прелести медработника или как расслоиться пополам

Такой гнетущей атмосферы Альбедо не чувствовал давно. Давно - это длинная буйная река среди бесконечных равнин. Это время, за которое свет успевает достигнуть от Андромеды до Земли. Ладно, будем без преувеличений, просто Альбедо забыл, что однажды был рад возвращению на работу. Она может доконать, но приятна будет тем, что отнимает время, которое он проводит дома. Здесь нет вкуса: здесь старые дедовские шторы и отвалившиеся полки, над которыми в стене не до конца закручены широкие шурупы, здесь мало мебели и тусклые оранжевые стены, на которых даже при минимальном количестве света уже выцвела краска, здесь перебитая посуда все еще не убрана со столешницы в мусор. Скарамучча уехал рано утром с тетей в другой город, оставив в холодильнике Альбедо какие-то овощи. Это было не специально символичным, потому что овощи тут были давно, гниющие уже который год. Зато тут есть огромная плазма в разрешении четыре тысячи с отличной стереосистемой. Не зная, куда же раскошелиться на что-то более-менее нужное, Альбедо купил это, чтобы как-то скрашивать себе дни отпуска. Он обычно лениво лежит на диване на боку, попивая привезенный с доставкой какого-то жирного бургера персиковый коктейль, переключает каналы туда-сюда и параллельно пялится в телефон. Просто сейчас он заметил интересный фильм, телефон упал куда-то между подушками дивана, где завалялись не только хлебные крошки и кусочки годовалой колбасы. Телевизор яркий в комнатном мраке. Как хорошо, что зал находится на северной стороне жилого многоквартирника и сюда никогда не светит солнце. Герой на кинокартине страдающе молит друга избавить его руку от боли, которую, по сути, он принес сам себе. Альбедо задается мимолетными философскими вопросами, не ища на них ответа и считая себя просвещенным гением современности. Где-то на полу валяется "Радуга тяготения" Томаса Пинчона с закладкой на семьсот пятьдесят восьмой странице. А их девятьсот двадцать четыре. Он начал читать ее еще в прошлом году, но уже который раз, когда он о ней вспоминает, не идет ее продолжать, а додумывает детали картины, встающей перед его взором. Он хватает недокуренную сигарету из пепельницы, весь лохматый и с жирными волосами, выходит на балкон и закуривает. Он представляет, что вот он, на черном компосте с желанием нарвать бананов. Он уверяет себя, что тоже когда-то попробует сделать себе банановое пюре, но очевидно лжет. Мужчина! Вот он, мужчина смотрит на бомбу вдали, где-то над морем, с таким же морем бананов в руках. Он должен думать о насущем, но думает о своем, и взгляд у него такой нездешний. Альбедо прокручивает давно выученное немецкое слово "brennschluss", едва ли вспоминая его значение. И вроде солнце в горизонте. Где-то там, за крышей дома, позади, оно холодно светит. На картине или здесь, - неважно. На картине приятный рассвет в преддверии неистового дня. А сейчас скучный и серый день. Вот во двор выбежали дети в темных курточках. Какой же сейчас период года? Они хватают отвалившиеся от качелей арматуры и, матерясь, размахивают ими в воздухе, отпугивая друзей. Альбедо припоминает, что после таких игр к ним однажды привезли девочку с прошибленной головой. Рана была глубокая, находилась у виска, действовать пришлось оперативно, быстро и аккуратно. К сожалению, операция из-за серьезности травмы проходила без всяких анестезиологических препаратов. Ребята топают по лужам в своих бывших белыми кроссовках и гогочут, когда кто-то из них сваливается в грязь. Упавший ревет, говоря, что теперь его пришибут , и неохотно плетется домой. Из окна вылезает голова чьей-то матери, и Альбедо примечает, что это соседка снизу. Женщина нервно кричит, чтоб слышно было, какой-то девочке, сидящей на поломанной вертушке, о том, что у нее еще не сделаны уроки, пока запах вишневого пирога из ее окна летит прямо наверх.