В гримёрке, что закрыта на ключ

      Хану всегда казалось, что он достаточно взрослый и смелый, чтобы принимать серьёзные решения, что ему достаточно опыта общения с людьми, чтобы выйти на сцену и отработать концерт идеально. Но сегодня явно был не его день.       С самого утра всё шло не по плану: транспорт приехал на сорок минут позже, чем было необходимо, на саундчеке выяснилось, что зал буквально засасывает в себя весь звук, из-за чего приходится сильно напрягать связки, ведь присутствуют «слепые» зоны, куда звук не долетает, зрители приехали гораздо раньше, поэтому охрана буквально запирает двери, однако даже через них слышны крики фанатов, остаётся только молиться на прочность этих дверей, и что рабочие, которые их устанавливали, выполнили свою задачу хорошо.       Группа прилетела в Лос-Анджелес в пять утра по местному времени, поспать в самолёте не удалось, чей-то ребёнок оглушительно плакал все одиннадцать часов, серьёзно, кто берёт настолько маленьких детей в такие длительные поездки? Разница в семнадцать часов сказывалась, если в Лос-Анджелесе было пять утра, то в родном Сеуле доходило уже десять вечера, поэтому усталость сама по себе придавливала к креслу; нельзя передать всю благодарность персоналу отеля, который оформил все необходимые документы очень быстро, поэтому все смогли быстро поесть.       Хан выдыхает, разминая шею, он готов, да, точно готов, на все сто процентов, он не готов. Ведь как только остаётся двадцать минут до концерта, его тело пробивает крупная дрожь, а ноги становятся ватными, пульс разгоняется до предела, и одна рубиново-красная капля падает на пол, желудок болезненно ноет, всё же, на удивление, для взрослого человека яблоко и чёрный кофе — не самая плотная пища. Хан вытирает рукавом чёрного дорогого пиджака кровь, размазывая её по своему лицу, уничтожая всю кропотливую работу визажистов за одну секунду, быстро забегает в туалет, судорожно вытаскивая из маленькой сумки пачку сигарет.       Один вдох приятно-горькой смерти, и всё снова будет хорошо. Пальцы судорожно вытаскивают сигарету, она приятно ложится между двух пальцев, трясущимися руками поджигается её конец, красивые оранжево-красные искры завораживают. Юноша останавливается, посмотрев на себя в зеркало, он невольно ужасается, пара салфеток помогают исправить беспорядок на душе. Маленькая смерть прикладывается к сухим губам, а столь манящий яд проникает в лёгкие вместе с дымом.       Хан прикрывает глаза, так гораздо спокойнее, главное, чтобы стафф его не заметил. Мимолётный звук заставляет болезненно поморщится, иногда всё же надо быть осмотрительнее, когда тайком идёшь курить в туалет, в котором несколько кабинок. Чужие пальцы ловко выхватывают сигарету, тушат её о ближайшую твёрдую поверхность и демонстративно выкидывают в мусор. Хан закатывает глаза, устало выдыхая, мечтая побыстрее сбежать отсюда и больше не видеть это выражение лица человека напротив, но чужой взгляд прибивает к полу намертво.              Пушистые ресницы мягко сдвигаются, как и брови к переносице, лицо собеседника выражает явное недовольство.       — Почему я не удивлён тому, что встретил тебя именно здесь? — интересуется Минхо, приземляя свою руку на плечо младшего ощутимее, чем стоило бы.       — Тебя это всё, — Хан неопределённо размахивает рукой, обводя пространство вокруг, — касается в последнюю очередь. Мне уже не два года, я имею право делать всё, что хочу в рамках закона. — мнимая уверенность медленно, но верно сползает с лица, всё тело выдаёт дикую нервозность.       — Тебя ищет Кристофер, поторопись. После концерта поговорим. — подводит итог Минхо, устремляя свои глаза-стрелы младшему в душу. Тот же, возмущённый и ни капли не успокоившийся, выходит в коридор, где его уже ждёт Крис. Лидер ограничивается лёгким подзатыльником, после которого порывисто обнимает. Времени на разговоры не осталось.       Принимать решение, выйдешь ты на сцену или нет, всегда сложно. Ответственность давит со всех сторон, если ты не выйдешь, то подведёшь фанатов и чуть-чуть коллектив, хотя многие могут спокойно исполнить твои партии, а если ты выйдешь, ты подведёшь команду, ведь не сможешь работать на все сто и будешь трястись в стороне, но хуже всего то, что ты подведёшь себя. У Хана на решение три минуты, и в этот момент он ненавидит всё и всех, в особенности двух хёнов, пронзающих его своими взглядами и этот нелепый костюм, ладно бы его надели на Чана, у которого тело выглядит так, что челюсть немного отвисает, но нет.       Хану такие костюмы не нравятся, хотя фанаты всегда встречают их визгом, Хану кажется, что он недостаточно времени проводит в зале, и его мышцы пресса недостаточно рельефные. Но музыкант принимает решение, концерт они отработают полным составом. Времени отступать нет, впереди только свободное падение в неизвестность.       Кристофер часто говорил Хану, что у того есть поразительный талант находить себе неприятности там, где это, казалось бы, сделать невозможно. Младший на это лишь смеялся, понимая, что всё это не так. Наверное. Всё же доля везения у него есть, не будь её, он бы умер ещё в Малайзии от клыков крокодила. С другой стороны, будь бы его побольше, то Хан не свалился бы в реку в принципе. В общем, парень сам не определился, как он относится к утверждению лидера.       И вот теперь, стоя на сцене, оглушённый толпой и ослеплённый частью иллюминации, он чувствует, что проебался. Голова отказывается работать, есть только паника, душащая, всеобъемлющая паника, которая вязким и липким чувством оседает где-то в груди, от чужих взглядов невозможно скрыться, они жадно изучают каждый оголённый сантиметр кожи, пробираются куда-то под рёбра, дыхания не хватает, на сцене слишком жарко, пот льёт градом, скатываясь на лицо по прилипшей чёлке.       Былой опыт выступлений и извечные тренировки дают о себе знать: вся хореография, все партии доведены до автоматизма, это помогает, когда нервы походят на оголённый провод, а сознание плавно уплывает. Слишком много всего. Слишком жарко и изнурительно душно. Под конец выступления сил не было вообще, Хан падает на колени, ноги уже не держат, пальцы стремительно леденеют, проступает холодный пот, резко темнеет в глазах, тело не слушается владельца, и он летит на твёрдую поверхность сцены, тихо выругавшись.       Хан чувствует чужие сильные руки, крепко сжимающие его, слышит недовольный крик, но сейчас ему без разницы, ему хорошо. Он чувствует себя невероятно спокойно в этом булькающе-тёмном небытии, которым сейчас ему представляется мир, он явно сильно приложился головой, он чувствует, как тёплая кровь стекает по его шее вниз, пачкая идеальной красоты белый топ. Он смертельно устал, и если даже таков его конец, он не будет переживать. Из сладко-томной неги забытья его вырывает чей-то жалобный плач, кто-то скулит и хрипит, это раздражает, слышатся чьи-то убаюкивающие фразы, которые заверяют, что всё будет хорошо.       И парень ощущает предательские горячие слёзы на своих щеках. Это плачет он. Хотелось закрыть уши и не слышать ничего, но руки не двигались, Хан собирает все силы и приоткрывает глаза. Зрение долго не может сфокусироваться, свет режет глаза, он борется с желанием закрыть их, вглядываясь в обеспокоенное лицо Кристофера, который бережно укладывает младшего на кушетку в в гримёрке.       Когда ты публичный человек в Корее, тебе нельзя даже вызвать себе скорую помощь, это может навредить репутации компании и лейбла, поэтому приходится ждать врача, который отправлен от руководства. Чан садится на пол рядом, его внешнее спокойствие напускное, просто чтобы и без того напуганные мемберы не впадали в панику, он позволяет себе только ударить кулаком об красивый лакированный деревянный пол.       С Ханом он знаком слишком долго, они оба были совсем юными, когда впервые встретились, и что-то было в нём такое, что притягивало и заставляло быть рядом, буквально привязывало невидимой нитью. Долгими ночами в студии они строили хрупкие стены хрустального замка их дружбы, с дебютом их отношения стали лишь крепче. Джисон заботился о Чане, поднимал тому настроение, когда тот был подавлен, увлекал беседами о новой анимации или идее, которую хотел бы реализовать, Крис же оберегал, прятал от страхов, лично привозил антидепрессанты, когда младшему это было нужно, выбивал для того дополнительные выходные дни, молча держал за руку во время панической атаки.              Когда-то Чан дал обещание самому себе: защитить это маленькое чудо любой ценой. В Джисоне была детская непосредственность, которая сочеталась с живым разумом и действительно невероятным мышлением, но он быстро вял и гас, погружался в рутину, в тревоги, падал в омуты мыслей, что как черви кишили в его голове, проедая всё счастье. И вот, Крис опять не сдержал своё обещание, не поймал, не заставил остаться за сценой, не смог уберечь. Хотелось кричать, но нельзя, он самый взрослый, опора коллектива, рациональное звено. «Знаешь, Сонни, я так боюсь за тебя, если бы ты только знал. Это моя вина, это я не досмотрел, это я не подоспел вовремя, это я оставил тебя одного на другом конце сцены. Я так боюсь, что с тобой что-то случится, я тебя очень сильно ценю, ты мне дорог, поэтому не смей, понял меня, не смей, слышишь? Не смей навредить себе и не дать мне защитить тебя, сделать так, чтобы следующего такого раза не было!» — тихо говорит Чан куда-то в пол, пока медики окружают музыканта.              В моменты, когда лидер сдаёт свои позиции, младшим помогают Минхо и Чанбин, Феликс старается не смотреть в сторону Хана, ему слишком больно это видеть, слишком уж сильно он привязался к этому человеку-белочке, тот всегда был рядом, помогал пережить трудные дни, заряжал позитивным настроем, а сейчас лежал на скамейке, словно выброшенная на берег рыба, парень утыкается в плечо Хёнджину, который зарывается пальцами в его волосы, нашёптывая что-то успокаивающее. Чанбин успокаивает Кима, который, кажется, готов заплакать прямо сейчас, он был не слишком устойчив к таким неприятным сюрпризам жизни, пусть с Джисоном он общался меньше всех… но всё же, ценил его, как часть коллектива, как коллегу, как товарища. Больше всех переживал Ян, с Ханом они долго были соседями по комнате, даже разбросанные носки не смогли разрушить их связь, поэтому видеть своего хёна в таком состоянии было очень трудно, поэтому Минхо отчаянно обнимал младшего, закрывая развернувшуюся картину.       Врачи выполняют свою работу быстро и без лишних вопросов, дают советы по уходу и транспортировке, приводя Хана в чувства, тот жалобно скулил от боли, Чан молча сжал кисть юноши, когда тому накладывали швы, он слабо сжимал в ответ, словно пытаясь дать обещание, что он всё выдержит, всё вынесет, Джисон потерял много крови, ему необходимо переливание. Первым подрывается Хёнджин, однако его простуда вызывает опасения у врачей, решают перелить кровь Чана, у него первая группа, он универсальный донор, да и Крис действительно так будет чувствовать себя лучше, может даже меньше корить себя. После переливания Кристофер чувствует сильную слабость, но врачи закончили свою работу, поэтому надо выдвигаться в отель: все слишком устали.       Переносить Хана, который от усталости, боли, шока и пережитого стресса стал весьма капризен, было довольно сложно, Чану пришлось заказывать отдельную машину, чтобы доставить Джисона до их временного места жительства, вместе с Ханом в машину сел Минхо, который в голове пожирал себя за то, что не поговорил с младшим перед концертом, Крис сел с остальными мемберами. Ему было тревожно, страх пустил свои щупальца по всему телу, выбивая потерянный вздох, выпивая благоразумие до дна. В этом было что-то животное, пусть Чан и отказывался это признавать, это было реализацией его собственной потребности в заботе о ком-то, но он этого не признает, он не признает и то, что, кажется, этот милый ребёнок уже взрослый, может позаботиться о себе, и то, что сигареты в руках Сонни не закончатся, и то, что младший медленно, но верно приближает свою смерть, несколько раз она буквально схватила его за горло, если бы не Чан, то придушила бы.       Тогда Джисон переживал самый разгар депрессивного эпизода, он нашёл силы подняться с кровати, взять телефон, нажать кнопку экстренного вызова, где единственным контактом был Крис, а потом сделать петлю из шарфа, закрепив тот за полотенцесушитель. Чан был в квартире Хана уже через две минуты, он шёл, чтобы принести очередную упаковку антидепрессантов и покормить друга, когда Крис вбежал в ванную комнату, младший был уже синевато-белого оттенка, он разорвал шарф, обнимая юношу, который лихорадочно вдыхал, ловил ртом воздух и кашлял. Тогда Крис понял, что он может потерять своего маленького Сонни, с тех пор он почти всегда жил с юношей, когда тот снова проваливался в депрессивный эпизод, носил в душ, где помогал ему помыться, чистил ему зубы, кормил детскими пюре в разноцветных мягких упаковках, чтобы и без того достаточно миниатюрный молодой человек совсем не исчез, а ещё обнимал, прижимая сжавшийся комочек слёз и бессилия, чтобы показать, мол, вот он я, рядом, ты не один, тебя не бросят. И Хан всегда был благодарен за эту заботу. Хана хотелось любить, обнимать, защищать, он не был самым младшим, но для всех хёнов стал их ребёнком, за которого чувствовали себя ответственными все.       Дорога, казавшаяся бесконечной, наконец закончилась, Минхо аккуратно вытащил Джисона из машины, тот спал. От парковки до отеля идти было недолго, входили через вход для персонала, чтобы не привлекать внимание. Чан приходит к Минхо сразу, когда тот выходит из лифта на шестой этаж, он аккуратно забирает Хана из рук Ли, одобрительно кивает, выражая благодарность. Номер не слишком большой, но в нём есть всё необходимое: небольшая ванная комната, зеркало, которое удивительным образом покрывает всю стену, маленький коридор, в котором стоят подставки для уличной обуви и шкаф для верхней одежды, а также основная комната с большой кроватью, письменным столом, мини баром, креслами и телевизором, маленький балкончик придаёт номеру уюта, на нём расположились кофейный столик и два стула, а также статуя женщины, указывающей куда-то наверх.       Чану плевать, ему совершенно неинтересны вещи, которые обычно его волнуют. Он опускает Джисона на кровать, аккуратно стягивая с него верхнюю одежду, оставляя только злополучный белый топ, который сейчас окрасился в коричнево-красный оттенок засохшей крови, а также, надевая на Хана домашние шорты, всё же так спать будет удобнее. Джисон расслабляется на мягкой кровати, погружаясь в свой размеренный сон усталого человека, тихо выдыхая, когда его накрывают тяжёлым одеялом, Хану хорошо, он чувствует тепло и заботу, он чувствует, что усталость медленно покидает его тело, погружая глубоко-глубоко в сновидения. Чан устало вздыхает, присаживаясь в кресло напротив кровати, он сам весь в засохших комочках Джисоновой крови, поэтому ему приходится всё же сходить в душ, после чего в общем чате он всем желает спокойной ночи, донося до обеспокоенных мемберов последние новости о состоянии Хана.       Этой ночью он не спит, сколько бы не пытался закрыть глаза, в кресле слишком неудобно, да и страх, что что-то пойдёт не так, не выходит из головы, Крис прислушивается к чужому дыханию, и только под утро, когда небо уже розовеет, смущённое восходящим солнцем, он погружается в тяжёлый беспокойный сон.