прелести медработника или как расслоиться пополам

Ночное дежурство — не новость. Не новостью также является фельдшерский выезд, когда в больнице нехватка персонала, тем более по непробудным ночам. Фельдшером иногда даже страшнее быть, чем хирургом, потому что отвественности будто больше. Именно в момент выезда совершается первое решение о жизни и смерти пострадавшего. Самое первое — самое страшное — самое важное. Особенно когда с поста ночью прибегает приемный, отправляя куда-то в сторону леса с информацией о том, что где-то в глубинке человек пострадал в результате нападения стаи волков. А лес граничит с городом, такой темный и величественный, он мог бы соревноваться по высоте с бетонными джунглями. До него вроде и рукой подать, но ехать обычно целый час. Если поднатужиться, днем через рассасывающиеся перед мигалками скорой помощи пробки можно добраться за сорок минут. Ночью, летя на всех парах, минут за тридцать, но с риском перевернуться на бок, убив пострадавшего, не доехав к нему, и медицинскую машину. Альбедо вообще по специальности хирург, прикрепленный к государственной больнице. Но город, в котором находится это учреждение, такой трущобный, хоть и населенный, отчего-то врачи не остаются тут насовсем, уезжают куда-то в столицу, тут не хватает рук, тут не хватает глаз и ушей, а пациентов такие мощные приливы, будто они между собой все сговорились свалится на голову бедной больничной администрации. За прежнюю зарплату Альбедо иногда заменяет фельдшеров, когда риск потери человека очень велик, потому что либо многие из персонала уже выехали на другой вызов, либо им наверняка не хватит знаний, чтобы спасти пациента. Да, наверное они имели неправильную квалификацию, они наверное купили диплом, но свою слабость признавали. Да, не все были глупы, но все одинаково ценили ум Альбедо среди своей толпы, не перечили ему и слушались. Да, больница функционировала неправильно, но с фельдшером-хирургом смертей становилось меньше, поэтому жаловаться не было смысла. — Пострадавший с другом гулял по лесу, когда на них напала стая волков, — тараторил носатый мужчина, помогая Альбедо загрузить каталку с пострадавшим в машину скорой помощи. У парня нога висела на одной икроножной мышце, даже большая и малая берцовые кости были перекушены пополам. — Кажется, занесена инфекция и заражение крови. Быстро остановить ее поступление. Желательно пережать подвздошный и бедренный сосуды, — Альбедо быстро достает из сумки жгуты, отдает фельдшерам, параллельно подготавливая аппарат ИВЛ. Сейчас все зависит от его указаний, и от нервозности даже в глазах немного темнеет. — Куда закрываете дверь?! Второго парня хотите одного в лесу оставить? Поторапливайтесь. Фельдшеры слушаются, пережимая, впуская, закрывая, отъезжая. Они не смеют перечить, сейчас Альбедо уже придумал все наперед, что сделать, куда и как. Парень без ноги потерял сознание, но в условиях машинной тряски есть риск, что он очнется, и тогда настанет миг болевой агонии, если шок уже сошел. Хирург колит обезбол и анастезию, просит сотрудников дать другу пострадавшего понюхать нашатырь (не брать его с собой было бы сродни убийству), параллельно морает руки чужой кровью и пытается положить оторвавшуюся почти до конца ногу в состоянии покоя, накрывая тело простыней. Он уже слышит слова начальства о том, что он в очередной раз под угрозой увольнения, ибо какому гению могло прийти в голову взять в машину с кровавым пострадавшим гражданское лицо, тем самым нарушив его психику? Но его не уволят, он слишком ценный работник. — Срочно подготовить операционную. Будем ампутировать. Наведите справки на пострадавшего, предоставьте номер телефона родителей! Его друга успокойте и отправляйте домой, — Альбедо так холоден и резок, от его голоса будто бы ночные стены больницы содрогаются. Он отдал приказы окружавшим его фельдшерам, по пути в операционную с каталкой собрал группу с еще одним хирургом и медбратом. Они включают яркую лампу, теперь можно разглядеть внимательнее: пострадавший весь бледный, но живой, у него высокое потоотделение и сильная отдышка. — В пути у него было очень низкое давление. — Риски сепсиса? — Высоки. В пораженных участках начался гной. Волки слюной занесли инфекцию в кровь и мышечные ткани. — Ампутация? — Не вижу шансов на восстановление состояния кровотока. В ином случае мы можем просто занести инфекцию в остальной организм, — Альбедо натягивает полупрозрачные перчатки молниеносно, на автомате поправляет маску на лице, шапочку на волосах. За ним давно замечается какая-то нервозность. Он очень устает на работе, потому что нередко остается на ночную смену, и от ставших частыми ночных звонков еще и не один, а в компании из пяти человек. За чужие жизни бороться тяжело, однако в последнее время отвественность брать становится только легче. Тяжело только физически, мораль постепенно перестает гложить. Альбедо осознает эту легкость человеческой жизни, так много путей убить себя в одно моновение. Вены и артерии разгрызаны, а мышцы, превращенные в кашу, уже чернеют от поступающей инфекции, обломки костей крошатся и остаются на операционном столе. Хирурги не тратят времени на разрез икроножной мышцы, просто колят обезболивающее, надеясь, что пациент не придет в чувства прямо здесь. Некогда размениваться с его организмом лекарствами. Они удаляют всю ногу, потому что половину бедренной кости оставлять неразумно. Медбрат мечется от стола к столу, подавая хирургам то инструменты, то наполненные веществами шприцы. Они вкололи самую обычную дозу лекарств от сепсиса, который в дальнейшем будут лечить уже не они. Они накладывают аккуратный и ровный шов, бинтуют, отправляя спящего пациента отлеживаться в палату. Он остался жив. Альбедо не чувствовал счастья за него, скорее был безразличен, может даже разозлен, что этот глупый парень гулял ночью в лесу, ибо какого хрена? Чего интересного можно было там найти в такое время? Альбедо снимает кровавую маску, не колеблясь кидает в мусорку. Тут уже родителям звонить нужно и спрашивать, что несовершеннолетний человек забыл после полуночи в лесу. Он снимает только одну перчатку из забывчивости, второй придерживая свой телефон и набирая номер матери пациента. За этот час на подростка уже навели справки, архиваторы принесли папку с его делом. — Здравствуйте, вас беспокоит хирург Альбедо Крайдепринц, государственная больница ***. Ваш сын… — его обрывает обеспокоенный голос женщины. — Что с ним?! Он жив? Все в порядке???! — Кажется, она даже не спала. Может быть, мальчик сбежал, а она спохватилась. Хотя не ему судить, все равно он не имеет права лезть в это дело. — Да, с ним все хорошо. Он сейчас спит. Нам позвонил его друг, когда на них напали волки за городом, вашему сыну разгрызли левую ногу. Поскольку туда занеслась серьезная инфекция, обычное удаление которой не понесло бы ничего полезного, мы ампутировали его конечность, — Альбедо серьезен. Придерживая плечом и ухом телефон, он достает из кармана пачку сигарет, только сейчас замечая грязную перчатку на левой руке. Он закуривает под горечные вздохи матери, в конце концов спрашивая: — Так вы приедете? Нужно подписывать бумаги. — Да! Да, я уже в пути, доктор. Он сбрасывает звонок, откладывает телефон, так и не удосужившись снять перчатку с руки. Сегодня весь рабочий день у него болит спина, а после операции еще и руки. Он надеется, что ему хватит сил докурить хотя бы эту сигарету и не отключиться, плюхается в кресло операционной. На столе печется кровь, и хирург ждет не дождется прихода санитарок, потому что эта жидкость уже перед глазами стоит. Он же хирург, видит ее ежедневно. Скоро она станет его женой и обольстительницей. Он делает глубокую и ленивую затяжку, откидывая голову на спинку, и выдыхает. Раньше его ругали за курение в здании после операций, а сейчас, не видя результата своей ругани, успокоились. Все равно уборщицы выветрят все вместе с запахом железа своей хлоркой. — Как думаешь, что пацаны делали в лесу? — спрашивает второй хирург, садясь рядом на корточки и складывая ладони в замок. — Не знаю. Это не мое дело. Мое дело — спасти этого мальчика. Я спас. Разрешать обстоятельства не мне, — Альбедо не звучит заинтересованно. — А вот меня волнует… — задумчиво проговаривает хирург, стукаясь затылком по кафельной стене. — Ну-ка разошлись отсюда! — в операционную влетает санитарка. — Раскурились тут. Вон-вон, — она машет руками, подгоняя сотрудников уходить поскорее. С сигаретой в зубах, кровавым фартуком и целлофановой шапочкой на голове Альбедо вылетает из кабинета, по пути выбрасывая сигарету в мусорку. — Ладно, пошли встречать мать этого волчонка. Кому, кроме нас, объяснять ей произошедшее вместе с операцией? — но вопрос риторический, спрошен у воздуха, Альбедо даже не удосужился проверить, близко ли его коллега. Доходя до регистратуры, он уже снял хирургический фартук и шапочку, остался в белом длинном халате с бейджем, оповещающем всем его имя и профессию. Поправить гнездо в грязных волосах он не успел, а вместе с ними и еще с синяками под глазами был похож на пациента, укравшего врачебный халат. — Здравствуйте, вы мать? — Альбедо подошел к женщине, что-то обеспокоенно тараторя расстерявшейся вахтерше на регистраторском посте. — Да! — женщина смотрит на него умоляюще, оглядывает бейдж, прикрепленный к высокому карману, удостоверяясь, что это тот самый хирург, и в страхе хватается за его плечи, чуть ли на колени не падает. — Умоляю, отведите меня к моему мальчику! — Спокойно, пожалуйста. Если вы меня не отпустите, я упаду на пол вместе с вами, — Альбедо уже чуствовал ужасную тяжесть в ногах и без веса женщины. Так бы он просто не выстоял. — Ой, да, да, извините, — она кивает понимающе, отходит на шаг, но не борется со своей нервозностью, теребя край своей черной водолазки. — Барбара, в какую палату увезли пациента? — хирург улыбается ей слабо, убирает руки в карманы халата. — В сто пятую, Альбедо, — она улыбается в ответ и сразу возвращается к своим бумагам. — Пройдемте, пожалуйста. Только накиньте халат.

***

Женщина не уходила до самого утра. Альбедо с другим хирургом уже успели передать ей все бумаги на подпись, в достоверности которых она не засомневалась ни на секунду, поставила свои инициалы. — Вы же понимаете, что вас привлекут к ответственности, когда мы передадим бумаги в полицию? — интересуется второй хирург, скрещивая руки на груди. В окна уже бьют первые лучи рассветного оранжевого солнца, они тянутся молочными ручьями по бежевой плитке коридора и светят в лицо. Альбедо в их диалоге не участвует, он просто ждет, когда пациент проснется, чтобы поинтересоваться самочувствием, оповестить об ампутации и вынести окончательный вердикт. — Может лучше не надо в полицию?.. Я даже не подозревала, что он сбежал… — Когда вам позвонили, вы не спали. Вы действительно не думали звонить в полицию, раз хотите обойтись без нее? Вы ожидали, что он просто сам придет? — Н-нет… то есть, да… но я — — Дот, это уже непрофессионально. Предупреждать и угрожать не в нашей специальности, сбавь обороты. Мы просто передадим информацию в место выше. Нас никто не спрашивает «можно, не можно?». Альбедо не мог не вклиниться после таких слов второго хирурга. Это действительно непрофессионально. Тем более, если женщина настучит на Дотторе и него за компанию, после остального содеянного Альбедо точно выпрут с работы. Противодействие больничному уставу, когда они вывезли друга пострадавшего из леса, очередной раз курения в здании, так еще и угрозы, в которых он просто молчал… — Ох, как же так… — женщина судорожно вздыхает, не прекращая перебирать низ своей водолазки. Альбедо ожидающе смотрит через затемненное стекло в палату, в котором предусмотрительно одернул шторы, чтобы видеть, когда парень проснется. Иногда поглядывает на кровавые разводы на своих ладонях, потому что так и не помыл нормально руки. Вот пострадавший зашевелился, и Альбедо встал быстрее всех. — Идемте, мальчик уже очнулся. — Ох, сынок!.. Как же ты так? Как себя чувствуешь? Я так испереживалась, — женщина подлетает к койке и робко усаживается на ее самый край. Смотрит на сына измотанно и устало. — Я?.. — парень смотрит на Альбедо непонимающе, осматривает палату. — Вроде нормально… — Итэр, только не пугайся, но нам пришлось ампутировать твою ногу. Из-за инфекции, которую тебе занесли звери через свою слюну, твои мышечные и кожные ткани спасти не удалось. Честно, я бы потратил лишние пять часов, чтобы аккуратно сшить твои мышцы, но это было безнадежно. Похоже, твой друг позвонил не сразу, поэтому успел поразиться довольно большой участок ноги. Хоть это и было слишком прямолинейно, но нужды в мягком подходе Альбедо не видел. Он бы действительно сшивал ткани лишние пять часов, но точно не потратил бы ни минуты на лишние слова. Да и пациент обязан знать причины ампутации. Парень застыл в полном шоке, как будто был парализован во мгновение, и хирург не стал доле задерживаться в этой палате. Если при пробуждении у него все хорошо, то то, что будет после того, как пройдет действие обезболивающего, уже не на его совести. За ним прикрепят лечащего врача, который и будет за это ответственный

***

— Ты очень подставился. Ты хоть понимаешь, что на нас теперь легко напишут заявление? — Да, да, я знаю, Мико, — Альбедо чувствует себя обиженным этой несправедливостью. — Но неужели я должен был оставить парня там? Либо ждать, когда за ним приедут, теряя время, чтобы пациент умер на операционном столе? Оставлять с ним бедного фельдшера, чтобы их обоих сожрали волки? Это все было чревато чьей-то смертью. Я выбрал вариант, подставляя под удар репутацию, но хотя бы не людскую жизнь. Женщина устало вздыхает, закрывая лицо руками. Только пришла на работу, а уже какие-то разборки. — Ладно, Альбедо, милый, к тебе претензий никаких. Как-нибудь разберемся… — Я сегодня не иду на дневную смену. — Странно, а раньше ты тянулся только на них, потому что вызовов меньше. В ночную же тебе приходится быть фельдшером. — Я и на ночную не приду. Яэ убирает от лица руки, садится поудобнее и начинает слабо улыбаться. Иногда ей кажется, что разборки ситуаций со стороны главырача убивают даже сильнее, чем работа хирурга. — И какова же причина? — Эх, Мико… — Альбедо садится напротив нее за ее же стол, отчаянно вздыхая. — Сегодня после операции я закурил, посмотрел в потолок, задумался о сущем, о космосе, о звездах… о том, что этот дряхлый мир — полная хуйня, короче. Я решил взять отпуск на пять дней, пока не отдохну. Эта работа выжимает из меня последние соки, а ведь мне только двадцать семь… — Эх, бедный-бедный сухой пень, — Мико качает головой с показушной жалостью, но достает из стола документ и протягивает хирургу. — Тогда на, милый, распишись. И даты поставь, с какого на какое. Потом приходи со свежей головой сразу на ночное, — она улыбается ему нежно, пока он подписывает документ. — Скучно будет. Да и на дежурстве фельдшерам сложновато без тебя. — Ничего, пусть умнеют, — Альбедо отдает главврачу документ, победно снимая свой белый халат. — Можешь оставить его тут, я-то никуда не денусь. — Нет, я повешаю его в ординаторской в напоминание о себе, а то вдруг покончу с собой во время этого экспириенса в мир отдыха.

***

Нет, он не отдыхает, он пролеживает свои бока на кровати и очень сильно устает. В его пыльной квартире бардак, который он разводит каждый раз, как попадает сюда, хотя обычно он ночюет на работе в ординаторской, но бывает попадает спать и домой. Бывает даже к матери приезжает отсыпаться. Иногда возникает дикое желание завести домашнее животное. Какого-нибудь кота-флегматика, тихого и спокойного, чтоб по ночам вопреки недовольству хозяина он ложился где-то под бок и сонно сопел. Но Альбедо не может, потому что любовь к котам у него превозмогает даже слабую любовь к людям, и если хирургом он готов безжалостно резать, то обычным человеком морить животное голодом и одиночеством — нет. Он дышит пылью балкона, держа в зубах очередную сигарету, стоит во мраке небоскребной ночи и смотрит вниз: вроде забытый город, а люди ходят-ходят, словно днем, даже вечером. Альбедо поправляет мешковатую майку на худых плечах, затягивается, опираясь на перилла. Дотторе все же был прав, и молодому хирургу интересна причина поздней прогулки по лесу того подростка, просто показывать он свою заинтересованность не хочет. А смысл, если это его действительно не касается? Никто информации ему предоставлять не должен и не обязан. Звонка по телефону Альбедо ждал меньше всего, тем более с больницы не было вестей уже целых 8 часов. Он устало вздыхает, не желая, чтобы его сейчас вырвали с только начавшегося отпуска на срочную операцию. «Может не брать трубку, типо вскрылся?» — думает он, зажимая между губами тлеющую сигару. Но взяв телефон в руки, он понял, что ошибся. — Алло, сынуля, как дела, как себя чувствуешь? — Нормально. — Мико сказала, что ты взял отпуск. Точно все в порядке? — Нет, и ты это знаешь. — Ладно, на самом деле мне все равно. Я никогда не звонила тебе, чтобы спросить про самочувствие, — и так резко ее мягкий тон сменился безразличным. — Ближе к делу. — Я хотела спросить тебя, что ты думаешь о переводе в столицу? Тут хирургов в одной больнице не хватает, еще один из них уволился буквально сегодня. — Нет, — он ответил без раздумий. — Почему? — Здесь всего две больницы, и на них всего приходится пять хирургов. Если я уйду, их останется четыре. Четыре бедных хирурга на город с численностью в пару десятков тысяч людей. — Ладно-ладно, сынуля, я поняла, не переживай. Но если что, мое предложение в силе. Звони, если нужно. Она сбрасывает звонок первая, и Альбедо еще пару минут стоит с телефоном у уха, думая о чем-то. Рэин же знает положение этого города. Ей известна эта травмоопасность, сокрытая на его улицах. Ей известно количество работающего персонала во всем городе. И при всех этих факторах она хочет вырвать сына, тем самым обрекая остальных хирургов на перенапряжение. Хотя с другой стороны в столице Альбедо не будет работать фельдшером и сможет концентрироваться на операциях больше. Но смысл, если в столице и так есть хорошие хирурги? Это злит. Окурок летит с балкона вниз, и Альбедо за ним не следит. Нужно поесть и ложиться спать, но вряд ли парень сможет сомкнуть свои глаза этой ночью. Смены ударили крепкой бейсбольной битой по его режиму.

***

— Алло, Скарамучча? Что-то случилось? — Я тебя разбудил, — не спрашивает, а утверждает. — Ты дома? Я могу заехать к тебе? — Да, но что слу… — Супер. Я скоро. Альбедо понял, что все же смог немного поспать до полуночного звонка. Жалко, конечно, что сон прервался, но, кажется, у его знакомого что-то случилось. Скар никогда не звонит посреди ночи просто так, да и в принципе не напрашивается в гости. Он стучится буквально через пару минут, и Альбедо, так и не сменив грязную белую майку, словно в ней обрыгался бомж, открывает добродушно. — Привет? — Я уволился, — с порога заявляет Скарамучча, разуваясь и проходя глубже в квартиру, словно в собственный дом. — Почему? Что случилось-то? — Мать заебала, — он плюхается на пыльный диван, устало и раздраженно выдыхая. Альбедо садится рядом, готовый внимать и слушать. — Помнишь, я говорил, что устроил ей байкот, что не буду выполнять ее приказы? Она меня понизила. Еще и патрульным отправила работать. Я пиздец как разозлился, подал на увольнение и без лишних разговоров ушел. Теперь ноги моей там не будет. Она меня унизила перед моими коллегами, а я ей даже сделать ничего не могу. Так-то не хочется, чтоб дело кончалось судом. Когда мать начальник, так сложно… — Может, ты поступил слишком импульсивно? Обдумал бы хотя бы… и что дальше собираешься делать? — Я хотел уехать в столицу к двоюродной сестре, там работать. Пока не знаю. Альбедо устало вздохнул и закрыл глаза. Если быть честным, то не разобравшись в собственных проблемах, в чужих шариться не очень приятно. Хирург не сильно любит слушать. Но если слушает, то обязательно расскажет что-то свое, так как не хочет, чтобы люди считали его тем, с кем безнаказанно можно поделиться проблемами. Обычно, когда он выплескивает на людей даже незначительные и ненастоящие переживания, они тут же сбегают. Так и отсеивается круг общения вруна-Альбедо до самых маленьких размеров. — А у тебя что нового? — Пошли попьем чая. Альбедо не назвал бы Скарамуччу тем, кому нельзя доверять. Скорее тем, с кем можно чем-то поделиться. Как и у Альбедо, у него нет привычки лезть в чужие дела, если этого не требует работа. Как и у Альбедо, у него проблемы в семье, отчего оба чувствуют такое душевное родство между собой. Как и у Альбедо, у него проявляются какие-то признаки апатии, такие себе темы для разговоров. Как и Альбедо, он потерял любовь к людям. Они выросли едва ли не в одинаковых условиях, однако характерами сильно отличились. — Эх, — театрально вздыхает Скар и садится на один из стульев за столом, сам включает стоящий на нем чайник. — Хоть бы воду сначала налил. — Попьем кипяченый воздух. Альбедо наливает в электрический чайник через носик воды из лейки, предназначенной для поливки завявших на подоконнике цветов, снова достает сигареты из кармана, примечая, что нужно будет днем купить новую пачку, но не закуривает. — Завязывал бы, а то со здоровьем худо станет. — Ты говоришь это врачу. Хирургу. — Хах, и правда, ты же у нас хирург… — он задумчиво отводит взгляд в окно. — Почему-то постоянно забываю. Так время быстро летит… — вертит дорогие сенсорные часы на руке, осматривает их, словно видит впервые. — Я ушел с работы еще 6 часов назад, а мама даже сообщения не отправила. Я не хочу возвращаться домой, потому что она наверняка меня там ждет. Да и вообще, что-то мне стыдно, что я при хорошем достатке до сих пор от нее не съехал… но чтобы съехать, мне в любом случае надо будет возвращаться туда за вещами. И мама любыми способами заставит меня остаться с ней. — А если собрать вещи, пока ее не будет дома? — Я тебя уверяю, она найдет способ выследить, когда я приеду обратно. — И что ты тогда предлагаешь? Будешь сидеть на попе ровно и ныть? — Я не знаю, что мне делать, Альбедо. Поэтому приехал к тебе. Ты же сам это понимаешь. Вздыхать настает очередь Альбедо. Чайник уже вскипел и отключился, поэтому он замолкает, сидя насыпая обоим не чай, а кофе. Скарамучче две ложки молотого, очень крепкий и горький напиток (Альбедо не понимает, как такое можно пить), и ложка сахара. Хирург на секунду задумывается, а сколько он обычно кладет ложек себе? В последнее время все его согревающие напитки — это латте с больничного автомата. — Одна и две, — напоминает Скарамучча, наливая в свою кружку горячую воду. — Да, точно… — Так у тебя что нового? — В принципе ничего. Вот в отпуск вышел на пять дней. Надеюсь, что этот запах хлорки и железа выветрится когда-нибудь из моих волос. Бля, я перед сном даже толком не помылся… — Помойся сейчас. — Ну конечно, уже бегу в одних трусах. — Ну так а что мешает? — Ты? Ладно, давай без ссор. Не хочу тебя выгонять спать в машину, тебе кроме меня некуда ехать. — Ну спасибо, — Скарамучча слабо ухмыляется, пряча непонятный взгляд в кружку с кофе. Он даже не удивлен, что Альбедо, пригласив на чай, поит все же не чаем. — А чего ты вдруг в отпуск ринулся? — Да знаешь, так-то от врачебных дел отдохнуть хочу. Я еще тут подумал, что, может, я зря вообще пошел в хирургию?.. Так заебываюсь на работе. Тем более на ночных сменах заменяя фельдшеров. — Разве правильно хирургу ездить на вызовы?.. — Нет, конечно, но иного выхода нет. Последнее время слишком высокий травматический прилив. А я не умею ничего кроме того, как соглашаться на любые просьбы начальства, даже если мне это не выгодно. Даже зарплату мне не подняли. — Блять. Мать мне тоже зарплату иногда не выплачивала. На твоем месте я бы поднял серьезный бунт. — Но а смысл? Побунтую я о зарплате, как они о моем курении в здании, и забудется. Только силы, время и нервы потрачу. — Не только, дурачье. Если устраивать не такой бунт, как ты в университете, а бунт адекватного человека, то все может получиться. — Не похуй, Скар? Меня все устраивает, но надо же мне найти, о чем ныть. — Серьезно что ли… — Эх, говорил бы я серьезно, бетонные стены бы разрушились от нежелания это выслушивать… Ладно, если быть серьезным, то я серьезно задумался «а нахуй оно все?». Может мне пойти учиться заочно на какое-то художественное направление, чтобы поменять профессию? Я правда нередко думаю об этом. Да и потеря небольшая, я вроде не люблю людей так сильно, чтобы не желать терять возможность им помогать. Да и тем более в случае серьезной необходимости я всегда тут как тут буду, и первую помощь окажу, и первичные швы наложу, если уж экстренно… а хирургия уже доконала. — Ну не будь так критичен. Ты же просто не успеешь учиться и совмещать работу. А четыре года учебы, пусть даже в разрыве, — серьезный удар и по хирургии, и по получаемым знаниям. Не легче бы концентрироваться на чем-то конкретном? — Сказал тот, кто из-за обиды на мать импульсивно уволился с работы. — Пф, ну ты и сравнил, конечно.