дьявольское очарование

      На журналисте чулки. Чертовы чулки, так восхитительно обхватывающие изящные бедра, придающие парне дьявольское очарование, приковывающие к себе взгляд, и это совершенно противозаконно, потому что Джон не в силах элементарно оторваться от этого зрелища и вернуть себе былую собранность. А Линч знает, что он делает, он знает, какое имеет влияние на партнера.       Подвиливает бедрами, двигается изящно и непринужденно, а цепочки на его щиколотках отблескивают свет от лампочки. Вуаль скрывает половину его лица, и Джон не может точно сказать, какое выражение лица сейчас у этого наглого парнишки. Но он практически на сто процентов уверен, что тот крайне доволен собой. А как иначе?       — Линч, что это.. на тебе, – только и выдавливает из себя Джон, не смея подойти ближе, будучи абсолютно очарованным такой запретной красотой. Хочется немедленно протянуть руки и прикоснуться, но он не может себе этого позволить. Он понимает – все сейчас в руках Линча, и только тот может распоряжаться дальнейшими действиями и событиями.       — Не нравится? – резонно интересуется Егор, после чего голубоглазый тут же отчаянно мотает головой. Парень посмеивается, глядя на это. – Тогда подойди ближе.       Никакого приказа, лишь предложение, но у Джона стойкое ощущение, что ему не позволено отказаться. Все было предрешено с самого начала, и он лишь исполнял свою роль, будучи послушным и прилежным. Писатель подходит, шевеля негнущимися ногами и практически сразу опускается на колени, поднимая взгляд на обаятельную зеленоглазку, который скрестил ноги, опьяненный властью.       — Нельзя. — Приказывает брюнет, и Джон, как послушный щенок, кивает. Ему больше нечего делать. В штанах становится до боли тесно, но он игнорирует это, пытаясь заслужить хоть малейшую похвалу.       Им нравятся такие игры, каждый получает свою порцию наслаждения, но терпение Джона на пределе. Он не может просто смотреть, его руки практически сводит судорогой от того, насколько сильно ему хочется вцепиться в эти симпатичные бедра, с силой их раздвинуть и заставить Линча отдаться полностью и целиком. Егор наблюдает эту смену эмоций на лице возлюбленного, но тянет время. Ему хочется поиграть еще немного, прежде чем Джон действительно сорвется.       — Линч, – парень практически скулит, вопреки наказу, обхватывая пальцами чужие лодыжки, немного разводя их в стороны.       — Нет, – деланно равнодушно отзывается журналист, еще больше зля своего партнера.       — Плевать, – И Джон срывается. В этот раз намного быстрее, чем обычно, и внутри Линча все замирает от накатившего возбуждения. Он почти что дуреет от такого властного писателя, ноги его сами разводятся в стороны, как чертовы мосты, и Джон тут же пристраивается ближе к нему, тело к телу. Грудь нижнего обнажена и вздымается от неровного дыхания, когда его касаются безудержно и по-животному грубо. Он буквально млеет, тут же скидывая с себя маску неприкосновенности, тая в чужих сильных руках.       А Джон кусается. Больно, до будущих синяков, и Егор не станет возражать, если на его теле вновь прибавятся метки его парня. Он находил в этом свою особенную красоту.       — Ты уже? – Шатен отрывается от чужого тела на пару мгновений, гипнотизируя своими голубыми глазами парня перед собой и тот лишь кивает, потому что ему кажется, что если сейчас он откроет рот, то ничего, кроме мольб, оттуда не донесется. Джон окончательно теряет голову от положительного ответа, потому что Линч ну никак не мог быть еще лучше, чем ему представлялось. Потому что Джон просто не понимал, как и за что ему досталось нечто подобное.       Вуаль безбожно срывается, ноги задраны, а журналист чувствует себя чертовски беспомощным в данный момент. Он плавится от этого ощущения, не забывая своего былого кокетства, ведя ступней по чужой груди, придавая себе самый невинный взгляд, который только может. И это действует. Всегда действовало. Джон порыкивает от недовольства, пытаясь разобраться с пряжкой своего ремня, делая это с такой ожесточенностью, что брюнет даже диву дается от нетерпеливости этого человека в таких вопросах. Внешне могло показаться, что наоборот, потому Линчу очень даже приятно наблюдать картину полного падения принципов своими собственными глазами.       Джону, в конце концов, удается стянуть с себя штаны. Не заботясь о том, чтобы стянуть с себя одежду полностью, он пару раз ведет ладонью по возбужденному члену, закидывая чужие сексуальные ножки себе на плечи, и входит одним махом, выдыхая от удовольствия, резко пробившего все его нутро. Он знает, что скорее всего Егору больно, но тот не просит остановиться или вынуть, поэтому все нормально. Нижний цепляется за обивку с неистовой силой, потому что боль, пересекающаяся с наслаждением, заставляет его кровь вскипеть. Это чертовски хорошо. С каждым разом словно бы подталкивает его к границе сумасшествия, и он умело балансирует возле обрыва.       Писатель его не жалеет совершенно, давая на передышку лишь жалкие крупицы времени, сразу же начиная вдалбливать парня в обивку дивана. Да, поза не самая удобная, но Линч сам был виноват во всем этом безобразии, потому что знал изначально, куда могут довести его игры. Знал, и нагло пользовался, в конечном счете выставляя себя невинной овечкой, попавшей в лапы коварному волку. И Джон не возражал такому раскладу, потому что в такие моменты именно так себя и чувствовал, и мог бы соврать, если бы сказал, что ему такое не нравится.       – Ах.х, Джо-он, – Егор зовет ласково, не переставая подвиливать бедрами на встречу своему парню. Он хочет сделать больше, но попросту не может, потому что тот не позволяет. Как бы то ни было, и как бы Линчу не нравилось играть с возлюбленным, доминируя и подчиняя, оба парня знали, что это лишь потому, что Джон дает свое молчаливое согласие, иначе бы этого всего не было. Линч благодарен. Он всхлипывает и скулит словно девчонка, румянец на его щеках расползается подобно лучам солнца. Выглядит это до неприличия естественно.       Джон натягивает тонкую сетчатую ткань на чужих красивых ногах, превращая некогда симпатичные чулочки в непонятное месиво из ниточек и остатков былой сексуальности. Но с таким непотребством на бедрах журналиста выглядит еще краше. Выглядит как маленькая затраханная сучка, и шатен не может не залюбоваться. Линч отчаянно тянется к нему, стараясь получить хоть каплю ласки, но встречает лишь надменный взгляд и полуулыбку.       — Детка хочет нежности? – казалось, писатель вообще не запыхался. Линч обиженно поджимает губы, но кивает, прекрасно понимая, что над ним сейчас попросту издеваются. – Но детка не получит. Ты же знаешь почему?       — Потому что я.. потому что.. — Он извивается, краснеет еще сильнее, потому что это просто невозможно. Джон ставит его в совершенно затруднительное положение, и даже двигаться начинает чуть медленнее, чем до этого. – Блять, Джон.. потому что я.. вел себя плохо по отношению к тебе, – все-таки выдавливает из себя парень, отводя глаза куда-то в сторону. Лицо возлюбленного озаряется нежной улыбкой, но это не значит, что Егор получит то, что хочет. Джон лишь в очередной раз потешил свое эго, и не более того.       — Умница, — отзывается голубоглазый, возобновляя прежний темп. Линч хочет сдержаться, но иногда ему действительно хочется ударить своего парня, да побольнее. Он касается своего члена, стараясь довести себя до скорой разрядки, но Джон несильно шлепает его по ладони, а после по манящим ягодицам. — Нельзя, — глаза его сощуриваются, а губы растягиваются в плутовской улыбке. Возвращает должок.       — 1:1, – бурчит Линч.       Спустя всего пару толчков он сам изливается себе на живот, частично марая бедра, без собственной помощи. Все-таки Джон трахается просто бесподобно. Этого у него не отнять. Паршивец.       Писатель до боли сжимает егоровы бедра, оставляя на них след от своих пальцев, заставляя парня под ним вскрикивать от каждого нового толчка. Егор предельно чувствителен после оргазма и это слишком для него. В уголках его изумрудных глаз выступают маленькие капельки слез, а Джону будто все равно. Он порыкивает, делая финальные движения, кончая, и Линч немного морщится от того, что внутри становится тепло от чужой спермы. Снова придется намыливаться в ванной до скончания веков. Джону хотелось треснуть, а еще прижать к себе поближе, и наконец-то обменяться долгожданными поцелуями.       — Теперь ты должен жениться на мне, а еще отнести в ванную, – говорит он спустя какое-то время, заставляя писателя весело рассмеяться.       — Мы трахаемся чуть ли не каждые два дня, по твоей логике, ты должен быть с кольцом на пальце уже довольно таки долгое время, — очкарик постепенно приводит себя в порядок, с любовью глядя на журналиста, который распластался на диване.       — Вот именно, Джон, вот именно.