Город обмана

tw: упоминание выхода от абьюзивных отношений (в том числе в юмористическом ключе). Однако никто из персонажей не преуменьшает этой проблемы и рассуждают о ней вполне серьезно.

***

Киран порылся в портфеле и достал два конверта с кружевным золотым тиснением. Витиеватая письменность хинди выглядела как причудливый орнамент, вырисованный кем-то от скуки, и только английская каллиграфия под ними превращала крючковатые линии в символы: «Амрит и Амала». Киран протянул конверты сидящим напротив Киллиану и Лиме. — Мама просила передать приглашения. Для вас там целые каникулы подготовили на неделю, с проживанием и все такое. Амала была бы рада, если бы у вас получилось. Ей нужна будет поддержка. Индийские свадьбы — это не шутки. — Конечно, мы обязательно приедем! — мельком глянув на конверт, Лима отложила его в сторону и склонилась к Кирану. — Как она? Ты созванивался с ней? В ее письмах ничего определённого, и это нас беспокоит. Она даже ничего не пишет про своего жениха. — Амала еще не очень хорошо знает его, — пожал плечами Киран. — Но говорит, что он хороший человек. У них там какие-то жуткие правила, им даже видеться до свадьбы особо нельзя. Она говорит о нем неохотно, как будто что-то не договаривает, но она скрывает как будто что-то… хорошее? — задумчиво закончил Киран, не зная, как правильней выразить ощущение, будто Амала смущалась и давила улыбку, рассказывая про Дубея. Киллиан вскинул брови. — Если бы я не знал Малу, я бы предположил, что ей в кои-то веки кто-то приглянулся. — Не знаю, но они реально оказались Истинными, — добавил Киран. — В таком случае, мы обязаны поехать поздравить ее! — Лима, как обычно, была воплощением веры на лучшее, и свет ее надежды даже не потускнел под скептическим взглядом Киллиана. Она только отмахнулась: — Да, это договорный брак, который заключили без нее, ещё и срочно. Но если бы ей нужна была помощь, мы знаем — она бы не сидела сложа руки. Она бы написала нам, или сообщила Кирану, потому что знает, что мы ей поможем. К тому же, — жизнерадостно продолжила она, — Если мы приедем, не вызывая подозрений, мы можем приглядеться к ней и ее окружению и выявить любые психопатические черты и возможные угрозы… — …Быстро выучить язык для посланий о помощи, местонахождении и опасностей… — подхватил Киллиан. — …Познакомиться с консулом и дипломатами, которые могут помочь с паспортом, если его отнимут… — …Узнать как передавать взятки полиции и таможенникам… — …Узнать адреса шелтеров и общественных организаций… — …Законодательство изучить, как засудить, по какой статье… — …Киран, ты же с нами? — обернулась к нему Лима — Звучит заманчиво, — протянул Басу, не скрывая, что звучит вообще-то ужасно. У Амалы были странные друзья, к которым Киран даже спустя все это время пытался привыкнуть; интересно, насколько странным должен был быть жених, чтобы понравиться сестре? — Но мама категорически против. Она так и не помирилась с бабушкой и боится, что если мы приедем в Индию, то что-то вынудит нас остаться, как Малу. — Или для вашей матери там слишком много плохих воспоминаний, — резонно заметил Киллиан. — Именно поэтому мы должны приехать и понаблюдать. Чтобы то, что вынудило вас покинуть Калькутту, не случилось с Амалой. — Мама уехала не от замужества, — возразил Киран. — Что-то произошло у них с бабушкой. И именно она забрала Малу. — Киран нахмурился. — Поэтому приглядывайтесь не только к новой семейке. Приглядывайтесь к моим родственникам. И, может быть, ко всей Калькутте в целом. — Точно, ведь Индира — альфа, а не просто глава семьи. — И зная ее — раз Амала вернулась в семью, то если муж что-то ей сделает, бабушка его по стенке размажет, - добавил Киран. — Если Амала не сделает этого раньше, — хмыкнул Лайтвуд. — Она все-таки не самая простая омега. Киран вздохнул: он помнил как его крутило от отвращения, когда Амала вернула ему биту, выпачканную кровью Габриэля. Да, Амала никогда не считалась типичной омегой. Внешне она была воплощением своего предназначения: небольшая и хрупкая, с кукольной, опалённой солнцем красотой, свежим запахом без тяжелой сладости, привитой еще в Индии любовью к украшениям, струящимся тканям и силуэтам, подчеркивающим фигуру. Но тем сильнее было удивление окружающих, когда Амала оказывалась вовсе не стыдливой слабой омегой, легко уступающей другим. Честно говоря, она и сама успела решить, что с ней что-то не так, хотя многие говорили ей, что инстинкты предназначения — вещь такая же индивидуальная, как характер или внешность. Подумаешь — омега, которую не тянет подчиняться или молчать. Или виться за альфами. Амалу не сковывало дрожью, если ей что-то приказывали, у нее не вызывала улыбку непрошенная похвала, она не чувствовала нужды просить о помощи, будь то крепко закрученная крышка бутылки или тяжелые книги. Она даже таблетки-блокаторы пила только для того, чтобы нормализовать гормоны и легче перенести течку в одиночестве, а не заглушить свою реакцию на запахи других альф или заткнуть инстинкты, которые других сбивали с самостоятельного пути. Потому что пока другие видели смысл существования в омег в наполнении жизней людей радостью и комфортом, омега Амалы помалкивала и разве что призывала отбиваться от других альф. До встречи с Дубеем. Справедливости ради, мышление альф и омег в последнее время давно вызывало споры среди ученых и философов. Никто не оспаривал большое влияние инстинктов на поведение, хотя всюду, в любой культуре считалось правильным их сдерживать, а не поддаваться. Впрочем, даже сейчас находились те, кто прикрывали природой поступки, требующие осуждения или внимания. Альфам сходила с рук агрессия, если их «спровоцировали», омегам отказывали в руководящих позициях на работе, потому что в их натуре было угождать, а не противостоять. В некоем первобытном порядке, не усложненном нюансами, так и значилось: альфы созданы защищать, омеги — заботиться. Так говорил каждый старомодный учебник по биологии, каждая сексистская реклама и каждый пузатый альфа, который предпочитал воевать разве что в конкурсах по поеданию чесночных гренок в соседнем пабе. По многим рассказам, что слышала Амала, в некоторых эти инстинкты были так сильны, что они сравнивали зов бессознательного с голосами в голове, с навязчивыми мыслями, которые совершенно не сочетались с их характером и убеждениями. И на игнорирование этих мыслей уходило огромное количество энергии. Сейчас ей понадобилась почти неделя, чтобы на собственном опыте осознать: навязчивые мысли становятся голосом, когда пытаешься их отделить себя, чтобы сопротивляться им. Когда считаешь их врагом и потому не хочешь, чтобы этот враг говорил твоим голосом. Он ведь никогда у Амалы не был таким нежным, не было в нем робкого придыхания и нежной романтической грусти. Как будто желание быть с Амритом, радоваться ему и радовать его, было влиянием со стороны, а не порывом ее собственного сердца. Амала доверяла рациональным доводам, но те становились тише с каждым днем, уступая полету поэзии души — поющей свои протяжные баллады под многоголосый ситар и настойчиво спрашивающей: почему альфа перестал ее касаться, почему она отходит от него, почему она не утешает его, когда он зол, почему она не бежит за ним, когда он так терзается из-за нее… От увеличенной дозы таблеток непривычная тоска, будто инородный предмет поперек ребер, мешающий полной грудью вдохнуть не исчезла, но по крайней мере Амала не ставила больше весь свой мир и всю себя на исход этой игры. Навязчивые чувства оставалось только списать на Истинность, ведь современные ученые еще не изобрели лекарств, которые могли бы взять ее под контроль. Однако это был не компромисс с внутренней омегой, а способ не обращать внимания на ее крик. И абсолютная глухота к зовам биологии была лишь одной из унизительных причин для ее обморока. Унизительных, потому что теперь семейный доктор Дубеев, Судип, разговаривал с ней как с умалишенной, ласково выспрашивая о том, делала ли она хоть что-то, чтобы позаботиться о своем самочувствии. Нет, она практически не спала (бхуты, демоны из индуистского ада, пытались сожрать ее почти каждую ночь до недавнего времени, спасибо что спросили). Нет, она плохо ела (вы уже слышали о бхутах? А что насчет описания гнева Кали, кровавых жертв? А что насчет этой невыносимой сентябрьской жары? Амала и так часто забывала поесть, а в таких условиях у любого аппетит пропадет). Нет, дозу лекарств она при этом увеличила. И да, она подвергалась большому стрессу в последнее время. Доктор Судип, что провел бессонную ночь, принимая роды на другом конце Калькутты, оставался с Амалой терпелив и осторожен, даже когда оказалось, что он потратил свое время на обычную омежью впечатлительность. Возможно, потому что он и сам был редким примером мужчины-омеги, и если в инстинктах их предназначения было угождать и заботиться, то свою профессию он выбрал идеально. Судип вызывал доверие на химическом уровне одной своей блаженной улыбкой индийского божества с древней росписи и ласковым голосом; ему можно было рассказать про ужасный понос третий день подряд или подставить любую часть тела для осмотра. Рядом с ним было уютно и безопасно, и Амала была уверена, что люди не чувствовали такого же рядом с ней. — Ваше тело проходит глобальную перестройку, госпожа Басу. Это нормально, медицине известно много случаев, когда встреча с Истинными меняла внутренние циклы и омег, и альф. Но вам стоит беречь себя. Организм готовится к течке, накапливает ресурсы — поэтому вы слабее обычного. — К течке? — эхом повторила Амала. — Этого не может быть. До нее еще три месяца. — Я скажу вам точно после анализа крови, но сомнений у меня почти нет. Внеплановые течки — норма при встрече с Истинным. Это говорит о вашей высокой, практически совершенной совместимости. — Доктор улыбнулся ей, как улыбаются при донесении радостных вестей, и любая на месте Амалы почувствовала себя самой удачливой девушкой на земле. — Поэтому старайтесь нормализовать ваше питание, принимайте отвар ромашки перед сном и прислушивайтесь к себе. Что касается ваших таблеток… — Он достал из портфеля небольшую книжку с отрывными листами. — Я запишу вас на прием к гинекологу. Она гораздо точнее сможет наблюдать за вашим самочувствием до внеплановой течки, и, конечно, после, если вы забеременеете. — Амала застыла, но доктор продолжил, как ни в чем не бывало. — Или подскажет средства контрацепции, хотя, боюсь, фертильность Истинных мало что может нейтрализовать. Амала механически кивнула. У нее было тысячи вопросов, хотя все сводились к тому, что же ей теперь делать. В другой раз новость о приближающейся течке повергла бы ее в истерику, отрицание; но сейчас она лишь листком бумаги приземлилась в пачку других заявлений на рассмотрение на столе ее отказывающего разума. В очередь, омежьи загоны: перед вами еще прошедшая ссора, новые условия помолвки, что оказалась помолвкой ради спасения мира, годами тянущееся вранье собственной семьи и тот факт, что ее жених — убийца. — И, ещё, госпожа Басу… — Доктор понизил голос и положил руку на ее ладонь, привлекая к себе внимание. — Я давно знаю Дубеев и у меня нет ни единого сомнения в их порядочности. Но если стресс, который усугубил ваше самочувствие, связан с ними, пожалуйста, не стесняйтесь мне сообщить. Если с вами плохо обращаются или вас что-то беспокоит, вы всегда можете обратиться ко мне. В Амале искоркой зажглась мысль, которую она обдумывала каждый день с новостей о свадьбе — доктор смог бы помочь ей бежать? — но вместо ожидаемого пожара эта искорка долгожданного шанса так же быстро и уныло потухла. Амала кричала в запале, что не хотела замуж за Амрита, но и мысль о побеге, где она собирает вещи, садится на поезд и никогда больше не возвращается в Калькутту и не видит его, заставляла внутренности покрываться холодным колючим инеем. Амала сбежит не только от комфортной жизни, своих родных и важного договора с самими богами; она сбежит от единственного человека, что выбрало ее сердце. Единственная пара, которая ей в таком случае светила — это одиночество. Никто не сможет так же легко залезть ей под ребра и схватить в кулак непокорное сердце; никто не вызовет такого же трепета поцелуями и не зачарует запахом. Не говоря уже о том, что Дубеи могли бы сделать с доктором за организацию ее побега. Амрит упомянул непримиримость его семьи с любым предательством, а о жестокости их наказаний он рассказал ей даже больше, чем Амала хотела бы знать. Итак, бежать было не откуда и незачем; но как же ей тогда примириться с происходящим? Можно было бы понять Амрита. Амала задумалась над этим еще когда ругалась с ним в зале, но ей так сильно хотелось остаться при своем и противостоять ему хоть в чем-то, что она вымела эту мысль, как мусор, метлой из дома ее разума. Оставалось другое — усмирить его жестокий нрав. Хотя Амала никогда не верила в сказки о том, как нежная омега одними увещеваниями вдруг успокаивает агрессивных альф, потому что в реальности они скорее сами попадали под горячую руку — тем более что и она не относилась к «нежным омегам», скорее к тем, что заставляют альф терять контроль от злости и устраивают драки даже с самыми мирными из них. Но сейчас миф был соблазнительной последней надеждой. — Доктор Судип, а правда, что от присутствия омег альфы становятся более спокойными? — с надеждой спросила Амала, и доктор устремил на нее взгляд, будто на ребенка. С бесконечной симпатией — и толикой жалости, с которой обычно сообщают необходимую правду: — Не больше, чем альфа влияет на спокойствие омеги. Амала тут же скисла. Что ж. Стала ли она спокойней с появлением Дубея? Вообще-то, она стала только яростней. Ее смелость, в Англии продиктованная только выживанием, здесь была реакцией на все, что задевало ее комфорт. Амала злилась на Амрита, на Чауханов, угрожала Роузу, желала отомстить за Прию, воображая себя способной на кровожадные вещи. — Стремиться изменить человека — всегда заведомо проигрышная позиция, — продолжил доктор. — В любой другой ситуации при несовпадении темпераментов я бы посоветовал вам не терять время и оставить этого партнера. Но если речь идет об Истинных — кто знает, может быть, спокойствие — не то, что ищет ваша омега в своем альфе? Что-то внутри Амалы зазвенело в ответ на это абсурдное утверждение, будто порыв воздуха задел музыку ветра на входе в храм. Конечно, она хотела спокойствия; она всегда искала в окружающих того, кто бы дал под ноги твердую землю из собственных владений, коль скоро под ее собственными менялись континенты. Ее собственная семья была зыбкой, как фестивальное удовольствие, пока Джотсана не отделила их маленький гордый кластер от пчелиного улья Басу, в котором Амала была невидимой узницей добрых намерений. Так с чего бы ей хотеть в своей второй половинке видеть вулкан, если можно было получить тысячелетнюю гору? «Чтобы не думать, как ответить Роузу, — зазвенела внутренняя омега, — Чтобы не волноваться, как хранить лицо перед Чауханами или всем городом. Чтобы он нашел тебя на месте преступления и подчистил за тобой все следы. Чтобы не успокоился, пока вы не поймете друг друга». Чтобы он не ограничивал ее, а кипел вместе с ней. Даже Рэйтан просил Амалу не лезть в дела Дубеев, по крайней мере не сразу, но Амрит начал с разъяснений, и не утаил ни одной кровавой подробности. Он бросал ей правду в лицо, а не скрывал ее. А когда она грубила, дерзила, отталкивала — он одергивал, не позволял ей зайти далеко и проявить к нему неуважение, но и не затыкал ей рот. Даже когда в библиотеке она двинула ему по колену и не извинилась — Амала знала, что могла получить если не наказание, то по крайней мере назидание и предупреждение. Амрит, грозивший Роузу за одни лишь слова, терпел ее и учил, как расправляться с обидчиками. «Вместе вы непобедимы, — шептала омега. Звон тонких керамических колокольчиков превратился в звук сходящей песчаной бури. — Он научит тебя, как быть с ним рядом, как быть его, и как не бояться. Он уступит тебе расправу — и закончит ее, если ты не справишься». Амала хотела задать доктору Судипу еще множество мгновенно родившихся в голове вопросов, но в дверь комнаты постучались. — Приехала госпожа Басу, — сообщила служанка. — Просила не задерживаться. Амала едва не закатила глаза. Как это похоже на ее бабушку: прогибать весь мир под себя и своё удобство, как будто Амала болтала с подружкой, а не с врачом после обморока. Впрочем, может быть, именно благодаря такой наглости Индира и оставалась не только главой влиятельной семьи Басу, но и владелицей нескольких бизнесов и одной из ведущих фигур в Дюжине. — Смело звоните, если будут вопросы. — Доктор на прощание пожал Амале руку. — Был рад с вами познакомиться, госпожа Басу. — Благодарю вас. — Амала вложила в эти слова всю силу своей искренней признательности. В ее голове прояснилось как раз достаточно, чтобы рельефы будущего разговора с Индирой показались из-за тумана неопределенности. Наверное, была сакральная причина, по которой забирать Амалу после внеплановой ночи в доме жениха должна была именно глава рода. Наверное, эта причина была невероятно весомой, раз Индира не проигнорировала эту обязанность, как до этого многие другие, относящиеся к Амале. Впрочем, это осталось лишь обязанностью, потому что Индира даже не вышла из машины, что остановилась у ворот резиденции. Она продолжала вчитываться в документы, разложенные у нее на коленях, и подняла глаза от них, только когда Амала села рядом с ней на заднее сидение. — Дочка, — обращение не имело ничего общего с коленом родства, и ощущалась скупой, но искренней лаской. Индира не злилась — и это была хотя бы одна приятная новость за это утро. — Ты правда в порядке? Амала вгляделась в ее строгое лицо со спущенными на кончик носа очками для чтения в узкой золотой оправе; в приглаженную прядь к пряди прическу из темно-седых волос, в хмурые бороздки морщин на землистом лице. Она правда хотела сказать, что все хорошо, но вместо этого вымолвила: — Ты не сказала мне, что я была помолвлена с Амритом с рождения. — И ее спокойные слова были громче асфальта, скрипевшего под колёсами автомобиля. Ей показалось, что Индира затаила дыхание. Амала смотрела на неё, хотя глаза жгло, как бывает, когда смотришь на кристально-чистый снег: холодный и нетронутый. Индира смотрела в ответ, тонкая полоска ее губ осталась безмятежно ровной, но глаза тяжело потемнели. — Поговорим дома, — произнесла она спустя бесконечную секунду, и опустила взгляд в документы. Бумаги зашуршали под цепкими смуглыми пальцами в прежнем ритме, будто их работа никогда и не прерывалась. Амала откинула голову на спинку, закрыла глаза и не открывала их до самого прибытия в резиденцию Басу. Дома, сказала Индира, но чей это был дом? Точно не Амалы. Она поднималась по ступенькам каменного сооружения на окраине респектабельного района Калькутты второй раз в жизни, хотя он принадлежал ей с рождения, а слуга, вышедший навстречу, округлил глаза от удивления при виде Амалы. Кинув ему в руки свой кожаный портфель, Индира коротко мотнула головой. — Чай в гостиную. — потом, словно опомнившись обернулась к Амале. — Или кофе? Может, ты голодна? — Нет, чая хватит. Пить чай перед обедом было одним из ритуалов, который Амала помнила ещё из детства; он остался ярким воспоминанием от редких визитов бабушки в Клифаграми. Приезд главы рода был важным событием, к которому готовились заранее, и маленький сервиз для чаепития с утра покидал сервант, чтобы быть вымытым, выложенным и ожидающим на подносе, за исключением чайника, который оставался на подогреве. Наверное, тот же ритуал сохранялся здесь силами слуг, но буднично, без шума волнения или возгласов радости, коль скоро и иных обитателей в доме Басу не было, отчего он казался пустым и заброшенным. От воспоминаний о Клифаграми в груди в очередной раз болезненно сжалось, доказывая: Амала не была готова возвращаться туда. Прошло много лет, но обстоятельства, при которых ее выдернули из мира, как корнеплод из тёплой уютной земли, и подали в нарезке к чужому столу, сковырнули старый шрам. В глубине души она и раньше не могла простить всем причастным, от бабушки до дальних тетушек, свое затворничество; теперь же она знала, что этот шрам отдавался в спине фантомной болью предательства. И ей вдруг показалось ужасно забавным, что Индира пьет чай на английский манер, добавляя молоко в терпкий эрл грей. Вот только в этот раз на подносе появились новые предметы: медная пепельница, серебряный портсигар и зажигалка. Не спрашивая разрешения, Индира выудила сигарету и подпалила кончик. — Я никогда не стану осуждать тебя за твой бунтарский дух, дочка, — произнесла Индира, выпустив первую порцию дыма в сторону. — В конце концов, ты плоть моей плоти. Ты очень похожа на Джотсану. И главное — ты Басу, и что для других непослушание, для нас — следование своей дхарме без оглядки на бренные ограничения. Но это не значит, что я буду спокойно смотреть, как ты спотыкаешься на своём пути. Сегодня я забрала тебя из дома Дубеев, куда ты попала посреди ночи, после чего им пришлось вызвать тебе врача. — Я упала в обморок, когда прогуливалась вечером, — ответила Амала. Намёки Индиры распаляли в ней праведное негодование. — Рядом оказались господин Вайш и слуга Дубеев. — Почему они не повезли тебя к Чауханам? — Всем известно, что омеги лучше восстанавливаются в присутствии своих альф. — И это была правда: метки запускали химию феромонов, в ответ на которую организм работал в разы лучше, вырабатывая средства для регенерации и иммунитета. У них с Амритом ещё не было меток, но они были Истинными, так что это работало по умолчанию. — И они испугались за меня. Потому что не знали, что со мной. — А Дубеи должны были знать? — В голосе Индиры сквозила ядовитая насмешка. Она затянулась снова. — И господин Вайш решил, что оставить тебя одну без сознания в чужом доме, когда у тебя приближается течка — хорошая идея? Не удивляйся, что я знаю, — фыркнула Индира в ответ на округлившиеся глаза Амалы. — Я вырастила не одно поколение омег Басу, дочка. — Не в чужом доме, — быстро справившись с удивлением, выдавила Амала. — В доме моего будущего мужа, моего Истинного, в его присутствии. Это, если задуматься, самое безопасное место для меня. — Я просто хочу предупредить тебя. Не всем Дубеям можно доверять. «И все-таки ты отдала меня им», — подумала Амала, но тут же исправилась: Индира не отдавала. Боги отдали. И ее бабушка, никогда не проявлявшая ревности в своей вере, им подчинилась. — А кому можно? Что ты пытаешься мне сказать? Ты не говорила мне правду тогда, и пытаешься скрывать что-то сейчас? — Я не скрывала. Я говорила, что ты едешь в Индию, потому что помолвлена. — Но ты знала все с моего рождения! Ты, и вся деревня. Почему вы никогда не говорили мне? Ты хоть представляешь, как мне было страшно, когда оказалось, что моя жизнь переворачивается с ног на голову, и я не могу с этим ничего сделать? — По-твоему лучше всю жизнь провести с мыслью, что у тебя нет выбора? Даже не познав вкуса свободной воли, ответственности? Я не хотела такого для тебя. Знаешь, что жизнь с отсутствием выбора делает с человеком? — Индира взглянула на Амалу в упор сквозь сизое облако дыма, как бы говоря: вот я, живой пример перед твоими глазами. — Тебе и так предназначалось стать омегой Дубеев, я всего лишь хотела, чтобы ты немного побыла Басу. Как думаешь, каково мне было, когда с момента твоего рождения все только и говорили, что ты не принадлежишь нам? Как думаешь, каково было твоей матери, когда Приянка приходила в гости и называла тебя «Амала Дубей», хотя тебе и года не было? Каково мне было смириться, что я отдам им свою наследницу? — Ты поэтому не воспитывала меня? — выпалила Амала. Горький комок, вставший посреди горла, едва ли не заглушил произнесённые с трудом слова. — Потому что с самого начала готовилась меня отдать в другую семью? — Конечно нет… — Тогда почему я вообще уехала в Лондон? — Амала не заметила, как перешла на повышенный тон. Обвинения лились из неё, и ей даже не важно было получить ответы на вопросы — только высказать то, что так долго кипело внутри, как неспокойный вулкан, и выбрасывало отправляющую пыль. — Почему вы позволили мне учиться, жить, увидеть мир, прежде чем лишить всего этого?! — А я была против! Это Джотсана, непослушная девчонка… — Значит, я права? — Амала снова не дала Индире договорить. Это был не диалог главы рода и ее отпрыска, но родителя и обиженного ребёнка. — Это то, почему ты держала меня взаперти в деревне? Моя мама… — Амала прерывисто вздохнула. — Моя мама оказалась больше верна принципам нашей семьи, чем ты. Она не отказалась от меня. Это она сделала все, чтобы я выросла сильной и самостоятельной. Ты же просто заперла меня в деревне, ожидая, пока предсказание не будет исполнено. — Джотсана уехала не ради тебя, Амала. Она уехала ради себя. — Но она не бросила меня, как ты! — Я не бросаю тебя, Амала! — Индира всплеснула руками. Пепел сорвался с сигареты и упал на столик между ними. Лицо альфы исказилось от эмоций: упрямства и сожалений; морщины углубились, но тёмные глаза все ещё были сухими, в отличие от блестевших от подступивших слез глаз Амалы. — Я признаю, что была не очень внимательна, но я занятой человек. Ты знаешь, каково женщине строить карьеру в бизнесе здесь, в Индии? Даже если она альфа? Даже если она Басу? Мне по-прежнему приходится каждый день сталкиваться с самыми упёртыми, самодовольными, властными альфами и раскалывать их, как орешки! — Тогда почему ты злишься на меня сейчас? Потому что я не дождалась тебя? Нарушила твою игру с Дубеями? Доверилась своему жениху, который — кстати! — ни разу мне не врал? — Не врал? А он не сказал тебе, почему мы вынуждены были держать тебя в деревне, Амала? Эту часть предсказания он умолчал? — Индира цокнула, прежде чем произнести, выделяя каждое слово: — Тебе грозила опасность. Если бы ты увиделась с ним раньше положенного, с тобой случилось бы что-то плохое. Но Дубеи что-то не спешили делить Калькутту и освобождать нам место для свободного перемещения! Девдас продолжил вести себя, как упрямый пёс, помечая каждые ворота своими любовными похождениями, заходя во все храмы со своими жрецами. А Вимал, его трусливая копия, стелился за всеми моими партнерами, лоббируя мои переговоры. Побежал первым предлагать деньги моей дочери, стоило ей оказаться в Англии! Власть развращает, а таких гордецов, как они — заставляет всю территорию, весь город гнить изнутри! Моя единственная игра с Дубеями — не дать им возомнить себя богами, потому что тогда нам точно не избежать гнева Великой Матери! — Значит, я нужна тебе как двойной агент, шпион за своими? — Амала хладнокровно говорила о вещах, признать которые долго не могла даже в своём сердце. — Кто может сохранить независимость изнутри лагеря Дубеев? — Я предпочитаю думать, что мы не на войне, — парировала Индира. — И это всего лишь предосторожность. Прежде всего — ради тебя. Но Амала не верила ее альтруизму. — Тогда сделай меня своей помощницей открыто. Хватит избегать меня. Если я для тебя Басу — введи меня в курс дел. Раздели со мной обязанности, дай мне шанс сохранить независимость. Дай мне почувствовать, что твоё — это также наше. Я все равно не смогу сидеть дома без дела, запертая наедине с домашним хозяйством. Амала не питала в отношении себя иллюзий: с учётом ее пола и предназначения, образования и опыта ведения дел в семейном магазине, ей светило разве что место учительницы истории в школе или помощницы в какой-то лавке, что совершенно не соответствовало статусу Дубеев. Тем более что работа была камнем преткновения в жизни индийских девушек, тем более омег, и источником семейного бесчестья. Считалось, что омега идет работать только в случае, если альфа не мог обеспечить семью, и в этом случае всё шло наперекосяк: альфа оказывался несостоятельным, а дом ветшал в отсутствии постоянного присмотра хозяйки. Дубеи могли запретить ей работать, даже если бы Амала была единственным в мире специалистом по поиску лекарства от рака. Но сидение дома сведет ее с ума, и Амала была уверена, что найдет выход, когда вопрос потребует внимания. Обратиться к бабушке было одним из тех вариантов, на который она рассчитывала больше всего. Но к ее удивлению, Индира в ответ вдруг широко усмехнулась. — Ах, вы! — хохотнула она, но в этом низком звуке не было ни капли веселья. — Это тебя Амрит надоумил? Или Вимал, коммерсант чертов? Сумма приданого давно обговорена! Им захотелось активов моего бизнеса сверху? — Прекрати! — Амала вскочила с места. Попытка обвинить Амрита в меркантильной подлости вдруг разожгла в ней гнев, будто одна из молний, что прежде лишь сверкали за облаками, ударила в дерево и разодрала его в опаленные щепки. — Мне все равно, что у вас произошло, но не тебе рассуждать о честности Амрита Дубея! — И не тебе — о моей, — прошипела в ответ Индира. Ей не требовалось подниматься с места, чтобы источать силу; она занимала собой все пространство, сжималась вокруг Амалы древесным запахом пачули и дыма ее сигарет, опускалась на плечи тяжёлым взглядом и била в лицо силой возраста и опыта, отпечатанного на ее лице. Амала замедлила дыхание, стараясь не поддаваться влиянию ее подчинения. — Это благодаря моим решениями ты смеешь говорить со мной в таком тоне. Я не делала ничего, что бы могло тебе навредить. Никогда. И не сделаю в будущем, но моя благосклонность — не дар для тех, кто ею разбрасывается. Я подумаю о твоих словах, Амала, но и ты подумаешь над моими. Индира поднялась с места. Быстрым сильным движением она раздавила сигарету в пепельнице, с грацией многолетней привычки поправила сари на плече. — В тебе говорит течка, — на этих словах Амала едва сдержала гримасу; она ненавидела этот обесценивающий аргумент. — Ты проведёшь ее с Амритом, даже если она случится до свадьбы. Ты станешь частью Дюжины, предотвратишь это проклятие про конец мира, и после этого мы решим, что делать дальше. — И какая будет моя следующая роль, — не удержалась Амала от злого сарказма. Индира смерила ее взглядом, но, видимо, решила, что новый раунд перебранок того не стоит. Сжав челюсти, она резко вышла из-за стола и направилась к выходу, оставляя Амалу одну. Когда ее шаги и короткие приказы, звучным голосом раздававшиеся на лестнице, стихли, Амала вскочила с места и подбежала к телефону. Убедившись, что линия свободна, после небольшой заминки набрала на диске по памяти номер, с которым связывалась в последнее время едва ли не каждый вечер. — Резиденция Дубеев, — ответила служанка с той стороны. — Амала Басу, — коротко представилась омега. — Могу услышать Амрита? — Одну минуту, госпожа! С той стороны послышались шорохи, подозрительная тишина и вздох, сделанный перед тем, как рука взяла трубку и потому достигший ушей девушки. — К сожалению, молодого господина нет дома, — произнесла служанка, замявшись от неловкости. Ей не хотелось расстраивать будущую хозяйку и вставать между общением двух Истинных. — Попробуйте позвонить вечером, госпожа. Амала, не думая, поблагодарила ее и опустила трубку обратно на базу, чувствуя, как сердце срывается с ниточки и уходит куда-то в пятки. Потому что большого ума не требовалось, чтобы сообразить: слугам не нужно уточнять, дома ли господин; они подстраивают быт дома под его нужны. Они либо ждут приказов, либо провожают его до ворот и встречают в дверях. Ей не нужно было уточнять, чтобы ответить, что Амрита нет дома, а значит, это было всего лишь отговоркой. На самом деле, Амрит не захотел говорить с ней.