Город обмана

Амрит никогда не искушался мыслью, что понимал этот мир. Ему это было и не нужно. Было бы слишком скучно жить без новых загадок и вызовов, без тайн, в предсказуемом мире без потенциала к развитию. Инстинкты альфы были сильны в Амрите, но потому и не требовали контролировать все вокруг. К контролю стремится тот, кто боится получить от обстоятельств удар под дых, кому надо предупредить любые риски в своей жизни и кто не уверен, что в критический момент слабости не перевесят преимущества; Амрит знал свои слабости и умел их обуздать. Ему хватало той власти, что досталась ему по праву рождения, привилегии быть приближённым к богам и стоять на пороге знаний, которые и не снились обычным смертным. И лишь часть этих знаний была скрыта в их личной семейной библиотеке. Амрит отложил книгу и откинул голову на спинку кожаного дивана, уставившись в высокий резной потолок. У него была власть, у него не было жажды параноидального контроля над каждой деталью пугающего мира, но у него не было власти над обстоятельствами вокруг Амалы, и он отчаянно жаждал контроля над их отношениями. И это было единственным, что пугало его. Вечером того же дня, когда ум Амрита прояснился от грушевого морока встречи с Амалой, Рэйтан кратко рассказал ему о недоальфе, что повстречался им около места преступления. «Он оскорбил ее предназначение, — сказал Вайш спокойно, не обратив внимание, как Амрит выразительно выгнул бровь. — Но она отнеслась к этому, как к чему-то естественному». Амрит оглянулся на Шехара, но уже знал, что от слуги ничего не добьется: его скудный английский наверняка не помог уловить суть беседы. «Амала не такая, какой ты её себе представляешь, — продолжал Рэйтан, игнорируя Амрита, у которого тлеющее тепло страсти от утренней встречи с омегой быстро превращалось в разгорающееся раздражение. Рита-Шива коснулся двуцветной тафты, украшавшей манжеты его шервани. Дорогая ткань переливалась из изумрудного в рыжий, будто по волшебству, на самом деле — за счет мастерства ткачества, сочетающего нити двух цветов. — Вы оба похожи на ткань шанжан. Вы сделаны из одного материала, сплетены в одно полотно, но вы настолько же одинаковы, насколько и разные. Амала думает, что у вас нет ничего общего, что ты чужд ей внутри так же, как и снаружи. Она ошибается. А ты думаешь, что она подобна тебе во всем. И ты тоже неправ». И это, пожалуй, был самый полный и искренний совет, что давал ему Рэйтан за все это время, хоть и по-прежнему витиеватый и не прямой. И он уберег англичанина от расправы. Месть ничего бы не стоила Амриту, наоборот, он был бы рад заставить недостойного заплатить за свои слова. Ему даже не пришлось бы прибегать к физической расправе: Дубеи не любили пачкаться в крови, но Амрит бы мог лишить ублюдка репутации, работы, дома, сбить с него спесь и ткнуть, как котенка, в собственное дерьмо. Но это могла сделать и Амала, ведь на ее стороне была вся Калькутта; могла бы остаться неприкосновенной, не дать его словам коснуться даже края ее сари, как отталкивала самого Амрита. Но вместо этого, как сказал Рэйтан, «восприняла это как должное». То есть восхищение истинного альфы, уважаемого господина, приближенного к богам было для неё неубедительным и лживым. А унижения от шавки чужого правительства — заслуженными. Что-то здесь не сходилось, и Амрит не мог схватить суть, потому что она в корне своем была абсурдом, в который он верить отказывался. Большим абсурдом, чем существование загробного мира, разгуливающих среди людей богов и обрядов во имя Темной Матери. Случай погрузиться в расследование подвернулся неожиданно — когда Вимал извиняющимся тоном попросил Амрита съездить в резиденцию Басу к Индире по поводу документов к свадьбе. Организацией по традиции занимались старшие члены семьи, что обычно исключало из процесса жениха и невесту, но история их семей была слишком запутанная, чтобы все было так просто. Девдас, не желая сталкиваться со своей бывшей пассией, а нынче альфой дома Басу, переложил свои обязанности на Вимала и Амрита, и первый подготавливал договоры подрядчиков, а второй подписывал оплату доставщикам цветов, поварам и официантам, аренду площадки, музыкальным коллективам и другим. Но раздражения от очередного дела в своем плотном расписании Амрит на этот раз не почувствовал. Наоборот — поймал себя на желании поговорить с Индирой, с которой до этого лишь вежливо раскланивался на собрании Дюжины. Кто, как не ближайшая родственница, могла быть ключом к разгадке загадочной души его омеги? Но вместо Индиры в холле калькуттского офиса Амрита встретил ее секретарь, с сожалением сообщивший, что Индира не смогла его дождаться из-за собственных планов. Амрит был в растерянности: не одна, а две Басу избегали встреч с ним. С Истинным, с приближенным к богам альфой, с уважаемым знатным господином… и дальше по списку. Поэтому Дубей совершенно не мог сосредоточиться сейчас на тексте, что лежал раскрытым на его коленях. Библиотека была местом, за пределами которой он оставлял все чаяния и сложности внешнего мира, где в окружении древней мудрости великого прошлого его религии он находил утешение вечностью, удовлетворял любознательность, напитывался значимостью от причастности к чему-то столь уникальному, важному, небесному; но одновременно и находил спокойствие, как после медитации, чувствовал, что тяжелая ноша чужих взглядов и ожиданий покидают его спину, и он может вздохнуть полной грудью в свободном уединении. Амрит не был библиофилом и не отличался стремлением к учебе, но постоянное чтение священных текстов и трактатов было предписано ему как последователю культа, а книги привлекали его больше, чем телевидение. Но в этот раз символы прыгали перед ним, не желая складываться в слова; даже библиотека не могла потушить пожар разнузданных чувств Дубея. Сомнения и тревоги смешивались с раздражением и уязвленным эго, сожаления — со злостью, интрига от сложной загадки — с тоской. Чем дольше времени он проводил с Амалой, тем сложнее было быть вдали от нее; она была избалованной, упрямой и недальновидной, но еще она была нежной, соблазнительной, искренней. Она вызывала головную боль — и сжимала его внутренности в комок от необходимости увидеть ее. И Амрит был уверен, что она чувствовала то же самое. Поэтому когда свежий запах груши и базилика коснулся его обоняния, Амрит подумал, что ему опять привидилось во сне. Но книга упала на ковер от дернувшегося колена, и аромат его омеги был столь же явным, как и его тяжелевшее дыхание. Впервые он почувствовал ее внезапно, без собственного плана, и словно со стороны наблюдал за тем, насколько она застала его врасплох. Дубей снова ей проигрывал, и от этой мысли полные губы сжались в полоску. Едва бросив книгу на диван, даже не потрудившись вернуть ее на полку, Амрит приоткрыл дверь потайного зала и увидел Амалу, идущую вдоль полок спиной к нему. Амрит — тридцатилетний наследник влиятельного семейства, глава Дюжины, приближенный к богам и далее по списку… — не иначе как под влиянием взбалмошной омеги и ее дурманящего аромата вдруг почувствовал себя мальчишкой, решившим разыграть понравившуюся ему девочку. Поэтому, спрятавшись в тени библиотеки, дождался, пока Амала будет проходить мимо, чтобы резко вынырнуть из темноты, обвить руки вокруг ее талии и рывком затащить в свое убежище. На вес она была, ожидаемо, как перышко, а полоска оголенной кожи между топом и шортами была такой же горячей, как и тогда в храме. Амрит широко улыбнулся, притиснув ее к полке рядом с дверью, закрыв ей рот ладонью, чтобы ее крик не переполошил всю библиотеку, и заговорил: — Не волнуйся, это я, твой… Ай! И отскочил, когда женская нога со всего размаху врезалась ему в колено, едва ли не подкосив его на месте. — Скажи спасибо, что не выше! — рявкнула Амала. Раскрасневшаяся, слегка взлохмаченная, тяжело дышавшая, отчего грудь приподнималась из-за ворота топа: она выглядела так соблазнительно, что только это и спасло ее от гнева Дубея. — Ты напугал меня! — Кто, по-твоему, еще осмелится тебя так схватить, кроме меня? — фыркнул Амрит, распрямляясь. Мысли могли бы свернуть в сторону не знающих границ дозволенного англичан, но когда из иностранного перед глазами был только наряд Амалы, выставляющий напоказ ее ноги, он думал не о том. — Вот именно, схватить! Нельзя было просто подойти поздороваться? — Ты и так знала, что я рядом. У тебя же нос работает. — Амрит протянул руку, легко коснувшись пальцем кончика носа Амалы, и она забавно наморщилась. Но отрицать не стала. — Нам нельзя оставаться наедине. — Если ты боишься меня, дверь на выход открыта. — Амрит сделал шаг вперед и уперся рукой в полку, нависая над Амалой. В полумраке отдаленного уголка библиотеки ее медовые глаза казались темнее, и расширившийся зрачок выдавал ее чувства, как и глубокое дыхание. Снова она не могла надышаться им; Амрит мог лишь предполагать, но не знал, как особенно выделялся горький шоколад и какой сладостью наливалась вишня на терпкой подложке старых книг и в жарком теплом свете старинных ламп. Амала не выдержала прямого взгляда, опустила глаза, на долю секунды задержав их на мужских губах. Призрак их поцелуя преследовал ее днем и мучал ее ночью, и сейчас, когда на собственных губах остался след от его ладони, воспоминания стали невыносимо осязаемыми. Она облизнула губы, словно пытаясь узнать, останется ли вкус его запаха на языке, и уставилась куда-то ему в ключицы. — Я не боюсь тебя. — Но даже для нее самой это прозвучало как заявление упрямого ребенка. Амрит над ее головой хмыкнул. — Тогда хватит избегать меня. Если ты так беспокоишься, я бы мог назначать тебе здесь тайные свидания. — Я не приду. И все-таки она не двигалась с места. Покажи она хоть как-то, что ей неприятен Амрит, он бы сразу отошел от нее, но вместо этого он видел девушку, которая сгорала от желания и пыталась притворяться льдом. Он не тянулся к ней, но стоял близко, почти касаясь ее груди своей, опираясь рукой на полку над ней, чтобы держаться хоть за что-то, и думал, что если она оближет губы еще раз, подразнит его этим язычком — он поцелует ее. — У тебя сердце заходится, я чувствую это в твоем запахе. — Его голос опустился до вкрадчивого шепота, бархатом касавшегося ее ушей и горячим дыханием — обнаженной шеи. Амала прижалась к полкам, ощущая себя перед ним бабочкой на булавке — трепещет, но не может сдвинуться с места. — Кого ты боишься, Амала? Мы же истинные. Я знаю, что ты не можешь устоять передо мной. Как Дубею бы хотелось спросить, какие сны с их участием она видит, какие фантазии заставляют ее прятать лицо в подушку по ночам; как бы он хотел воплотить их все, но сначала — свою собственную. Распять ее на этой полке своим телом, возмутить древние тексты зрелищем, которое затмит все, что они видели за свои века. Она подняла ему навстречу лицо, видимо, желая ответить что-то резкое, возразить, но их взгляды пересеклись, и электризованное напряжение, сотрясающее их нервы изнутри, заискрило снаружи. — Ты невыносимый, самодовольный альфа, Амрит Дубей, — прошипела Амала, но чувственное придыхание, с которым она произносила эти слова, прошили его от макушки до паха, где стремительно концентрировалось его желание. — Ты упрямая, проблемная омега, Амала Басу, — ухмыльнулся в ответ Амрит. Их губы столкнулись на полпути яростного порыва друг к другу — не разделенного на двоих, но умноженного. Они стукнулись зубами, прижались раскрытыми губами, толкнулись языками; их поцелуй был похож на борьбу, на выживание, но кого требовалось победить и кого заполучить — смешалось в марево пожара, в котором нежность сгорала дотла и возрождалась, как феникс. Амала обвила руками шею Дубея, не зная, куда деваться — она то вцеплялась в ткань на его спине, то зарывалась пальцами в черные короткие локоны на затылке, заставляя его рычать в поцелуй. Его чувства были переполнены — ее вкусом, ее запахом, ее жесткой, безудержной лаской, смелостью неумелого, но быстро набирающего мастерство поцелуя, ее телом под его руками. Его руки ощупали ее ребра, сжались на талии, которую он почти что мог обхватить полностью, коснулись бедер и легли на ее круглую задницу. Амрит почти ожидал, что снова получит под колено — или выше — но ему было наплевать, и Амале тоже, судя по тому, как она выгнулась навстречу его телу, упираясь лопатками в книги и бедрами — в его ладони. В голове Амрита не осталось ни одной разумной мысли — в том числе и закончить поцелуй прежде, чем он зайдет слишком далеко; вместо этого он навалился на Амалу, выпивая до последнего глотка неисчерпаемую страсть, что она дарила ему. Не разрывая их развязного, звериного поцелуя, она откинула его волосы со смуглого лица, не переставая гладить — волосы, виски, чувствительные уши, скулы, линию челюсти; чуть отстранившись, цапнула зубами его нижнюю губу. Черт, она была в этом слишком хороша, прирожденной погибелью его, и Амрит поймал ее губы вновь, принимая свою смерть с восторгом и голодом. Он мечтал почувствовать под руками не жесткую ткань ее штанов, а нежную кожу, сжать до красных следов и гладить до мурашек. Сцепив ладони в замок под этой вожделенной задницей, он поднял ее в воздух, чтобы спустя два шага упасть на диван и расположить ее на своих коленях. Амала уперлась в его плечи, приподнимаясь, устраиваясь поудобней, и его губы нашли ее подбородок, тонкую кожу горла, лаская ее быстрыми влажными поцелуями. Теперь Амала легла на него — и мягкая грудь оказалась притиснута к его собственной, а языки вновь столкнулись в борьбе, в которой не было проигравших. Амала была жарким огнем в руках Амрита, держать ее было почти больно, но это стоило каждой минуты забвения во всем, что она дарила ему. Его давно изнывающий член прижимался к ее бедру, и он, не удержавшись, прижал ее ближе, впиваясь пальцами в ее упругую ягодицу. От этой стимуляции стон родился у него в горле и потонул на ее языке; голова закружилась, а ноги разъехались сами, усаживая Амалу глубже на его бедра; ему стоило больших трудов не толкнуться вперед. Все его благоразумие повисло на единственной нити, истончавшейся с каждой секундой, но Амрит не слишком пытался спасти его. Амала все еще крепко сжимала его шервани, но порой вдруг застывала, будто внезапные сомнения накатывали на нее, и она сжималась в его руках, не зная, куда себя деть, выбирая между его прикрытым брюками твердым членом или хозяйски поглаживающей ее рукой; потом что-то обрывалось в ней, и она выгибалась снова, толкаясь своим языком в его рот, пытаясь рукой нащупать застежку на его вороте. Амрит откинул волосы с плеча Амалы, чтобы поцеловать ее лебединую шею, и запах возбуждения, слышимый у железы запечатления около затылка, обдал его мощной волной, освобожденный от своего покрова. Это у Амрита железа пряталась за слоями одежды, ей же было достаточно обнажить плечо. Амрит устремился туда — ртом, руками, но пальцы оказались быстрее и ловчее губ; Амрит помассировал едва заметную припухлость, похожую на нежный бледный шрам, надавил, и Амала вздрогнула всем телом, ахнув от чересчур ярких, неожиданных ощущений. Железа запечатления была эрогенным местом для альф и омег — и особенно чувствительным в зависимости от биологической совместимости, которая у них была идеальная. Поэтому эффект, который оказывала близость Амрита к железе запечатления, созданной самой природой под метку его укуса — уз крепче, чем любой законный брак — был похож на приближение оргазма. Этого не ожидал даже Амрит; на мгновение испугавшись, что сделал ей больно, он обнял Амалу, всматриваясь в ее лицо: «Тише, тише». Она тяжело дышала, и Дубей убрал волосы с ее лица, пытаясь помочь. Лихорадочный румянец, припухшие губы, слепая пелена на янтарных глазах: ему не показалось, что температура ее тела значительно подскочила, как будто она была в шаге от течки. Пожалуй, еще немного, и он бы спровоцировал оную — говорят, встреча с Истинным меняет гормональные циклы омег. — Амала. Скажешь, что не скучала по мне, моя махарани? — тихо усмехнулся Амрит, но, видимо, это было неправильной фразой. — Fuck, — выдохнула Амала и резко поднялась с колен Амрита. У нее еще кружилась голова, и Дубей протянул руки, чтобы предупредить ее столкновение со столиком у дивана, но ей с удивительной грацией для состояния, близкого к опьянению, удалось обойти препятствия и отойти к противоположной стене. — То есть для тебя это настолько просто? — Что? — только и выпалил Амрит. Он был готов поклясться, что эта женщина поддавалась интерпретации сложнее, чем любой древний текст на забытом языке в этой библиотеке. — Нам ведь нельзя видеться, нельзя оставаться наедине, нельзя касаться друг друга, но тебе ведь все равно, какие будут последствия, да? Как мне смотреть в глаза госпоже Чаухан? — Как будущая глава Дюжины смотрит на ту, что потеряла право там быть, — ответил Амрит, и в обманчиво ровном тоне звенела злость и разочарование. Он спешно поднялся и перекинул через плечо брошенную на диван шаль; ловить натянувшимися в паху брюками ее новые упреки было почти физически болезненно. И это еще не упоминая другие физические неудобства от неудовлетворенного возбуждения. — Для тебя все делится на статусы и привилегии! — всплеснула руками Амала. — Мой статус какой: равная тебе пара и удачный договор? Ты даже не пытаешься поговорить со мной! — Я пытаюсь говорить, и смотри к чему это приводит! — саркастично развел руками Амрит. — Кажется, ты не знаток в разговорах, учитывая, что я узнаю о твоих приключениях в Калькутте. Вот только какому-то придурку-чужаку ты молча позволила оскорблять себя прямо посреди улицы, но мне и слова нельзя произнести, чтобы ты не начала ерничать. Кстати, почему бы мне прямо сейчас не пойти и не разобраться с ним раз и навсегда? Я же должен соответствовать «статусу»? Амрит и сам чувствовал, как его злость на волне пережитой страсти становится осязаемой, балансирует на грани земного мира. Контроль над своими порывами ярости он обычно держал в крепком кулаке, но сейчас как будто кто-то смазал его ладонь маслом, и, кажется, тени окружающие его в полумраке, сгустились, готовые ворваться в этот мир. Он обошел диван, уперся в его спинку, сгибаясь в спине; Амала не должна была увидеть его внутреннюю борьбу с демонами преисподней. Они были проблемой его и Рита-Шивы Бхутешвара. — Он просто придурок, ты сам сказал. Я не обращаю внимания на слова придурков. Я выше этого, — скрестила Амала руки на груди. — Это ты так думаешь. На деле — он просто не уважает тебя. — Амрит прищурился. Интерпретация обретала смутные черты какого-то смысла. — Тебя так учили реагировать? Не обращать внимания? — Это самый лучший способ. — Чепуха. Знаешь, чему в первую очередь я научился в своем «статусе»? Давать людям отпор. Вместо новой язвительной фразы Амала вдруг развернулась к нему и взглянула — чуть недоверчиво, но готовая слушать. Амрит ругнулся про себя; он не любил рассказывать истории своих уязвимых мест, раскрывать трещины, что на самом деле покрывали поверхность его жизни и историю его семьи. Да и мало кто находил эти рассказы интересными или стоящими, считая, что у Дубеев не может быть проблем. Отчасти Амрит поддерживал эту репутацию; пусть лучше бояться, чем сочувствуют. Но это была не случайная знакомая. Это была Амала, его будущая жена и партнер на остаток его, как рассчитывал Амрит, долгой жизни. — Мне было около семи, когда мой домашний учитель, брахман по происхождению с английским дипломом, начал каждое занятие оскорблять меня. Сначала за то, что я учусь традиционным индийским наукам — мол, они уступают европейским. Затем за мое предназначение — якобы, в альфах больше силы, чем мозгов. Затем и за мою фамилию — потому что я займу место того, кто достоин большего, только из-за своих связей, затем за то, что мы прекратили вести брахманскую деятельность и жить по заветам, которым он был вынужден следовать. Каждая моя ошибка была доказательством не только моей никчемности, но и никчемности моей родины и моих предков. Амала затаила дыхание. В ее голове мелькнула мысль о том, что ей было хорошо знакомы эти слова — только произносил их не учитель, а ровесники, первые одноклассники в лондонской школе. Любой научит не обращать внимание на сверстников — но как же научить не обращать внимание на учителя? Наверное, этот вопрос был написан у нее на лице. А может, он был закономерный, поэтому Амрит сам ответил на него. — Я ненавидел его, но ослушаться не мог. Меня не так воспитывали, да и попробуй я вступить в перепалку с учителем — меня бы избили палкой. Так что я «не обращал внимания». Потом начал убегать с его уроков. Пока это не заметил отец. Мне пришлось рассказать ему. Я получил, конечно — но за то, что терпел и молчал. Что позволял другому переступать свои рамки. Да, он был брахман, наставник, старше — но еще он был наемным слугой, лицемером, и пренебрегал брахманскими заветами. — Что случилось дальше? Мягкий тон Амалы, вовлеченной в историю, был как бальзам на царапающее место. Амрит обнаружил, что делиться с ней сокровенным удивительно просто; там, где он ожидал очередного осуждения, было вдруг невероятно успокаивающее сочувствие, какого он не чувствовал даже рядом со своей семьей. Он распрямился и медленно двинулся к ней ближе; сокровенными вещами было странно делиться через препятствия из мебели. — Когда я рассказал отцу, то сам уже был близок к точке кипения. Сказал себе — не важно, каким будет наказание за неуважение, но я дам отпор. — Амрит решил тактично умолчать о том, что был готов проливать кровь, даже жаждал ее. — Но я не успел. Отец выгнал учителя с позором на следующий день, не ожидая, пока я решусь, потому что его поведение было неприемлемо и потому что у него было больше возможностей восстановить справедливость для меня. И для всех, кого этот учитель задел. Вот так надо расправляться с обидчиками, Амала. — Амрит остановился в шаге от нее, сцепив руки за спиной. «И как с ними буду расправляться я», - добавил про себя, но не вслух. Англичанин был первым и последним, кого Амрит простит и отпустит. И, кажется, Амала это тоже поняла. Но возможные параллели с ее прошлым, с встречей с Эмметом вылетели из головы Амалы. Она впервые смотрела на Дубея не как на куклу, полную стереотипов об альфах и семейного величия, но как на человека. Многое в том, как он рассказывал об учителе, подсказывало ей, что год вербального абьюза от того, кто заменял Амриту воспитателя, было не самым худшим, что он испытал в жизни. Если бы она только могла заставить его открыться ей больше, перестать казаться идеальной фигурой, не способной к искренней симпатии, и стать человеком с историей, она бы смогла принять его сторону. Поэтому она улыбнулась — впервые, кажется? — и посмотрела ему в лицо без вызова. — Спасибо, что поделился со мной. Амрит пожал плечами и отвернулся, чтобы подобрать с дивана книгу и убрать ее на полку. Теперь, когда мир возвращался на свои места после эмоциональных аттракционов, вернулось и раздражение от любого беспорядка. — Не за что. Мне нет смысла от тебя что-то скрывать. Мы Истинные, и мы с тобой вместе до конца жизни. По раздавшемуся за его спиной тяжелому вздоху Амрит понял, что снова сказал что-то не то, но, к его удивлению, Амала тоже в кои-то предприняла попытку нормального человеческого разговора. — Ты мог бы не упоминать об этом каждый раз? — Почему? — Потому что я не хочу, чтобы это было единственной причиной, по которой ты тянешься ко мне. Это заставило Амрита развернуться на пятках к ней. — О чем ты? — Я понимаю, что у нас нет пути назад. Мы обречены быть вместе, — Амала развела руками, а Амрит поморщился от ее выбора слов: то, что он рассматривал как дар судьбы, для Амалы было приговором. — Но я больше, чем просто омега. Я не просто твоя суженая в красивом сари. — Я заметил твой характер, Амала, — не удержался от саркастичного тона Амрит. — Я не… — она снова вздохнула. — Слушай, я знаю, что для тебя нормально просто смириться с тем, что мы будем вместе. Принять какую-то незнакомку как свою жену, потому что кто-то сказал, что так будет правильно. Может быть, дело в том, что ты альфа… дослушай!.. и перед другими людьми ты не просто мой муж, но и кто-то… типа… как тот учитель был для тебя. Кто-то, кого я в чужих глазах не могу ослушаться. Понимаешь? — Амрит кивнул, не сводя с нее внимательного взгляда. — Может быть, дело в том, что ты продолжаешь жить свою привычную жизнь, в которой просто возникает еще одно слагаемое. Но я жила в Англии, и меня заставили бросить все. Планы, друзей, даже мою семью. Даже если ты говоришь, что не будешь запирать меня в золотой клетке, я не знаю, могу ли верить тебе. Мы видимся с тобой только четвертый раз, и всегда только и делаешь, что рассказываешь мне, как затащишь меня в постель. — Амала покрылась румянцем, указывая на это, и Амрит тоже почувствовал, как вспыхнуло его лицо — но скорее от жгучего стыда. Он не видел в своих действиях ничего плохого — они ведь им обоим приносили только удовольствие — но точку зрения Амалы тоже понимал. — Мне сложно. Странно. И, честно говоря, страшно. Я не понимаю, что происходит с этой помолвкой, с тобой, и со мной рядом с тобой. Амрит сделал шаг вперед, но вместо очередного соблазнительного прикосновения осторожно заправил прядь ее волос за ушко, любуясь искренностью на ее в кои-то веки спокойном лице, и симпатичным румянцем на щеках; вздохнув, положил руку ей на плечо, поглаживая осторожно, чтобы не задеть железы. В речи Амалы многое ему осталось непонятным, многое хотелось спросить, и почти все — опровергнуть. Но Амрит был готов признать — он был частью этой проблемы. Он зашел не с той стороны. Рэйтан был прав: они с Амалой хотели одного, но разными способами; им стоило только найти соприкосновения этих нитей, и полотно будет сплетено. Самое крепкое и прекрасное. — Теперь моя очередь сказать тебе спасибо за откровенность, — заметил он, приподняв кончик губ в улыбке. Амала хмыкнула, и хотя ее плечи потихоньку покидало напряжение, терпкая нервозность еще сквозила в ее запахе и царапала Амрита, призывая его позаботиться о своей омеге. Она, конечно, была взрослой и самостоятельной девочкой, могла давать отпор словами и ударами — кажется, на его колене наливался синяк — но он был ее альфой, и ее дискомфорт звал к его древним инстинктам защищать и оберегать. Он хотел быть тем, кто принесет головы врагов к ее ногам, чтобы она лишний раз и пальцем не шевелила. Хотел кормить ее с рук, хотел, чтобы она терялась от удовольствия под ним, хотел обнимать ее во сне, чтобы она знала, что ничто плохое никогда не коснется ее. Хотел заслужить ее одобрение и симпатию, получить ее принятие, стать ей самым важным. Хотел видеть ее счастливой — сытой, любимой, безмятежной. Мир был сложнее этих простых законов, конечно; люди были сложнее своих инстинктов, а Амала была самой сложной из всех людей — но Амрит никогда не прекратит пытаться. Пытаясь прогнать остатки беспокойства, он погладил ее по руке, до самого запястья — и его вдруг прошило слабым потоком леденящей загробной энергии. Он бы мог даже не заметить его, но в момент нежного момента с Амалой его чужеродность будто погладила Амрита против шерсти. Источником ее была разноцветная грубая нить с медным медальоном, завязанная на руке ее омеги. — Что это? — его тон резко стал холодным и деловым; Амрит поднял ее запястье к глазам, рассматривая дешевую вещь. — Оберег, — растерянно произнесла Амала. — От кого он? — От Саны, нашей служанки… — От кого защищает? — перебил ее Амрит, с нажимом повторив вопрос. Оберег был сделан старательно, но дешево, и эта примитивная вещь не украшала его омегу. Амрит бы возмутился — если бы не знал, насколько даже такая помощь важна в столкновении с тлеющей мерзостью голодных злобных бхутов. Он узнавал энергию, идущую от по-деревенски грубых, но старательно переплетенных нитей. — Ты не поймешь. — От бхутов. — Амрит не спрашивал, а утверждал. На медной монетке лежал отпечаток смерти, который пугал своей интенсивностью. Он и понятия не имел, что Амала имеет способность проникать в тонкие материи; сколько этих проклятых духов почувствовали ее, преследовали ее? Какого черта Рэйтан ничего не сказал ему, и чем он занимается, если Амала вынуждена отбиваться средствами низших каст? Амрит не знал, что со стороны выглядит устрашающе, устремляя на Амалу взгляд, в котором бушевал шторм из возмущения, проклятий и яростного стремления оградить ее от кошмаров, с которыми и сам долго учился уживаться. «Амале грозит опасность, если она останется в Индии до встречи с тобой» — они это имели в виду? Чертовых демонов-безбожников из преисподней? Что ж, стоило догадаться, что боги не будут говорить о пневмонии, авиа-катастрофах или пьяных водителях. «Только если не мертвых», — добавил про себя Амрит. — Ты тоже видишь их, — добавил он, всматриваясь в ее вытянувшееся лицо. — Думаю, что вижу, — поправила его Амала, и Амрит закатил глаза. Ему не хотелось слушать глупые рассуждения той, что пряталась от своей судьбы в пустом бездушном Лондоне. Попытка что-то доказать ей приведет к новой ссоре; сейчас было важнее заняться проблемой, а не пытаться вставить Амале пропитанные лондонскими дождями мозги на место. — Видимо, дело в ритуале. — Дубей отошел от нее на шаг, переводя взгляд на книжные полки, пытаясь среди корешков найти тот, что мог бы объяснить происходящее. — Каком ритуале? — После нашего рождения. — Он оглянулся на нее с таким видом, будто она спросила самую глупую вещь на свете. — Видимо, наше воссоединение спровоцировало твои способности видеть их. — Способности? Ты хотел сказать — проклятие! — Да, приятного в этом мало. — Амрит опустился на корточки, вытаскивая из нижнего яруса полок нужную. — Надо было сказать мне раньше. Я позабочусь об этом. — О бхутах? — Амала издала невеселый смешок. — Даже твоего влияния не хватит, чтобы повлиять на духи убитых, Дубей. — Я знаю того, кто сможет. — Будешь молиться? Или проведешь еще какой-нибудь ритуал? — выделила она последнее слово. Амрит обернулся, готовый парировать издевку, но заметил, как Амала снова нервничала. Она переспрашивала о ритуале; она не верит в бхутов, даже если ей потребовался оберег против них; он сам проводил ей экскурсию по храму Кали… Амрит выдохнул, прикрыв глаза. Он учился на своих ошибках, действительно учился. И гордился тем, что был голосом разума в их паре. — Что ты знаешь о Калигхоре, Амала? О нашем культе? Она пожала плечами, и этого ответа было достаточно. Свою книгу Амрит отложил на тумбочку, быстро пересек зал к противоположной стене и достал несколько трактатов о Вамачаре. Без переводов и интерпретацией — если нужно, он расскажет Амале всё сам — но включил довольно простое изложение от одного из современных бенгальских гуру. — Прочитай. Тебе многое станет понятно. И я скажу, чтобы тебе разрешили доступ сюда в любое время. — Сюда — это… — Семейная библиотека Дубеев, — Амрит махнул рукой, очерчивая небольшой, но заполненный зал. — Закрытая секция. Доступ только у нас, у нашего личного хранителя и некоторых ученых с нашего личного одобрения. Здесь — самые фундаментальные вещи. Остальное — у меня дома. — Приблизившись к Амале, он ухмыльнулся своей фирменной полуулыбкой. — Будешь хорошей девочкой — покажу самые укромные места, где таятся секреты. Она пихнула его в грудь, забирая книги, но вместо привычной хмурости на ее лице растянулась ответная улыбка.