Город обмана

trigger warning: упоминание сексуального насилия (произошедшего не с Амалой). В целом соответствует предупреждению «Жестокость в рамках канона»; упоминание наркотиков.

***

Амала знала, что за ее просьбой последует шторм, и поэтому откладывала разговор с Приянкой уже в третий раз. Но книги, переданные ей Амритом, не то чтобы напоминали «Вамачару для чайников»; это были трактаты, на которые иные могли потратить год. Амала завела блокнот, куда выписывала слова, а порой целые строки, которые требовалось переводить с помощью толкового словаря из библиотеки Чауханов, но даже с ним буквальное значение абсурдной фразы не раскрывало философского смысла. С одной стороны, учеба на историческом факультете подарила Амале прокачанную фотографическую память и способность к анализу прочитанного, да и запоминать эти фразы, чтобы искать ключи к их разгадке, было интереснее, чем зубрить даты парламентских заседаний. Но чем громче было жужжание пчелиного роя тантр и мантр в ее голове, тем сильнее заполнялись листы с вопросами. Ответы мог знать Рэйтан, но в последнее время он не появлялся на пороге их дома, видимо, занятый расследованием; обсуждать с Саной тайны Пути левой руки тоже было неправильно. Оставался только Амрит. Номер телефона для связи с особняком Дубеев был у Приянки, но между ним и Амалой стоял разговор со свахой, который мог пойти двумя путями: в первом Амала выслушает, как нужно разговаривать с самым замечательным во всей Индии холостяком, а во втором — сваха подозрительно покачает головой, не доверяя ни целомудрию Амалы, ни благоразумию Амрита. Что ж, Амала тоже предпочитала не вспоминать, как, оставшись в комнате одна после встречи в библиотеке, прижалась носом к корешкам, туда, где старый пористый картон впитал его запах с сильных, но умевших быть такими нежными и деликатными, рук. Как ей было приятно думать о том, что Амрит касался этих книг постоянно, читал и перечитывал, стучал по своим пухлым губам пальцами в задумчивости, может, легко смачивал подушечки языком, чтобы перевернуть страницу; держал эту книгу на коленях, где сидела Амала, склонялся над ней, дышал тяжело, повторяя какие-то из этих сложных завораживающих мантр… Иногда Амала засыпала, не выпуская книг из рук, и тогда ей снились самые терпкие вишневые сны. Когда количество заметок в блокноте достигло половины, Амала собрала волю в кулак и попросила у Приянки номер телефона. Та, как ни странно, спокойно достала из ящичка записную книжку, очки для чтения и надиктовала цифры. Но Амала не успела поблагодарить ее и ретироваться — Приянка опустила очки и наклонила голову, внимательно смотря на подопечную. — Хорошо, что навстречу идешь, не упрямишься больше. — Наставительные нотки в ее голосы были смягчены спокойным одобрением. — Так с самого начала и надо было, Амалочка. Но ты только не давай почтенному жениху думать, что семья и родные тебя распустили и вырастили безнравственной. Как он будет относиться к такой девушке? Амала выдавила вежливую-не-вашего-ума-дело-улыбку. Ее раздражал, разумеется, культ девичьей чистоты, но Приянка была лишь невинным листиком, а не корнем этого древнего зла. В большей степени Амале было смешно от того, насколько реальность была далека от слов Приянки. Амрит только и делал, что пытался расплести в ней то, что Амала туго заплела. Он желал видеть ее безнравственной, по крайней мере, наедине с ним. В то время как Амала всерьез собиралась говорить с ним о духовных вопросах, будто взаправду с каким-то семейным брахманом. — Лучше звонить утром. Застанешь господина Дубея дома. Или вечером, но не слишком поздно. Чтобы слуги не болтали, — подсказала Приянка. Амала, оставаясь верной себе, позвонила Амриту в обед. Приятный женский голос проинформировал, что она звонит в резиденцию Дубеев; но услышав имя звонящей, испуганно попросила ни в коем случае не бросать трубку и, судя по сдавленным звукам, бросилась на поиски молодого господина. Прошло не больше пары минут, прежде чем с другого конца провода раздалось бархатное: — Алло. Амала? Басу невольно прикрыла глаза. Тонкого аромата, который она уже смыла с тела, выстирала с одежды, но который все еще оставался на книгах, возможно заметный только Амале, и голоса, слегка искаженного телефонной линией, оказалось достаточно, чтобы послать табун мурашек вдоль ее спины. Черт, она действительно никчемная невеста по меркам Приянки. — Привет. Не отвлекаю? У меня несколько вопросов по тем книгам, что ты мне дал. — Ты сейчас в библиотеке? — живо отозвался Амрит. — Я могу быть там через полчаса. — Нет, я дома. Я пользуюсь словарями семьи Чаухан. — Амала присела на табуретку рядом с телефоном, располагая блокнот на коленях. — Но мне все равно нужна помощь. Раз ты мне книги посоветовал, я решила, что у тебя и спрошу. — Точно не хочешь встретиться лично? В его тембре зазвучали густые нотки неозвученных предложений, от которых у Амалы затрепетало внутри. Амрит явно подразумевал не только чтение: они оба знали, что их встречи никогда не шли по задуманному плану; они взрывались непредвиденными опасными ситуациями. Но именно поэтому Амала и решила воспользоваться телефоном. — Да. Так удобнее всего, и я вернусь к чтению. — Хорошо. Задавай. Забавно, но это был их второй разговор без взаимных шпилек и попыток возобновить поцелуй. Первый был о борьбе с издевательствами, этот — о древних тантрах; развитие их отношений точно нельзя было назвать нормальным, подумала про себя Амала. Но было в этом и что-то особенное, принадлежащее только им. Они были Истинными, сведенными в договорном браке — разве они могут быть похожи на остальных? Даже отсутствие первых свиданий не смущало Амалу; она бы предпочла проводить с Амритом время только после того, как они научатся говорить без попыток откусить другому голову. Впрочем, обезглавленные метафоры были сейчас не лучшим выбором. — …Спасибо, — подытожила Амала разговор, закрывая блокнот. Его страницы сворачивались от количества новых заметок. — Тогда я вернусь к чтению. — Подожди. Услуга за услугу? Хочу задать тебе вопрос. — Это было настораживающим началом, но Амала не позволила сомнениям отравить ее доброжелательный тон. — Конечно. — Возможно ли такое, что Индира меня избегает? — Индира?.. Ох! — воскликнула Амала и тут же усмехнулась. — Нет. Я уверена, что это не так. Она очень занята в последнее время, я сама едва видела ее с момента приезда в Калькутту. Да и, честно говоря, в деревне в детстве тоже. Бабушка всегда рядом, чтобы помочь с чем-то справиться, но в остальное время у нее хватает собственных проблем. Она даже едва ли появляется дома. Именно поэтому я живу в семье свахи, помнишь? — Хм, — протянул Амрит задумчиво. — Понятно. Скажи, если встретишься с ней, что я бы хотел поговорить с ней. Скажи ей, что это не вопрос, а требование. И напомни, что не сможет бегать от меня вечно. — Я не буду говорить такое главе своего рода, Дубей, — фыркнула Амала. — Она моя бабушка, но она все еще Индира Басу, знаешь ли. Да и вряд ли она встретится с ней так скоро, подумала девушка про себя, но не сказала, боясь, что горький цинизм будет слышим даже в телефонной трубке. — Что-то ты ни разу не задумалась, что я все ещё Амрит Дубей, когда ругалась со мной, — не без иронии заметил голос на другом конце провода. — Хочешь поругаться сейчас? — Мое время слишком драгоценно, чтобы тратить его на это. Позвони, когда захочешь встретиться, Амала. Однако то, что раньше вывело бы ее из себя, сейчас открылось ей как особое, дубеевское подтрунивание. Амале приходилось напомнить себе об этом практически вслух, конечно, но она по крайней мере училась. Училась, но не вся учеба ей нравилась. Амале, наверное, стоило проскочить главу с ритуалами или узнать подробности такой щекотливой темы у самого Амрита, но слишком многое цеплялось за последние события в Калькутте. Амала записывала названия, но другие заметки уже не рискнула переносить на бумагу: Майтхуна, обряд соития. Амрит, нежно сообщающий, что они проведут ее течку в храме, как будто для него это было обыкновенным делом. Кровавая жертва, посвящённая богине Кали и олицетворяющая убитых ею в гневе грешников, чьи головы она привязывает к своему поясу. Английский дипломат, что мог с лёгкостью стать страшным грешником как за проявленное неуважение к Богине, так и за человеческие преступления: взяточничество, распутство, жестокость. Рой слов в голове жужжал другими интонациями; собрав нектар, они теперь оборонялись от птиц и пауков. Амала начала выходить на прогулки, потому что любила обдумывать информацию в движении, и стремилась проветрить голову после погружения в древние тома. Ей как раз разрешили передвигаться по Калькутте самостоятельно: две недели были достаточным сроком, чтобы освоиться. Вернее, не то чтобы Амале требовалось чье-то разрешение; скорее, ей самой нужно было обрести уверенность, чтобы произнести не просьбу, а приказ, одним коротким разговором избавив себя от Чауханов, Рэйтана, Саны и Шехара. В прогулках без цели она находила новые открытия — вокруг и внутри себя. Всё в ее жизни менялось так стремительно, что она почти забыла, каково быть просто Амалой: деревенской девчонкой, что лазила по деревьям как обезьянка, а потом с первого взгляда полюбила большой холодный город; что учила языки, но не пыталась окружить себя людьми, с которыми можно было бы на них говорить; без четкого жизненного плана или светлого обозримого будущего, без необходимости вычислять чужие интриги и заботиться о шлейфе репутации, с маленьким, но личным внутренним миром и верой, что у всего есть научное объяснение благодаря британским учёным. Бхуты перестали навещать ее с того дня в библиотеке, и теперь Амала пыталась вернуться в своё, как она считала, адекватное и просвещенное состояние незамутненной галлюцинациями разума. В нем ритуальная майтхуна была просто сексом, ритуальные убийства были просто убийствами, и вместе они составляли архаичные рудименты культуры, против которых восставала воспитанная в цивилизованной Европе рациональность. В одиночестве она снова отвечала сама за себя, и это в равной степени значило — съесть пирожное с шоколадом и вишней, не боясь, что кто-то догадается о причинах ее выбора, и быть готовой встретить недобрый взгляд в упор от проходящего мимо местного. Амала предпочитала думать, что дело в отсутствии бинди, атрибута замужней девушки, и в европейской одежде. Но некоторые альфы липко ухмылялись ей вслед, провожая глазами даже спину, и вызывали тошноту своими кислыми запахами альфачьих феромонов. Амале оставалось только скрежетать зубами, злостью и гордостью прикрывая от самой себя страх от своей небезопасности. С некоторыми альфами приходилось обращаться как с собаками, раз только животными и оставались; и, как известно, нельзя было давать собакам почувствовать свой страх. Амала пыталась напоминать себе то, что говорил Рэйтан — про местный культ почитания омег; что показывал Амрит — про их крепнущую преданность друг другу, что он всегда поверит ей и будет на ее стороне. И все-таки улицы Калькутты играли с Амалой. Сталкивали Индию и Англию, старое и новое; заставляли чувствовать себя правительницей этого маленького бенгальского мира, и одновременно мухой в его древних паучьих сетях интриг и негласных порядков; путали слова, внушали восхищение и опасение. Обещали острое удовольствие во славу богини — и в ее честь осуществляли кровавые убийства. Рядом раздался свист, и Амала вздрогнула, отпуская мысли по ветру. Какой-то парень с воспаленными белками глаз провожал ее откровенным взглядом, и Амала ускорилась, стараясь выйти к людной улице. Она сегодня задержалась: солнце уже упало за горизонт, на смену женщинам в сари и смуглым рабочим пришли молодые люди в вызывающей одежде: маленькие отряды революции против традиций, с шкодливым видом бежавшие в бары и клубы, окруженные смехом и сигаретным дымом. Поймать там такси до дома было сложно, поэтому она свернула в другие улицы, но здесь прятались собственные монстры. Не зубастые, не мертвые, но грязные и заслуживающие презрения. — Куда ты идешь? — произнес рядом женский голос, и Амала обернулась. Молодая красивая женщина в простом сари смотрела на нее в упор, но не так, как альфы на улицах; ее глаза были спокойные, но блестели, как будто кто-то поставил на паузу ее внутренний крик, и напоминали коровьи. — Ищу такси до дома, — ответила Амала. — Здесь его не будет. — Я вижу. — Амала была достаточно вежливой, чтобы сдержать сарказм в тоне. — Поэтому иду искать его в другом месте. — Там тоже нет. Вернись обратно. Я пойду с тобой. Амала неуверенно обернулась в ту сторону, куда отправился свистящий ей парень. — Ты боишься этого дебила? — кажется, незнакомка слегка удивилась. — Он не тронет тебя. Если хочет жить. Амала насторожилась: звучало как что-то, что мог бы сказать человек из окружения Дубеев. — А ты знаешь, кто я? Девушка пожала плечами, как будто не было вопроса проще. — Ты светишься. — Прошу прощения? — выпалила Амала. — Ты светишься, — повторила девушка, не смутившись. Часть ее внешности скрывал мрак улиц, куда не было проведено достаточно электричества, но Амала заметила хмурый, серьезный вид. — С тобой проще. Не так больно. Я пойду с тобой. Интересно, это должно было ее успокоить? Сжав кулаки от прошедшей вдоль спины опасливой дрожи, Амала вдруг заметила, что ее руки замерзли несмотря на жаркую ночь. Холод сковал ноги, тени густились и переливались синим и изумрудным, как хитин жука. Амала узнала эти ощущения — все разом. Ужас полоснул клинком, и она отшатнулась. Дух качнулся вперед — Амале не нужно было смотреть вниз, чтобы знать, что ее ступни не касаются асфальта. Вместо этого взгляд дрожащей девушки не мог оторваться от вида темных пятен разложения, расползавшихся на синюшной коже. — Ты одна из них! — вскрикнула Амала и выставила вперед руку, вокруг которой вился оберег Саны. Но мертвая не пыталась приблизиться к ней, не крутилась в агонии. Для безумного зомби, желающего ее плоти, она превосходно себя контролировала, и Амала сделала несколько спокойных выдохов, чувствуя, как пелена адреналина спадает, и вращающийся мир возвращается на свои места. Незнакомка кивнула на браслет, который, кажется, совсем не беспокоил ее. — Это против тех, кто пытается тебе навредить. Хотя защита слабая. Брахманы разве не должны были дать тебе другую? — Должны. То есть дали, — быстро исправилась Амала, надеясь, чтобы мертвая не разгадала ее блеф. Пока что это был самый цивилизованный разговор с монстром из загробного мира, что Амале удавалось вести, без угроз, проклятий и мантр. Улыбка на гниющем лице духа была даже почти одобрительной. — А в тебе действительно есть огонь. Позволь мне пойти с тобой хотя бы немного. Я не побеспокою тебя. Те, кого ты боишься — жили в грехе и умерли в позоре. Я жила в чужом грехе и моя смерть — чужой позор. Мне больно, но я не наврежу тебе. Не веря происходящему, Амала пожала плечами. Лима говорила ей: в случае встречи с маньяком старайся ему подыграть, не провоцируй, соглашайся кооперироваться, не зли. Амала не любила такие советы: суеверия, выученные в Клифаграми, учили, что все произнесенное может быть услышано и исполнено богами. Кто же знал, что вместо маньяка Амала применит тактику Лимы на ком-то, кто больше выглядел как его жертва? — Хорошо. Эм… Ты сядешь со мной в такси?.. — неуверенно предположила Амала. Мертвая вдруг рассмеялась — хрипло, надрывно, как будто ей что-то мешало. И тут же закашлялась, схватившись за горло. В общем, про такси пришлось забыть. Когда сердце Амалы перестало пытаться выпрыгнуть из груди, она поняла, что Прия — так звали спутницу — хотела действительно просто быть рядом. Не хватало еще говорить с самой собой на заднем сидении, да и идея катать призрака на машине сделало бы всю эту паранормальную хрень слишком обыденной. Прия пообещала позаботиться об Амале: она знала город, знала его людей, поэтому будет вести ее в нужном направлении и подскажет об опасности до того, как девушка ее заметит. — Откуда ты знаешь все это? — невольно спросила Амала; ей казалось, что даже Сана терялась в вечерней Калькутте далеко от ее главных мест. — Это один из самых злачных районов. А я была проституткой. — Прия повернула голову к замолкшей Амале, изучая ее реакцию. Та же старалась не пялиться на обруч из чёрных пятен, что натянулся на горле Прии, обнажив массу почерневших тканей. Расположение пятен на ее шее ужасно напоминало человеческие руки. — Осуждаешь? Ну, осуждай. Только никто не выбирает себе такую судьбу, девчуля. А у меня и выбора не было. — Тебя заставили? — тихо спросила Амала. Прия смерила ее долгим взглядом, прежде чем перевести свои пустые глаза на тёмный асфальтный горизонт, и заговорила. О ссорах со строгими родителями, мечтой уехать в Дели, о том, как била девчонок из своей школы ради денег на сигареты и поэтому ни один парень в их деревне не захотел брать ее замуж. Про красивого, харизматичного Вира из Калькутты, что обещал ей свободу и любовь, рассказывал о большой семье и собственном бизнесе, где Прия смогла бы помогать, а не просто сидеть дома и растить детей. Как взял ее замуж, взял ее приданое — и привёз в дыру, избил до кровавых соплей да отправил в городские трущобы в бордель, которым управляла его тетка. Как они давали ей лекарства, вызывающую искусственную течку, и пускали по кругу, даже когда она отключалась. Про выкидыши и домашние адские, мучительные аборты. Про то, как другие обманутые девушки подсаживались на наркотики и катились на дно, как их выкидывали на улицу и они угасали от болезни и истощения, становясь хуже неприкасаемых. Про то, как Прия однажды стала «наставницей» для новой девочки, только чтобы помочь ей бежать, потому что сама не смогла; и теперь не знает, удалось ли той новенькой остаться в живых. — Но это стоило того, — добавила Прия, коснувшись своей травмированной шеи с кривой, грустной улыбкой. Прия даже не вдавалась в подробности и детали, констатировала факты, сглаживая детали, но этого хватало, чтобы Амала украдкой шмыгала носом и вытирала слёзы, копившиеся на ресницах. Она не хотела жалеть эту невероятную сильную и так сильно страдавшую женщину: Прия заслуживала сочувствия, возмездия и реабилитации, а не мелодрамы от привилегированной молодой госпожи и посмертных мучений. Холод загробной жизни и туман, скрывающий монстров, казался Амале не страшнее ночного воздуха живой Калькутты, которая хранила под своим покровом страшные трагедии. «Все демоны здесь», — невольно вспомнила Амала шекспировскую цитату. — Мне очень жаль, — произнесла она тихо. — Ты говоришь, я могу сделать твое существование сейчас менее мучительным? — Сможешь. Но сейчас ты не готова. — Я готова! — возразила Амала. — Я ничего так сильно не хочу сейчас, как помочь тебе! Прия с усмешкой покачала головой. — Ты хочешь помочь мне, но ты должна помочь и себе. Я знаю, что найду тебя позже, и ты окажешь мне милость. — Ты видишь будущее? И поэтому ты знаешь, где мне будет безопасно возвращаться домой? — Нет, девчуль, я не вижу будущее. Но я не принадлежу этому миру, поэтому наблюдаю за ним как будто со стороны. И многое замечаю. Ты светишься, — повторила она. — И твой красавчик тоже. Но он злой, отмахивается как от мусора. А ты добрая. Вот я и заговорила с тобой, потому что видела, как ты заблудилась. Боялась, набредешь на тех людей. Амала вздохнула. Для нее не было секретом, что Амрит тоже видит духов, но, кажется, даже с ними он оставался типичным Амритом Дубеем. А вот что было бы, попади она в неблагополучные районы, предпочитала не думать. Слова Прии она запомнила: однажды Амала поможет ей. И тогда пойдет в пекло подготовленная. Прия вдруг остановилась как вкопанная. Туман, окружавший их, пополз к стенам, шевелясь активнее обычного. — Черт. Девчуля, пошли-ка отсюда. — Что-то не так? — Всё не так. — Амала никогда не думала, что бескровные трупы могут еще сильнее бледнеть. Прия выглядела испуганной, она попыталась протянуть руку, чтобы схватить Амалу за рукав, но в последний момент осеклась и как будто обратилась к кому-то в пустоту. — Владыка… Амала невольно отшатнулась. С обращений к богам начинались некоторые мантры бхутов, которые те произносили, пытаясь напасть. Девушка коснулась пальцами другой руки оберега и обернулась по сторонам, ожидая увидеть еще духов, но вместо этого увидела человеческую спину, заходящую за поворот. Мельком показавшийся из-за черных волос профиль был знаком Амале слишком хорошо, как и запах — нет, не вишни с шоколадом, а жасмина и ладана. — Рэйтан! — выдохнула Амала, бросившись за ним под протестующие вопли Прии, которая не могла шагнуть за барьер, выставленный Рита-Шива. Впрочем, Амала, еще не ведавшая божественной сути своего приятеля, только подумала, что впервые видела Вайша таким. Распущенные волосы свободно струились по спине, облаченной в черную накидку на манер плаща, скрывающая всю фигуру: он мог бы сам сливаться с ночью, если бы не алебастровая кожа, еще больше светившаяся в тихом блеске луны. Амала окликнула его еще раз, но Рэйтан не услышал; Амала перешла на бег, преследуя его, и не заметила, как в следующем повороте вместе с тяжелыми глотками воздуха ее легких коснулся тошнотворный железный привкус запаха крови и испражнений. В тупике переулка на стене красовался странный символ, и темная субстанция все еще стекала вниз, впитываясь в кирпичи. А под ним — нечто, в чем Амала только спустя несколько секунд признала обезглавленный труп. Собственная кровь застучала у Амалы в ушах, этот шум отрезал ее от всех внешних звуков. Рэйтан, присевший у трупа на колено, обернулся на нее. Тонкие губы на его спокойном лице приоткрылись. …Последователь культа… …Не дал ей взглянуть на труп… …Откуда он знает детали расследования, которым занимаются Дубеи?.. …Предупреждал же ее… Амала сделала шаг назад и покачнулась, чувствуя, как нарастает гул в голове и болезненно пульсирует в висках, а земля уходит из-под ног. Она оперлась на стену, силясь обрести контроль над ногами — в мыслях осталось только одно слово, бежать — но вместо этого почувствовала, как тело предает ее. Последним, что она видела, падая, был поднимающийся на ноги Рэйтан и белый кусочек кости, виднеющийся среди алого свежего месива в отрубленной шее. Последним, что она почувствовала, были подхватившие ее у самой земли руки.