В гримёрке, что закрыта на ключ

      Первое, что ощутил Джисон, когда проснулся, было не назойливое жужжание будильника, а теплое приятное чувство удовлетворения. Он выспался. Лучи света переливались на щеке Кристофера. Хан медленно открыл глаза, и на секунду в голове пронеслась привычная паника: «Съемка? Репетиция? Трансфер на концерт?». Но потом сознание прояснилось, и он вспомнил. Отпуск. Мягко поцеловав спящего Чана в лоб, музыкант нехотя потянулся за телефоном, чтобы проверить, нет ли новых уведомлений.       В комнате было спокойно. Тишина была не просто отсутствием звука. Это был плотный, бархатный кокон, в который он был закутан. Ни гула фена собирающегося куда-то Кристофера, ни приглушенных шагов менеджера, ни навязчивого щелчка фотокамеры за стеклом автомобиля. Лишь далекий, убаюкивающий шум воды из фонтанчика за окном и шелест листьев измученного фикуса на балконе.       Джисон потянулся, как кот, чувствуя, как каждый мускул, привыкший к бесконечным танцам, лениво и сладко ноет. Он не стал сразу вскакивать с кровати. Вместо этого, отложив телефон подальше, повалялся еще минут десять, просто глядя в потолок и наблюдая, как солнечные зайчики пляшут на белом потолке. Хан удивился, при всей изысканности квартиры Чанбина, в ней оставались такие удивительно банальные вещи, как белый потолок или пластиковые окна. Хан жадно впитывал свежий воздух. Его комната у Чанбина пахла не дезинфекцией гримерки и не кофе навынос, а свежестью леса, находящегося неподалёку и сладковатым ароматом спелого манго, исходящим от его кожи и кожи Чана, мысленно Джисон добавил в список дел: спросить у Чанбина, что за гель для душа в гостевой ванной. Хан встал босиком на прохладный кафельный пол и подошел к распахнутой двери на балкон. Воздух был влажным, насыщенным запахом цветов из сада и пьянящим. Где-то внизу пели цикады, и этот монотонный звук был самой прекрасной музыкой, которую он слышал за последние месяцы. Джисон, привыкший к существованию в наушниках и к вечной музыке, окружающей его, почувствовал вдруг умиротворение наедине с собой, весь шум подсознания, от которого он бесконечно прятался во всевозможных жанрах и композициях, исчез, будто его и не было. На цыпочках, тихо, почти невесомо он спустился на кухню, удовлетворенно хмыкнув, он достал кружку. Музыкант не стал заваривать себе крепкий эспрессо, как обычно, чтобы взбодриться перед долгим днем. Вместо этого он медленно, почти ритуально, приготовил себе чашку травяного чая, купленного вчера в магазине вместе с маринованным мясом.       Джисон наконец чувствовал себя живым. Никто не ждал его улыбки, никто не требовал идеального ракурса, он стоял в растянутой футболке с логотипом «Нирваны» и трусах посреди кухни, совершенно не опасаясь, что он может быть замечен кем-то. С чашкой в руках он вышел на террасу, прислонился к перилам и закрыл глаза, подставив лицо солнцу. Лучи ласкали его кожу, согревая глубже, чем софиты на сцене. Он чувствовал, как стресс — этот постоянный, привычный спутник — медленно таял, как кубик льда в его горячем чае. Он был сейчас не кумиром миллионов, не одним из идеальных вылизанных образов из журнала. Он был просто Джисоном, ни больше, ни меньше.       В руке завибрировал телефон — единственная ниточка, связывающая его с другим миром. Он посмотрел на экран. В чате с менеджером творилось привычное безумие: десять новых голосовых сообщений и столько же непрочитанных сообщений. Джисон сперва нахмурился, а потом улыбнулся, отправив в ответ смайлик с спящим котиком и поставив телефон на беззвучный режим, положив его на стол экраном вниз. Не сегодня. Сегодня он хочет побыть счастливым вместе с его любимым человеком. Сегодня у него не было других планов. Только он, Чан, его друзья и целый день ничегонеделания. И это было самой большой роскошью, которую он только мог себе представить.       На террасу вышел Хёнджин, он молча встал рядом, держа кружку какого-то улуна из коллекции Чанбина в руке. Воздух на террасе был густым, сладким и ленивым, точно растопленный мед. Лёгкий ветерок обдувал мужчин, ласково пробегаясь по их расслабленным лицам. День медленно рождался в золотом чаду рассвета, окрашивая небо в персиковые и красные тона. Они оба любовались пейзажем, жадно впитывая ощущение свободы, их позы были такими расслабленными, какими никогда не бывали на сцене или на съемочной площадке.       — Ты чего так рано подскочил? — поинтересоваться Хван, вспоминая, как обычно Джисона невозможно разбудить и в более поздние часы.       — Да что-то проснулся и решил один побыть, очень хотелось уединения, — ответил Хан, задумчиво улыбнувшись.       — Мне тогда…— начал говорить Хёнджин, но Джисон не дал ему договорить.       — Останься. Кстати, ты сам чего поднялся?       — Услышал, как кто-то встал и пошел в студию, — ответил Хёнджин, — давай сядем, ещё настоимся позже, — Хан согласно кивнул.       — Думаешь, он там? — тихо спросил Джисон, отрывая взгляд от играющего на дне своей полупустой кружки солнечного зайчика. Его голос, обычно на камеру громкий и очень весёлый, сейчас был мягким и спокойным, он взглянул на собеседника: Хёнджин, растянувшись в плетеном кресле, ловивший последние лучи, медленно повернул голову, солнце золотило его и без того светлые волосы, превращая их в сияющий ореол.       — Кто? — лениво переспросил Хван, ему было слишком тяжело думать. — Чанбин. Как обычно пропал в этой самой студии, слава всему пока без Криса, но как только этот проснётся, за уши их двоих будем из студии вытягивать. Опять пишет что-то.       Хенджин рассмеялся, похлопывая Джисона по плечу, но потом, успокоившись, стал очень серьезным, — Он счастлив. Слышишь? Для него, как и для тебя, как и для Чана, это не работа. Это дыхание. Как для нас с Минхо танец. Признайся, ты и сам бы с удовольствием пошёл туда же. — Джисон кивнул, запустив пальцы в свои темные волосы. Он смотрел на горизонт, где море сливалось с небом в одну пламенеющую линию, невольно его пальцы коснулись места, где совсем недавно лежали швы, сползли ниже, почувствовали размеренное биение сердца там, где до этого сжималась чужая рука.       — Странно. Сидеть здесь, в тишине, и знать, что тебя никто не ищет. Не ждет. Не осуждает твою прическу или то, что ты вот уже час сидишь в одной и той же футболке с дырой на плече, — сказал Джисон, шутливо улыбаясь, сгоняя с себя минутное наваждение.       — Это не дыра, — парировал Хенджин с полностью серьёзно, — это элемент дизайна. Limited edition, — с намеренно сильным корейским акцентом сказал Хван, — В единственном экземпляре, я тебе точно говорю.       Они оба рассмеялись — тихо, искренне, их смех потерялся в щебетании цикад, которые уже начали свой утренний концерт.       — Я серьезно, — продолжил какой-то прерванный разговор Хенджин, все еще улыбаясь. — Иногда мне кажется, что я забыл, каково это. Просто… быть. Без расписания. Без камер, — Джисон перевел на него свой теплый, задумчивый взгляд, согласно кивая.       — Мы сейчас люди. И это так необычно. Просто два друга на террасе: один философствует, а второй… — он потянулся за своим стаканом и с удивлением обнаружил, что он пуст, — …хочет еще чая. Ты хочешь еще чая? — Хенджин согласно кивнул. Джисон лениво поднялся, и его тень, длинная и неуклюжая, легла на тёплое от солнца дерево пола, захотелось на море, почувствовать тепло белого песка своими ногами, но пока это было неввозможно. Он пошел к двери, но на пороге остановился, обернулся. — Эй, Хенджин-а. — Хван удивлённо посмотрел на младшего, —Я рад, что мы здесь, именно так, именно с тобой и другими ребятами.       Он не стал ждать ответа, скрывшись в прохладе дома. Хенджин остался один под наступающим благоуханием утра. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, самой что ни на есть настоящей улыбке. Он снова откинулся на спинку стула, вдохнул полной грудью воздух, пахнущий свободой, и закрыл глаза, слушая, как тихо переговариваются цикады о чем-то своем, непременно очень откровенном.       Джисон налил в свою чашку ещё чая, он задумчиво смотрел на чаинки, плавающие на её дне. Решив больше не наглеть и не заставлять менеджера ждать ответа, он достал телефон и зашёл в их чат. Его расслабленая поза быстро сменилась на напряженную и закрытую. М. Ким 8:02 Джисон, пишу тебе, чтобы сообщить информацию, переданную мне моими знакомыми из полиции, напиши мне. Это важно.

Вы

9:14

Да, прошу прощения, что Вы хотели сказать?

М. Ким 9:17 Пришла новая информация по делу. Человек, напавший на тебя, сегодня найден мёртвым в своей камере предварительного заключения. По последним известным нам данным он совершил самоубийство. Суд продолжится, но ты сам понимаешь, что исход суда уже не будет важен М. Ким 9:21 Джисон? Ты здесь? Я же вижу, что ты читаешь мои сообщения! М. Ким 9:27 Джисон, ответь мне сейчас же!       Джисона трясло, первая дикая, стыдная волна облегчения, диктуемая мыслью о том, что его учителя больше нет, что он в безопасности быстро сменилась гневом, мгновенная вспышка чистой ярости вернула ему панически страх. Этот человек хотел его убить, а теперь он возложил на его плечи бремя своей смерти, он не понесёт наказания, зато у общества точно будут разные мнения. Дыхание Джисона сбилось, его руки дрожали сначала незаметно, а потом стали дрожать ещё сильнее. Рука непроизвольно потянулась к шее, ему казалось, будто петля сдавливала её, будто он вот-вот задохнется. Он чувствовал головокружение, комом в горле застыли не вырвавшиеся из глаз слезы, Хан жадно хватал ртом воздух, однако его все равно не хватало. Обессилевшие ноги заставили его опуститься на пол, но до конца распластаться по нему ему не позволили чужие сильные руки.       С самого утра Чанбина преследовало странное предчувствие: что-то непременно должно было случиться. Утренняя сессия в студии прошла почти удачно, однако чего-то все же не хватало. Со все время отвлекался, какая-то назойливая тревога не покидала его. Выключив все оборудование, он направился на кухню, желая промочить горло. Зайдя на кухню, он увидел Джисона. Тело среагировал инстинктивно, Чанбин подхватил голову и плечи оседающего на пол Хана, чтобы избежать удара, который мог бы для него плохо закончится. Чанбин шумно выдохнул, ощущая едва заметное облегчение, но его тревога никуда не уходила. Он опустился на колени, аккуратно приподнимая голову Джисона, аккуратно укладывая её на свои ноги.       — Все хорошо, я здесь, я рядом, дыши, — успокаивающе говорил он, аккуратно поглаживая волосы младшего, — Ты в безопасности, — Хан лежал, устремив стеклянный взгляд в потолок, он будто был оглушен и не мог вырваться из пелены своего страха, — Сонни, давай дышать вместе со мной, хорошо? Совсем не важно, получится ли у тебя с самого первого раза, давай просто попробуем, хорошо? — получив лёгкое прикрывание глаз в качестве согласия, Чанбин аккуратно раздвинул свои ноги, потянул Джисона чуть наверх, усаживая его, укладывая его затылок на свою грудь, аккуратно приобнимая младшего за плечи, — Давай. Вдох, — пауза, Со внимательно наблюдает за младшим, — и медленный-медленный выдох, — Джисон пытался дышать спокойнее, но у него это до конца не получалось.       Феликс только проснулся, ему хотелось сейчас чая, печенья и тишины, в поисках этого он забрел на кухню. Увидев происходящее, он тут же подлетел к Хану, потом быстро смягчился, чтобы не отвлекать его от дыхания и мягко вложил свою ладонь в ладонь Джисона.              — Ты такой молодец, Сонни, так хорошо дышишь. Давай, вдох на четыре счета… Задержим… И шесть… И выдох, — Чанбин смотрит на Феликса и едва заметно кивает головой.       — Джисон, назови мне пять вещей, которые ты сейчас видишь, — мягко спросил Феликс, едва сжимая ладонь Хана.       — Торшер, — пауза для дыхания, хриплый голос Джисона звучит очень тихо, едва слышно, — стол, — пауза и тихий рваный вдох, — твоё кольцо, браслет Чанбина, стена, — проговаривает медленно Хан, его напряжённые веки едва заметно расслабляются.       — Молодец, а теперь назови четыре вещи, которые ты слышишь, — так же спокойно и аккуратно, как и Феликс, попросил Чанбин, улыбаясь Ли младшему.       Джисон продолжал безукоризненно следовать всем просьбам его друзей, постепенно паника начала отступать. Он сидел молча, оперевшись на Чанбина, сжимая руку Феликса, но, как только он увидел спустившегося из спальни Кристофера, он окончательно отпустил себя и разрыдался. Чанбин аккуратно передал Хана в руки Чана, а сам подошёл к Феликс и аккуратно позвал его с собой.

***

Уборная за кулисами крупного музыкального шоу. До выхода на сцену осталось меньше десяти минут. Воздух гудит от басов музыки, включённой для разогрева перед выходом группы, и криков толпы, которые проникают сквозь стены. Повсюду суета: стилисты делают последние штрихи, менеджеры говорят по рациям, мемберы нервно переминаются с ноги на ногу, обмениваясь ободряющими взглядами и шлепками по плечам. Ли Феликс стоит чуть в стороне, у большого зеркала, окруженного лампочками. Стилистка поправляет прядь его иссиня-черных волос, и он автоматически улыбается и кивает. Со стороны он выглядит как всегда — безупречный идол в ярком, стильном образе. Но это лишь фасад, ему страшно, безумно страшно. Внезапно громкий залп аплодисментов из-за двери заставляет его вздрогнуть. Сердце не просто учащается, оно начинает колотиться о ребра, как птица в клетке. Первый симптом. Он делает глубокий вдох, пытаясь поймать ритм, но выдох не получается. Воздух застревает где-то в груди. Звуки вокруг начинают искажаться. Крики фанатов превращаются в оглушительный белый шум, голос менеджера кажется доносящимся из-под воды. Зрение сужается — он видит только свое отражение в зеркале: слишком бледное лицо под слоем макияжа, огромные испуганные глаза. Он чувствует, как пол уходит из-под ног, и инстинктивно хватается за край стола с гримом. Ладони ледяные и влажные от пота. Внутри все сжимается в тугой, болезненный комок страха. «Я не могу. Я не помню танец. Первую связку. Какой первый шаг? Все смотрят. Тысячи глаз. Они увидят, что я плохой. Что я ошибся. Я подведу их. Я подведу Хёнджина, Чанбина… всех. Я подведу Чана, надо было уйти ещё тогда, после шоу. Дыши. Надо дышать. Почему не получается? Я задыхаюсь. Сейчас упаду. Прямо здесь. Нас всех выставят. Группе конец. Из-за меня. Всему конец.» Он пытается сделать незаметный, глубокий вдох, как учили на тренингах, но его грудная клетка сжата невидимыми тисками. Он начинает мелко и часто дрожать. Это уже не просто нервы — это полная потеря контроля над телом. Это паника. Он отворачивается от зеркала, упираясь руками в стол, делая вид, что поправляет манжеты. Он кусает внутреннюю сторону щеки, пытаясь болью вернуть себя в реальность. Он хочет крикнуть, но не может издать ни звука. Он хочет убежать, но ноги ватные. Он заперт в собственом теле за кулисами рая, в который так мечтал попасть. В этот момент к нему подходит Крис. Лидер замечает не просто волнение, а полную отстраненность и бледность Феликса. Он видит, как тот дрожит, и его собственное игривое выражение лица мгновенно сменяется на серьезное и сосредоточенное. Чан мягко, но уверенно берет Феликса за локоть, отводит его в самый тихий угол уборной, за стойку с костюмами, закрывая его от остальных своим телом. Он не говорит громких слов. Он просто кладет свою теплую ладонь Феликсу на спину, между лопаток, и начинает медленно, ритмично дышать, глядя ему прямо в глаза, заставляя того повторять за собой. —Феликс, — его голос тихий, но твердый, пробивающийся сквозь шум в голове. — Со мной. Все хорошо. Просто дыши. Вдох… и выдох. Я с тобой. Это не мгновенное исцеление. Но это точка опоры. Чей-то голос, который ведет сквозь хаос. Чье-то присутствие, которое напоминает: он не один. Феликс слушается и дышит, выполняет все странные просьбы старшего, называет предметы вокруг себя, что он слышит, что он чувствует тактильно, считает со вдохами и выдохами до двадцати, сжимает руку Чана десять раз, и, наконец, он успокаивается, ощущая, как паника медленно покидает его тело, оставляя место тихому и опустошенному спокойствию. Только тогда он заметил обеспокоенный взгляд Чанбина, направленный в его сторону.

***

      — Я тобой горжусь, ты отлично справился, — сказал Чанбин, аккуратно целуя Феликса в лоб, — ты молодец.       — Спасибо, — сказал Ли младший и грустно улыбнулся, — надеялся, что знания никогда не пригодятся, если честно.       — Ты поступил правильно, ты хороший друг, — Чанбин заглянул в глаза Феликса, в которых промелькнула нотка давней печали, — и даже не пытайся спорить, понял? — Ли лишь покачал головой, но согласился, он не хотел сегодня большего количества серьёзных разговоров, он прекрасно понимал, что случилось что-то такое, что обязательно придётся обсуждать в Круге.

***

Напряжение копилось неделями. Группа была на изматывающем промоушене перед предстоящих камбеком, все — на грани физического и эмоционального истощения. Ли Минхо, перфекционист до кончиков пальцев, все чаще оставался недоволен общей синхронностью в танцах, недоволен собой и недоволен тем, как идёт процесс тренировок. Поздний вечер после изнурительной репетиции. Тренировочный зал пропах потом и усталостью. Члены группы в полусонном состоянии собирали бутылки с водой и полотенца. Минхо, просматривая на планшете запись последнего прогона, резко щелкнул языком: —Опять! Снова не совпадаем на пред-припеве во втором куплете, — его голос прозвучал как хлыст. — Мы должны быть идеальными. Вы что, не видите? Сынмин, ты постоянно опаздываешь на этот поворот всего на долю секунды. Надо чистить. Выглядит неряшливо. Сынмин, уже готовый извиниться и сказать, что постарается, вдруг взорвался. Усталость и месяцы накопленного ощущения, что его усилий никогда не достаточно, перевесили: —А ты уверен, что проблема только во мне? — его голос, обычно мягкий, дрожал от сдерживаемых эмоций. — Может, ты просто ищешь, к кому придраться? Не все могут быть идеальными роботами, как ты, Минхо. Повисла гробовая тишина. Все замерли. Подобной открытой конфронтации между ними еще не было никогда. Ли старший неожиданно даже для самого себя вспыхнул.Для него музыка и танец — это священное искусство, где нет места «почти». —Робот? Это потому, что я работаю, а не ищу оправданий! На нас смотрят тысячи людей! Наша репутация… —Наша репутация? Или твоя? — перебил его Сынмин, делая шаг вперед. — Тебе важно, чтобы твоя группа была идеальной? Или чтобы мы были вместе? Это была пощечина. Минхо побледнел. Он вложил в группу всю душу, и эти слова прозвучали как предательство. —Если ты думаешь, что «быть вместе» — это значит прощать друг другу небрежность, то ты сильно ошибаешься, — прошипел он. Остальные члены стояли в ступоре. Хёнджин и Чан пытались сделать шаг, чтобы вмешаться, но атмосфера была накалена до предела. Казалось, еще одно слово — и дело дойдет до рукоприкладства. Вместо этого Сынмин с силой швырнул свое полотенце на пол, развернулся и молча, быстрыми шагами вышел из зала. Хан и Чанбин бросились за ним. Минхо, осознавая, что повёл себя слишком резко и неподобающе для хена, отвернулся к зеркалу, сжав кулаки. Вечер прошел в тягостном молчании.Группа раскололась на два лагеря, часть мемберов была согласна с Минхо, не согласна с формой донесения, но все же действительно в его словах была доля рациональности, другие посчитали его поведение слишком резким и поддерживали Сынмина, который втайне сгорал от стыда, его не самая твердая самооценка резко пошатнулась, желание участвовать в чем-либо пропало, общение свелось к односложным фразам. Бан Чан, как лидер, чувствовал себя раздавленным. Он видел, как его мечта — сплоченная, как семья, группа — трещит по швам. Простые уговоры «помириться» не работали. Нужно было что-то кардинальное. Ночью он не спал. Он думал о том, что все они — талантливые, сильные, но очень разные личности, запертые в одном пространстве под колоссальным давлением. Им не хватало безопасного пространства. Не для работы, а для разговора. Места, где можно высказать все, без страха быть неправильно понятым, осужденным или проигнорированным. На следующее утро он собрал всех в кружок в той же злополучной танцевальной студии. Лицо у него было серьезным и уставшим, темные круги под глазами просели ещё сильнее, подчеркивая тяжесть бессонной ноч, проведённое в раздумьях: —Садитесь, — сказал он тихо, но так, что никто не посмел ослушаться. — Мы не встанем, пока не выговорим все. Никто не уйдёт. Он установил правила, которые позже станут основой Круга, которые потом повесили на бумажке с забавным барашками внизу листа в общежитии: «Без осуждения. Можно говорить что угодно, какие бы обиды и претензии ни были на душе. Говорит один. Его не перебивают. Никаких «все окей», если это не так. Цель — решение, а не победа в споре. Уважаем чувства всех и даём возможность выплакаться» Сначала все молчали. Потом заговорил Чан. Он говорил о своей боли, о страхе их потерять, о давлении, которое он чувствует. Его искренность разтопила лед. Затем, с трудом, начал говорить Сынмин. Он говорил не о танцах, а о том, как ему не хватает поддержки, что он чувствует себя недостаточно хорошим. Минхо, слушая, понял, что его перфекционизм был воспринят не как забота об общем деле, а как отрицании самой личности Сынмина. Следом заговорил Минхо, он говорил про чувство стыда, съедающее его изнутри, о том, как ему всегда хочется быть самым идеальным, самым хорошим, чтобы заслужить любовь, что все его слова — попытка сделать так, чтобы все было идеально и безупречно, дабы сохранить лицо и популярность группы. Они говорили часами. Плакали, кричали, извинялись. И когда они наконец встали, между ними оставались нерешенные вопросы, но исчезла стена. Они снова видели в друг друге не соперников или источники раздражения, а братьев, которые заблудились, но хотят найти дорогу назад. Так родился Круг. Не как попытка замять проблемы, продиктованная страхом, что кто-то узнает про конфликты внутри группы, а как акт отчаяния и заботы Кристофера, который отказался позволить своей группе развалиться. Он стал их ритуалом спасения, их самым главным инструментом для сохранения не просто группы, а семьи.

***

      В групповом чате мемберов появилось новое сообщения от Чана: «Все сегодня собираются на Круг в чайном домике в три»