Блины

       В звенящей тишине узкого коридора раздался тихий щелчок выключателя, однако тьма не спешила развеиваться, оставаясь все такой же вязкой и густой. Сделав глубокий вдох, Достоевский нахмурился и коснулся пальцами холодной рельефной стены, осторожно ступая вглубь помещения и стараясь не споткнуться. Несмотря на то, что это была его квартира, он ориентировался в ней довольно плохо, предпочитая лишний раз не выходить из комнаты, а пользоваться услугами подчиненных, исправно приносящих все необходимое прямиком к рабочему месту.        Со стороны кухни слышался отчетливый сладкий запах свежей выпечки, который и выманил крысу из ее норы. Ну, или не только он.        Для надежности Николай, который и являлся затейником всего этого мероприятия, заодно вырубил пробки во всем подъезде, тем самым лишив Федора возможности по обыкновению уткнуться в монитор и сослаться на важность своей работы. Достоевский сразу все понял и ложных надежд не питал: если уж Гоголю приспичило обратить на себя внимание, он непременно этого добьется любыми методами и средствами.        Как только Федор зашел в кухню, первым делом его взгляд упал на огонек мерцающей свечи, одиноко стоящей на тумбочке и хоть как-то освещающей помещение. В раковине расположилась художественная композиция из грязной посуды, и, пожалуй, одному лишь Николаю было известно, как эта причудливая гора, вопреки всем законам физики, до сих пор не развалилась. Сам Гоголь обнаружился чуть в стороне, призывно лежащим на поверхности стола — полностью лишенным одежды и с головы до ног покрытым блинами. На лице его красовалась улыбка настолько лукавая и яркая, что вполне могла посоперничать с огоньком свечи по степени лучезарности.        Достоевский, разумеется, перформанс оценил, но демонстрировать свой интерес пока что счел преждевременным.        — Очень смешно, — с наигранным раздражением прошипел он, однако жадный взволнованный взгляд широко распахнутых в удивлении фиолетовых глаз выдавал его с потрохами.        — Не выделывайся, — шутливо отозвался Николай и еще более соблазнительно растянулся на столе, провокационно прогибаясь в пояснице. — Съешь лучше блинчик.        Вздохнув, немного смущенный Федор полез в ящик за чистой посудой, так как решил, что поедать блины прямиком с Николая было бы уже чересчур.        — Ты спрятал тарелки? — растерянно уточнил Достоевский, так и не обнаружив искомого на поверхности полок. Вообще. Ни салатниц, ни супниц, ни даже захудалых блюдцев.        — Я предусмотрительный, — повернувшись набок и взяв один блинчик со своей груди, Гоголь с явным сексуальным подтекстом откусил от него сравнительно большой кусок. Федор почувствовал, как у него во рту начала стремительно скапливаться слюна. — Иди сюда.        Словно загипнотизированный, Достоевский несмело подошел к столу и сел на табурет, специально выставленный так, чтобы его лицо оказалось в непосредственной близости от укрытого блинчиком члена.        — А сгущенка есть? — шумно сглотнув, спросил Федор.        — Есть, — добродушно ответил Николай, доставая откуда-то из-за спины заботливо вскрытую жестяную банку.        Достоевский задумался. Ненадолго, всего секунд на 10. Этого времени ему оказалось более чем достаточно, чтобы принять судьбоносное решение, и он, подорвавшись с табурета, вылил содержимое банки поверх блинного одеяния Гоголя и сам забрался сверху. Старый деревянный стол предупреждающе скрипнул, но Федор не обратил на это внимания, грубо захватывая зубами первый блинчик, вымазанный в сгущенке. Николай, не ожидавший такого страстного порыва от сдержанного по обыкновению Достоевского, издал удивленный стон, плавно перетекающий в смешок.        — Дост-кун, а я вкусный? — шепотом спросил Гоголь, касаясь затылком холодильника. Кухня у Федора была маленькая, а стол ужасно неудобный, но перспектива вымывать из кровати сгущенку им обоим казалась не слишком соблазнительной, поэтому приходилось работать с тем, что есть.        — Очень вкусный, — ласково ответил Достоевский, продолжая пережевывать блинчик и размазывая липкую жижу по николаевской груди.        Поудобнее укладываясь на спину, Гоголь осторожно потянул сидящего на его бедрах Федора за волосы, вынуждая тем самым прильнуть ближе и касаясь покрытых сахаром губ своими. Поцелуй получился страстным, глубоким и безумно сладким, и виной тому была отнюдь не сгущенка. Ловко приспустив безнадежно испачканные штаны и расстегнув на друге рубашку, горячие ладони Николая впились в разгоряченную кожу ягодиц, проводя с нажимом и оставляя краснеющие полосы, отчего Достоевский буквально плавился в чужих руках, вжимаясь в его грудь всем корпусом и рвано дыша.        Взяв с подоконника предусмотрительно брошенный там тюбик смазки, Гоголь, продолжая прижимать к себе брюнета одной рукой и целуя его в плечо, осторожно коснулся сжатого колечка мышц, проталкивая внутрь сразу два пальца и спешно разводя их в стороны. Федор от такого натиска со стоном дернулся, инстинктивно подаваясь вперед, и впился зубами в чужую шею, оставляя на коже яркий засос.        — Помедленнее, — с придыханием прошептал он в самое ухо, тотчас касаясь его языком.        — Скажи, когда можно, — едва сдерживая тянущее низ живота желание, сдавленно выдохнул Николай, до крови закусывая губу. Просьба партнера звучала попросту невыполнимо в заданных условиях, но он старался, как мог.        — Сейчас, — едва договорив, Федор почувствовал, как пальцы покинули его тело, тотчас сменяясь членом, вошедшим сразу до основания настолько резко, что в глазах стремительно потемнело.        Издав громкий протяжный стон, едва ли в полной мере отражающий глубину противоречивых ощущений ярко выраженной боли и необъятного возбуждения, Достоевский сильно дернулся и заскулил, но сильные руки все еще удерживали его на месте.        — Прости, — приглушенно бросил Гоголь, при этом вопреки своим словам вновь насаживая тело Федора на себя до упора и невесомо целуя донельзя красную щеку.        Достоевский в отместку вгрызся в чужое плечо до выступивших капель крови и сдавил его шею дрожащей рукой, впиваясь в кожу ногтями и перекрывая доступ к кислороду. От такого контраста Николай излился внутрь податливого тела практически сразу, вызывая новую волну возмущенных восклицаний, ведь Федор тысячу раз просил его так не делать.        Используя вовсю скрипящий стол в качестве опоры, Николай сел, упираясь горячей спиной в стенку холодильника, притянул Достоевского к себе, оставляя его стоять на коленях, и уткнулся носом в местами покрытый сгущенкой пах. Его член, несмотря на предшествующую грубость, стоял и вовсю сочился предэякулятом. Робко коснувшись губами головки, Николай несколько раз провел языком по длине ствола, слушая едва различимые, но оттого не менее приятные слуху стоны партнера.        Достоевский уперся руками в холодильник и прикрыл глаза, подаваясь тазом вперед и призывая к более активным действиям. Его несильно трясло от возбуждения, а колени от контакта с твердой поверхностью стола начинали болеть, но в целом положение казалось терпимым.        Со стоном изливаясь в горячий рот Гоголя, Достоевский слизал со своего запястья остатки сгущенки, отчего ощущения от оргазма получились особенно яркими. Без раздумий проглотив семенную жидкость, Николай принялся ласкать языком живот Федора, чувствуя приторную сладость и едва уловимый запах молока. Вновь опускаясь на соблазнительные бедра, Достоевский уткнулся лбом в приятно морозящий кожу холодильник и несильно укусил партнера в ухо напоследок.        — Убирать все сам будешь, — не без труда восстановив дыхание, тихо проговорил Федор, убирая с лица покрытые сгущенкой волосы.        Гоголь усмехнулся. Разумеется, он не будет.