В гримёрке, что закрыта на ключ

      В комнате темно, шторы плотно закрыты, чужая невесомая поступь разряжает мёртвую тишину, торжественно воцарившуюся в ней. Пальцы Минхо мягко скользят по волосам Чана, вплетаясь в них. Он будит старшего, заглядывая тому в глаза. Крис вопросительно смотрит на Ли, когда тот показывает вчерашнюю и сегодняшнюю ленту новостей, среди обычных заголовков мелькают знакомые имена с кадрами падения Хана, которые снял кто-то из зрителей.       И Чану от этого всего уже дурно, он слишком устал от проблем, навалившихся неподъёмным грузом на его плечи во время тура. От безысходности хочется выть, но ему сейчас нельзя, он сделает это позже, когда вернётся в Сеул и в очередной раз останется ночью в студии один. Сейчас надо вытерпеть не самый приятный разговор с руководством, разработать план выступлений в следующих городах.       Минхо молча смотрит непроницаемым взглядом, словно пытаясь залезть в голову Чана, понять его, прочитать мысли, но прерывается, когда слышит жалобный стон Хана. Он словно пробирается куда-то внутрь, слишком пугающе глубоко, отпечатываясь в памяти надолго. Оба мужчины подлетают к кровати. Вглядываясь в лицо младшего, тот не выглядит столь бледным, сколь был вчера вечером, но всё же вид его какой-то до ужаса измученный и нездоровый, он словно сделался ещё меньше, сжимаясь в кровати, как маленький птенец зимой.       Минхо чувствует ком в горле, когда пытается спросить у Джисона, чего бы тому сейчас хотелось, тот открывает глаза, в уголках которых скопились хрусталики слёз, его брови в болезненном изломе сводятся к переносице, и это зрелище невыносимо для всех в комнате, оно режет сталью по трепетному сердцу, оставляя глубокие полосы ран, сочащиеся тёплой кровью. Хан прочищает горло, заглядывая в глаза Чану, и хрипло шепчет: «Прости меня, я тебя очень сильно подвёл. Опять. У тебя же будут проблемы из-за меня, да?». И от этих слов хочется рыдать, поэтому Минхо прячет своё лицо за ладонями, отворачиваясь к стене, а Чан лишь замирает, забывая, как дышать.       Он видел Хана разным: счастливым, радостным, сломленным, глубоко погружённым в печаль и капканы собственных мыслей и чувства вины, но каждый раз он не мог заставить себя привыкнуть видеть того таким. Беспомощным, напуганным, бесконечно печальным. И Крис чувствует себя избитым, словно это он сам рассёк себе голову и вывихнул плечо. Он опускается на колени рядом с кроватью, сжимая в своей ладони пальцы младшего, он шепчет что-то успокаивающее, водит большим пальцем по чужой коже, прижимается носом к чужому запястью, вдыхая отголоски запаха вчерашнего парфюма, целуя округлую косточку, выступающую из-под кожи. Всё в этом мире теряет смысл, когда чужие сухие губы опять говорят такие ужасные слова о своём обладателе, и Крис обязательно об этом поговорит с младшим и его психотерапевтом, но позже, когда тот перестанет напоминать избитого и брошенного щенка.       Спустя полчаса в номер приходят все мемберы, которые поднимают Хану настроение, развлекая того разговорами, не позволяя уйти в себя, снова начать расщеплять свою личность на атомы. Феликс и Ян с Сынмином не уходят целый день, пока хёны разбираются с администрацией, решают, как будет дальше проходить их тур. К вечеру принимается сложное решение продолжить тур в составе из шести человек, Хан и Крис остаются в Лос-Анджелесе до момента улучшения состояния младшего. К одиннадцати вечера все уже упаковывают вещи, чтобы отправиться в Окленд. Джисон устало вздохнул, когда попрощался с парнями, что обеспокоенно окидывали его взглядом, прежде чем уйти. Бан устало уронил своё тело в кресло, прикрывая глаза.       — Хён? — тихо позвал Хан, тут же одаренный обеспокоенным взглядом, — Я не позволю тебе опять спать в кресле. Кровать достаточно большая, чтобы мы уместились на ней вдвоём, — Чан только морщится, как от головной боли, отрицая чужое предложение, помещая его в папочку «нонсенс», продолжая активно пролистывать новостную ленту, — пожалуйста, я прошу тебя. Если ты не согласишься, я лягу спать на пол, — Чан на это только выгибает свою бровь, всем своим видом выражая несогласия, но сохраняет молчание, — Хён, пожалуйста! — уже открыто умоляет Джисон.       — Если ты не понял, я не буду так делать, — шипит Чан, отворачиваясь к стене, делая вид, что увлечённо рассматривает картину, на ней маленький мальчик, устало обнимает свои колени, устремив свой взгляд в пустоту, и Крису казалось, что талантливый художник нарисовал именно его, он прикрывает глаза.       Громкий крик висит в воздухе. Сердце старшего пропускает удар. Он подлетает к кровати, всматриваясь в чужое лицо, которое снова выражает страдание, понимает, что к концу тура к психотерапевту будет ходить не только Хан. Младший сжимается от боли, пронзающей тело, и в этот момент он себя ненавидит, слишком слабый, слишком жалкий, слишком ничтожный и ничего не стоящий, он цепляется здоровой рукой за края рубашки лидера, ему хочется сказать так много, но очередной спазм выбивает всё, кроме сдавленных стонов, Джисон тянет за рубашку на себя, и Чан поддаётся, укладываясь рядом, он аккуратно укладывает голову младшего к себе на плечо здоровой стороной, утягивая в тёплые объятья. Хан тихо просит прощения, когда в попытке заглушить себя кусает чужое плечо, впиваясь своими тонкими пальцами в чужое плечо до синяков.       Первые редкие капли падают на землю, в город пришли сезонные муссонные дожди. Джисон всегда представлял дождь в своей голове чем-то особенным, превозносил его в своих глазах, возвышая, как нечто великое. Он любил любой дождь, ему казалось, что он, как тревожное ожидание солнца, что появится из-за линии горизонта. Особенным было всё: воздух становился иным, невесомым и лёгким, теряя перегруженность мегаполисом, наполнялся запахом битвы земли и неба, всё, забытое, невидимое, покинутое оказывалось вблизи, всё было здесь: тишина, трепетание капель, разбивающихся о стёкла, действительность и прошлое.       Дождь воскрешал всё забытое, он предавал смысл воспоминаниям, насыщал безжизненное пространство жизнью, пресыщая сердце и душу, он растворял сознание, открывая новый простор для мысли, душа словно покидала тело, покидала давящие оковы города, отовсюду сквозила свобода, которая окрыляла на мгновения, и эти минуты были дороже всего в этом мире сущего, все мысли вторили природе, отправляясь в безграничный полёт. Слепая ненасытная стихия буйствовала, танцевала свои дикие танцы, оставляя следы на окнах домов, кружила в этом танго несчастных, идущих по улице без зонта, и, наигравшись вдоволь, исчезала, уходила в небытие, оставляя после себя лишь тёмно-синюю тяжёлую тучу, как безмолвную клятву о своём возвращении. Дождь, как камин, сохраняет и защищает тепло, воскрешая его раз за разом, уберегая от порывов ледяного ветра судьбы. Джисон любил писать в дождь, ведь именно тогда вдохновение оставалось с ним до конца ночи, ласково заманивая в свои сети, не отпуская до рассвета. И это самое правильное, что должно произойти в такие моменты. И Хан вжимается в мужчину, что лежит рядом, пытаясь передать безмолвно все свои чувства, всё, что происходит в его голове, чтобы он понял, прочувствовал вместе с ним, окунулся в этот расплескавшийся океан тепла среди холодной ночи.       И Крис словно даже это понимает, оглаживая выпирающие позвонки на чужой спине, вдумчиво всматриваясь в темноту маленького коридора. Чужая горячая кожа покрывается мурашками от прикосновения холодной руки, Джисон чувствует, как свинцовая грусть покидает его тело, а взамен приходит тихое, размеренное, совершенно позабытые им самим спокойствие. И Чан тоже чувствует это, ему вдруг вспоминается детство, когда страшно было высунуть ногу из-под одеяла или открыть окно в комнате с выключенным светом, всегда казалось, что оттуда из мрака смотрит что-то, желающее поглотить, уничтожить, стереть с лица земли, это что-то всегда имело разные образы и очертания, из года в год оно сменяло свой облик, однако неизменно оно погружало в пучину собственного разыгравшегося воображения, отчего просыпаться ночью было совершенно невыносимо, каждую клетку пропитывало чувство трепещущего ужаса, но теперь, когда детские страхи отступили, а их место заняли тревоги и переживания, темнота приобрела другой, иной смысл,определённый облик, наружность, он была символом одиночества.       Не было чувства ужаснее для Криса, чем остаться одному, окружённому мраком и его чарами, лежать бездумно в холодной постели, каждый раз вглядываясь в уже выученные наизусть пятна на потолке; именно в такие моменты жизненно был необходим кто-то рядом, кто подарит своё тепло, даст возможность почувствовать себя настоящим, живым, нужным, кто подарит своё тепло, разгонит этот пунцовый мрак, станет путеводной звездой, что проведёт сквозь сизую тьму, расплывающуюся в комнате и душе, и сейчас, когда капли дождя наигрывали свою мелодию усталым путникам листьям, рассказывая дивные сказки толстым стёклам окон, он знал, что такой человек есть, что он будет рядом, не бросит, а ещё он знал, что хочет стать ближе, слиться воедино и любить, любить бесконечно и трепетно, так, чтобы никто даже и вопрошать не стал о природе существующих чувств.       А ещё у Джисона есть маленький секрет, о котором, впрочем, старшему знать и необязательно. Всё же секреты должны оставаться секретами, особенно, если они и вправду могут многое изменить. Но Хан уверен, что ничто и никогда не сможет выдать его тайну, которую он так бережно хранит, скрывая от лишних глаз. В такие вечера в самом дальнем уголке его души начинает теплиться надежда, и он готов упиваться ей, испить её до дна, прочувствовать каждый миг, секунду этого мгновения. Оба мужчины прикрывают глаза, наслаждаясь минутой спокойствия, когда боль отступает, они переплетают ноги под одеялом, прижимаясь так тесно, как это только возможно, даруя друг другу бесконечное ощущение неги и порывисто-нежного мечтания, которое уносит вперёд.       К утру дождь утихает, всё вокруг вновь безмолвно, только скрип мебели из-за сквозняка, влетевшего в приоткрытое окно, принёсшего утреннюю прохладу и запах мокрой травы и кроны деревьев из ближайшего сквера, два музыканта дарят такое нужное им обоим в это мгновение тепло, укутавшись в тёплое одеяло, и кажется, что не существует в этом мире ничего, что было бы гармоничнее…