Открываю дверь. Он стоит передо мной. У него самый обычный вид, — Нам надо поговорить. Не пытаюсь проявить и капли обиды, потому что я сам не понимаю, что чувствую. Пропускаю юношу в свою обитель. — Тот поцелуй, — да, он пришёл, чтобы ответить мне на вопрос. Нечего было приходить, Гагин, я уже знал ответ, — я не считаю это ошибкой. Но это и не было сделано мною специально. Танец тоже был очень спонтанной идеей. Поверь мне, я не понимаю своих чувств к тебе… — А я понимал, что я ощущал к тебе. Надеялся, что ты, как я, осознаешь все нами содеянное. Мы взрослели, Гагин. По меньшей мере, я желал так думать. Но ты и я остаёмся все такими же мальчишками, потому что не можем понять ни черта в себе, — моя речь шла гордо и прямо. Не имело смысла скрывать что-либо, — Теперь я осознаю, что это всего лишь горячая симпатия меньше, чем на неделю. Я не чувствую к тебе ничего, раз не могу ничего понять в тебе. Полагаю, ты думаешь также. На нас обоих нет ни грама сожалений о сказанных словах в те минуты. Возможно, мы и вправду могли бы стать единым целым, если бы изначально пошли по правильному пути. В шесть утра мы уехали»…