Город обмана

tw: оправдание насилия в рамках канона. Подчеркиваю, что мнение персонажей фанфика не совпадает с мнением автора. Убивать людей плохо. Даже религия требует. Даже если сектант очень горячий. Но в фанфике всем будет на это абсолютно насрать.

***

Дверь тихонько приоткрылась. Мадху, служанка дома Дубеев, выскользнула наружу, прижимая к груди небольшую стопку вещей, прикрыла за собой дверь до щелчка, обернулась и подпрыгнула от страха, заметив высокую фигуру Амрита, застывшую в тенях напротив. Он прожигал ее тяжёлым, мрачным взглядом, и Мадху, даже зная, что не сделала ничего плохого, невольно сжалась. Господин не наказывал без причины, но с его вспыльчивостью придумать причину он всегда мог, особенно после произошедшей на глазах Мадху ссоры. Поэтому служанка, отчаянно надеясь добраться до кровати сегодня без приключений, произнесла с дрожью в голосе: — Госпожа в полном порядке. Никаких повреждений. И пока не просыпалась. Взгляд Амрита опустился на одежду Амалы в чужих руках. Нежный, полный весенней свежести запах его омеги был испорчен грязью, страхом, кровью и смертью. Амрит поморщился. — Ступай. — Хлестким словом будто перерезал поводок, позволив Мадху едва ли не бегом броситься прочь. А сам откинул голову, прижимаясь затылком к каменной стене, и зажмурился до чёрных точек перед глазами. Когда Рэйтан посреди ночи, в которую должен был произойти очередной ритуал, появился на пороге резиденции с бессознательной Амалой на руках, Амрит почувствовал, как ужас омыл его ледяной волной с головы до ног. Ровно одна секунда пропущенного удара сердца — прежде чем все системы внутри него будто бы перезапустились заново и заработали с двойной силой. Рэйтан не успел подойти к краю ступеней — Амрит уже был внизу, окинул Амалу беглым взглядом, проверяя ее целостность, и перехватил безвольно повисшую руку, отодвинув с запястья дешевый оберег. Мягкая кожа не была обжигающе горячей, как обычно, и худощавое запястье казалось слишком хрупким в его смуглой ладони. Но между тонкими сухожилиями и веточками вен пальцы нащупали слабый, но стабильный пульс. Перекинув эту руку через свою шею, Амрит забрал Амалу у Рэйтана. Ни одной пошлой мысли не пронеслось в голове Дубея, когда он прижал к себе ее тело, позволяя ее откинутой под весом волос голове прислониться к его плечу. От нее всё ещё пахло Амалой — груша не убавила в сочности, базилик оставался свежим и пряным. К ним примешалась грязь Калькутты и немного крови, но ни одного чужого запаха. Кроме, кажется… Шехара? Амрит поднял голову к Рэйтану, но ему даже не потребовалось озвучивать вопрос. — Она оказалась рядом с трупом почти одновременно с нами. Потеряла сознание. Шехар оказался рядом и не дал ей разбить голову об асфальт. Он сейчас избавляется от улик. Что-то в голосе Рэйтана заставило Дубея вглядеться ему в лицо. Аватар Шивы выглядел непривычно обеспокоенным — до сдвинутых бровей над темными глазами и скривившейся линии рта. Передав Амалу в руки ее пары, он сцепил руки перед собой, но жест, обычно преисполненный изящества, вышел рваным. — Сделай что должен. И потом я все объясню. А сделать теперь пришлось немало — Амала добавила Дубею дел на ночь глядя. Организовать ей комнату и доверить служанкам, отправить посыльного будить семейного доктора и позвонить в дом Чауханов, чтобы они не успели переполошить полицию. Шехар прямо сейчас стирает любые следы пребывания Амалы рядом с трупом, так что никто из местных даже не подумает связать очередное ритуальное обезглавливание и странные приключения молодой омеги Басу вместе, но рядом с полицией ошивались озлобленные собственными неудачами англичане, которые зацепятся за любую странность; и если Роуз еще раз залезет в жизнь Амалы, Амрит не был уверен, что сдержится во второй раз. Но когда Амала оказалась на кровати гостевой комнаты, Амрит не смог заставить себя уйти по другим делам. Он не был склонен к панике, но адреналин первого секундного потрясения тогда, у ступенек особняка, еще бурлил в крови. Амала была жива, находилась под крышей его дома — как он давно того желал; обычно неугомонная, сейчас она выглядела практически безмятежной. Но ее потрепанный бледный вид нервировал альфу, будто кто-то наждачкой царапал изнутри, и даже на мягкой перине и нескольких подушках она выглядела как та, кому нужна была помощь. Наверное, дело в ее уличной одежде, собравшей в себя пыль перенаселенной Калькутты. Они все равно должны промыть ее оцарапанные о стену здания руки, так почему бы заодно не переодеть? И удостовериться, что у нее нет других повреждений. Мадху, служанка дома, была послана за пижамой, водой и полотенцами, а Дубей остался ждать ее в комнате. Присев на край кровати, он склонился, рассматривая кукольное личико своей невесты, пытаясь уловить признаки боли или беспокойства, но, не найдя их, любовался ладными, нежными чертами ее по-весеннему свежей красоты. Протянув руку, он коснулся ее лба, чтобы проверить температуру — вдруг она холодеет? Вдруг ее лихорадит? — и скользнул пальцем по мягкой щеке. Оливковая кожа была на ощупь как шелк, и Амрит на мгновение пожалел, что их поцелуи и прикосновения были такими стремительными — он лишь сейчас впервые наслаждался тем, как покалывает кончики пальцев обостренные нервы, и как одновременно успокаивающе и завораживающе она действует на него. Дубей не зря сравнивал Амалу с розой — ее кожа тоже была шелковистая и тонкая, напрашивающаяся на ласку. Скользнув на подбородок, погладив его, будто готовясь вот-вот ее поцеловать, Амрит убрал руку, поднялся и сделал шаг назад. Всё ещё неправильно. Это должна была быть его кровать, другая одежда, спокойный сладкий сон. Но у них ведь никогда не идет ничего по плану, да? Дверь приоткрылась — Мадху вернулась с пижамой и полотенцами, еще один слуга помогал тащить ведро с теплой водой, а вслед зашел Рэйтан. — Оставьте, — кивнул Амрит на пол рядом с собой и посмотрел на Рэйтана. — Я скоро подойду. — Мадху, останься. Амрит, предоставь Амалу слугам, — будто не услышав приказов наследника дома, произнес Рэйтан спокойным тоном, который, однако, не подразумевал возражений. Амрит мгновенно помрачнел. — Я и сам могу. Она моя невеста. И я хочу удостовериться, что она в порядке. Но, кажется, сегодня Рэйтан тоже растерял часть своего божественного терпения. Он посмотрел на Мадху, что застыла в проёме и затравленно переводила взгляд с Дубея на Вайша, и дернул головой, приказывая ей ждать за дверью. Дождавшись, когда дверь закроется, Рэйтан обернулся к Амриту. Его голос не стал громче, но в нем звенели опасные нотки сдерживаемой силы. — Что, по-твоему, подумает Амала, если проснется в другой одежде и почувствует на себе твой запах? — Ничего такого, что не почувствовал я, когда увидел ее в без сознания посреди ночи у своего дома! — прошипел Дубей, как будто не он видел в ритуалах Кали вещи и пострашнее обморочной омеги. — Упрямый альфа! — прогремел Рэйтан. — Не усложняй то, что и так непросто. Она не твоя любовница, которой можно касаться по прихоти и без обязательств. Она твоя невеста, и сейчас она на виду у слуг, не посвященных в наши тайны. Относись к Амале соответствующе ее статусу. Что-то Амрит не помнил, когда это Рэйтану было дело до чувств какой-нибудь другой человеческой омеги. Или до чувств другого человека в принципе. Дубей готов был поспорить, что и сейчас Рита-Шива не проникся к Амале несвойственной ему симпатией, а скорее опасался будущего предсказания и, может быть, благоговел перед кровью Кали, которая, как считалось, текла в венах Басу. Но Рэйтан — аватар высшей силы, выше человеческих предназначений, одной ногой навеки в царстве мертвых, и оттого он понятия не имел, как болезненно Амрит нуждался в том, чтобы заявить на Амалу свои права. Когда она шлялась черти где, когда другие находили ее вместо него, когда тонкие тени, окружавшие ее, заявляли, что смерть снова была где-то рядом с ней. Ему требовалось сделать ее частью своей жизни, вплавить в себя — чтобы если кто-то решит ее забрать, он знал, что Амала идет с Амритом в комплекте. Без вариантов. И богу, привыкшему к падшему человеку Кали-юги, было недоступно, что в желании Амрита позаботиться об Амале не было ни грамма вожделения — так, по крайней мере, думал сам Амрит. Его не заводил слабый страдальческий вид омег и безжизненные тела. Но с другой стороны, это было тело Амалы, подумал Амрит, бросив на нее еще один взгляд. На вздымающуюся в медленных вздохах грудь, на покатые бедра, обтянутые джинсами, на приоткрытые пухлые губы. Амала была прекрасна в любом случае, и Амрит бы предпочел увидеть ее обнаженной не в порыве страха, а в порыве страсти. В общем согласии, а не в момент, когда она не могла ответить или возразить. Не хотел, чтобы первое прикосновение к ее телу запомнилось ему вот так. Он взглядом прочертил линию, что рисовал только что пальцами по ее лицу, восхищаясь тем, что не успел разглядеть, и подумал, что не совершит ту же ошибку дважды — не будет гнаться в бешеной гонке ради одной лишь цели, когда можно пройтись, наслаждаясь открывающимися по пути видами. Приняв нелегкое решение, Амрит рявкнул: — Мадху! — Служанка послушно показалась в дверях, и Амрит оставил свой пост у кровати, на ходу чеканя приказы: — Промой раны и переодень ее. Внимательно запомни, есть ли у нее какие-то повреждения, раны или синяки, и скажи мне. — А проходя мимо Рэйтана, сказал — все еще служанке, но с вызовом взглянув Рэйтану в глаза. — Я сделаю звонок и потом буду ждать снаружи. Чауханы, разумеется, не спали, и Амрит сомневался, что они заснут после его звонка. Мадху оставила вещи Амалы в стирке. Врача не оказалось дома — он принимал роды в другой семье, и так как ничего серьезного с Амалой не происходило, предложил подождать его до утра. Вернулся Шехар, пересказал все, что мог найти; после чего Амрит с Рэйтаном закрылись в кабинете и с мрачными натянутыми паузами обсудили новые обстоятельства их дела. И оно усложнялось — далеко не только пугающим совпадением с Амалой. Возможно, ее вело к этому месту то же предчувствие, что мучило Амрита мигренью и кошмарами, в которых он неоднократно видел размытую крупную фигуру, необычайно сильный взмах руки, перерезающий горло до кости, слышал глубокий зловещий смех, резонирующий от стен и сотрясавший булыжники на старой улице. Видения посылала ему Богиня, и они размывались в красной дымке ее крепнущего гнева, пропитывались этой яростью матери, владычицы, сильнейшей омеги; ее ярость приносила Амриту боль и оставляла его опустошенной. Убийца посягнул на ритуал — осквернял этапы таинства, оставлял на священной жертве ненужные повреждения — свидетельства его садисткой жестокости ради личного удовольствия, читал греховные мантры. И Кали злилась, как злится оскорбленная омега. Не поверхностным капризом и истерикой, как задетый альфа с раздутым эго. А как та, у которой терпение ошибочно приняли за беспомощность. В прошедшие дни Дубеи с Рэйтаном вычислили примерную периодичность убийств, а едва видение посетило Амрита, смогли сузить круг поисков. Рэйтан почти успел, но это предательское почти заставило даже самого Рита-Шиву Бхутешвару поддаться человеческой досаде. Аватар оказался рядом с трупом после того, как тот был уже выброшен на улицы Калькутты, но рядом не было ничего и никого. Кроме Амалы. Вывод был неутешительный — это не просто темные ритуалы против Богини; это ритуалы, которые совершают силы, превышающие человеческие. Душа замученного еще не успела достичь Тамас-Виталы, а его тело уже было выброшено на безлюдную улицу, и не было ни рек крови, покидавших срез шеи, ни ошметков плоти. Не было и усилий, которые обычно необходимо приложить, чтобы отделить голову от туловища одним лишь ритуальным ножом; уж Амрит знал, насколько такой удар требует силы, времени и тренировки. Иными словами, ни один человек не мог обезглавить беднягу в одном месте, сцедить его кровь и выбросить никем не замеченным в другом месте в течение нескольких минут. Значит, это был не человек. И какого черта Амала, едва начав знакомиться с истинной сутью тантр Вамачары, решила шляться в местах, где неведомый бог или демон объявляет войну Великой Матери? На этой унылой мысли в гостиной, где Амрит пустым взглядом скользил по строчкам утренней газеты, показалась Мадху с новостью, что Амала проснулась. Путь от дивана до гостевой комнаты занял меньше минуты, и когда Амрит после стука зашел внутрь, Амала все еще сидела в кровати, бешено озираясь вокруг себя, и даже при виде Амрита не опустила напряженных плеч. — Где я? — Доброе утро, Амала. У меня дома. — Что произошло? Я видела Рэйтана и… и… — она силилась вытолкнуть слово «труп», в который сама едва верила, но Амрит ответил раньше. — Ты потеряла сознание и он привёз тебя сюда. — Почему сюда? И почему я в пижаме? Что с моей одеждой, кто меня переодевал? Амала сыпала требовательными вопросами не со зла. Ее голова все ещё гудела после долгого болезненного сна, и ради того, чтобы мыслить, девушка прорывалась сквозь тяжелые волны неохотно отступающего беспамятства. Страшные подозрения никуда не делись — они были ее последними мыслями перед тем, как она отключилась, и они же были первыми воспоминаниями, с которыми она проснулась — в новом месте, в новой одежде. Эти подозрения все ещё отравляли ее — и жалили Амрита, стоило ему приблизиться. Амала смотрела на него волком, как будто он мог ей навредить и ей придётся отбиваться. Дубей сжал кулаки, сглатывая ее недоверие как горькую пилюлю реальности, прежде чем бросить: — Служанка. Лицо Амалы прояснилось от облегчения, и Амрита вдруг полоснуло горячей яростью. Он снова был как ребёнок, который не мог получить одобрение отца, только на этот раз смотрел на ситуацию как будто со стороны, зная, что дело не в нем, что он сделал более чем достаточно. Но она продолжала его отталкивать, проверять, и превращала землю, по которой он шагал с уверенностью, в воду, под которую он проваливался. На самом деле, он страшно устал. Устал в первую очередь сдерживаться, пытаясь всем угодить: Амале, сошкам Чауханам, стареющему отцу, Рэйтану, даже Великой Кали; устал юлить, изображая цивилизованный фасад перед чужаками, сующими нос в их дела, хотя давно стоило прибить их одним ударом, как залезших в дом тараканов. Он устал быть в дураках ради равновесия мира, зная, что может победить. Всех. Амрит задышал тяжелее, чувствуя, как всплеск злых эмоций разгоняет кровь, требует выхода; как в горле рождается угрожающий рык и дергается верхняя губа, обнажая зубы. В его глазах вспыхнул недобрый алый огонёк. Амрит, конечно, никогда не тронет Амалу и пальцем, это шло как против его воспитания, так и против его природы; но он все ещё мог разнести в пыль эту комнату и ему было бы все равно, что она подумает, как сильно испугается. Терпение Амрита было на исходе: он и так слишком долго был для Амалы хорошим мальчиком, в то время как она относилась к нему, как к надоедливому щенку. Огромного и последнего усилия стоило Амриту отвести глаза и процедить: — Одевайся. Поговорим в зале. — Прежде чем покинуть комнату. Хлопок закрывшейся за ним двери сотряс комнату грохотом, заставившим Амалу вздрогнуть. В конце галереи жилых помещений ему встретился Рэйтан, но прежде, чем тот успел что-то сказать, Амрит выставил указательный палец в его сторону. — Не смей вмешиваться! — Не помня себя, не помня, что перед ним бог, рявкнул Амрит. Его грудь раздувалась от тяжелого дыхания, мышцы плеч напрягались под узкими рукавами шервани. — Это наши с Амалой отношения. Не смей. Вмешиваться, — отчеканил напоследок. Рэйтан смерил его долгим красноречивым взглядом, показывающим, что Амрит не смог бы им командовать, потому что корень дерева распускает листья, а не наоборот. Но сделать ему одолжение готов — и потому, едва склонив голову в знак согласия, растворился в воздухе. Упав в подушки дивана гостиной, Амрит позволил себе быстро провести пальцы сквозь волосы, сжав их у самых корней. Вспышка легкой боли отрезвила, забрав в свою вину часть его терзаний. Ему нужно было оставаться спокойным для будущего разговора, иначе Амала заставит его окончательно потерять контроль над собой и ей будет что потом ему припомнить: в первую встречу он не говорит с ней, в следующие три лапает ее, в пятую в приступе гнева швыряет столик в стену, разбивая его в щепки. Ладно, не стоило себя обманывать, он не будет спокойным весь разговор; но он может продержаться хотя бы до тех пор, пока тёмные воды отчуждения, в которых Амала будет его топить, не заполнят его лёгкие и он не вырвется из ее легкой хватки. Он сделает вдох поглубже будет терпеть, пока жжение в груди не станет невыносимым. Когда Амала спустилась в гостиную, Амрит сидел вальяжно, будто им предстоял не тяжелый разговор, а их обыкновенный игривый, и его причёска была, как обычно, лишь в легком живописном беспорядке, свойственном кудрявым волосам. Усевшись в кресло напротив, Амала сцепила руки в замок и подняла на альфу встревоженный взгляд. «Совсем не умеет сдерживать эмоции», — отстранённо отметил Амрит; интересно, она научится когда-нибудь этой пакостной науке, в которой ему самому пришлось стать гуру? Во главе Дюжины ей придётся быть хитрой и сильной. — Почему я здесь? — наконец спросила Амала. — Надо было оставить тебя с трупом? — хлестко поинтересовался в ответ Амрит. Что-то незаметно изменилось в лице Амалы, заострилось: она почувствовала настроение Амрита, как антилопы чувствуют притаившегося хищника, жаждущего крови. Кровь. Труп. Воспоминания жуткого зрелища расплывались в голове Амалы, словно память выталкивала картинку, оставляя лишь ее пустое описание, но и этого факта было достаточно, чтобы она сейчас увидела перед собой альфу, способного на жестокое убийство. — Я читала книги, — начала Амала. — И я прочла о тех ритуалах, что проводятся в честь Махакали. — Чудесно. — Он не удержался от издевательского укола в ее адрес: в двадцать пять лет учит то, что Амрит пересказывал на древнем санскрите уже в шесть; вот тебе и дочь семьи последователей Кали, твою (Великую) мать. — Ритуалы Вамачары не символические. — Амала проигнорировала выпад. — Значит, кровавая жертва тоже приносится. В тантрах описывается обезглавливание вместилища греховной души. Амала смотрела на него в упор, но Амрит не менялся в лице. Он знал, какой вопрос она задаст, и ответ был готов, но его волновало, почему она его задаёт. Что Амала успела узнать, у кого спросить? Почему, черт возьми, она звонит ему насчёт расшифровки эпитетов Шакти, но не насчёт того, что волнует её на самом деле? — Вы убиваете людей? — наконец, проговорила она. — Конкретизируй, Амала. Она затаила дыхание. Казалось, она была готова услышать ответ, знала его; но когда нога оказалась занесена над порогом правды, Амала вдруг неуверенно покачнулась. Амрит практически подтвердил то, что она уже знала, так почему в ее груди разливается это чёрное отчаяние? Она смотрит на убийцу. Она говорит с убийцей. Она позволяла убийце себя целовать. Она, черт подери, выходит замуж за убийцу… — Это значит да. — Амала вцепилась в подлокотники так сильно, что ткань грозилась порваться под ее ногтями. — Приносим ли мы кровавую жертву Кали? Да. Мучаем ли мы людей, чтобы выбросить их потом на обозрение всей Калькутты? Нет. Амрит говорил об этом спокойно, с легким чувством превосходства, а в его запахе, обычно бархатном, приносящим ей уверенность и безмятежность, крепчала злость, отдающая железом, напоминающая Амале кровь, будто она по-прежнему пятнала его ухоженные руки. Богатый зал показался ей вдруг клеткой, в которой ее настигнут очередные страшные души. — Мне пора, — выпалила она, подскакивая с кресла, чтобы выйти отсюда, вырваться, но резкий голос Амрита заставил ее замереть. — Стоять. Железо его запаха превратилась в сталь, вытеснившую всю мягкость его обычного тона. Амрит не повысил голос, но и без этого он звучал чистой властью. Так говорили альфы, когда мир выходил из-под их контроля, и они подчиняли его обратно. — Сядь. Успокойся. И выслушай меня. Лаконичные слова не увещевали — они продолжали приказывать, а его запах — вытеснять воздух из комнаты, чтобы Амала не могла дышать ничем другим, кроме его властности и ярости, чтобы чувствовала их внутри, под ходившими ходуном от взволнованного дыхания рёбрами. Она разозлила его по-настоящему, знала Амала. И отчетливо вдруг осознала, что в Калькутте ей было не на кого рассчитывать. Она медленно вернулась и села в кресло, но когда Амрит вдруг поднялся с дивана ей навстречу, дёрнулась. Его рука, занесённая над чайником чая, застыла. — И что, ты думала, я сейчас сделаю? — протянул он саркастично, оскорбленный, но не удивленный. — Откуда я знаю, ты же хренов убийца! — выпалила Амала, отступать которой было некуда. «Тщедушное дитя сказок о ненасилии», подумал Амрит, и только обжег Амалу внимательным взглядом, будто спрашивая, насколько она на самом деле имеет в виду то, что произносит вслух. Ей вскоре придется узнать, что хиппи, или христиане, или буддисты, или кто там вложил в ее голову эту утопическую мысль о равенстве и братстве, существуют еще только потому, что Калигхор приносит кровавые жертвы своей Махадэви (впрочем, буддисты хотя бы об этом знают). Ей вскоре придется узнать, что они не равны всем остальным. Есть люди, которые в дхарме не важнее жуков; их цикл прерывается, чтобы начаться заново. Есть люди, которые рождаются только затем, чтобы нести хаос и разрушения, чтобы исполнить адхарму , которые, как мухи, всюду найдут себе грязь и нечистоты. И что Амрит был из тех, кто ненавидит насекомых в своем доме. Он разлил ассам по чашкам, прежде чем заговорить о том, что Амала должна была знать с рождения. — Ритуал кровавой жертвы проводится раз в несколько лет. Жертва выбирается из числа добровольцев, умоляющих об искуплении грехов. Видела немого мужчину, что молится у алтаря каждый день? — Амала кивнула, вспоминая, как Сана потянула ее в сторону от него, будто от прокаженного. — Он был в числе добровольцев. Мечтал о наказании, потому что не было сил смириться с самим собой. Но с каждым говорят наши брахманы и гуру, каждый проходит проверку. Те, кто обязаны заботится о семьях — не выбираются. Те, кто не готов к смерти — не выбираются. Те, кто недостаточно согрешил — не выбираются. Его не выбрали, хотя он вырвал себе язык, стремясь доказать свою веру. Последней нашей жертвой была женщина, замучившая своего пятилетнего ребенка. Теперь ее голова украшает пояс Кали, а душа томится в муках. «И иногда приходит мучить меня», — невольно подумала Амала, но вслух этого не сказала. Вместо этого спросила: — Эту женщину убил ты? Обезглавил? — Да. Я. Амала бы хотела сейчас провалиться сквозь землю, вновь потерять сознание — лучше уж сейчас, чем ночью в подворотне, ну почему организм не может сделать все правильно? — но вместо блаженного забытья к ее горлу подкатила тошнота. Амала спешно запила ее чаем. Ее чашка не издавала нежного стука при приземлении на блюдечко: она отбивала бешеный ритм, будто маленькие шарики бились о барабан дамру , потому что у Амалы дрожали руки. — Не делай вид, что не знала, — продолжил Амрит. — Ты выросла в этой культуре. Ты молилась Кали, ты слушала истории о ней. Ты видела, что у дэви, которой ты приносишь цветы, губы измазаны в крови. — И ты не испытываешь угрызений совести? Тебе не тяжело? Ты не думаешь, что отнимаешь жизни? — Я дарю эти жизни Великой Матери. Я дарю эти ничтожные, гнилые жизни в обмен на то, что Махакали не уничтожит наш мир. Я не убиваю ради собственного удовольствия или простой обиды, Амала. Я убиваю, если это необходимо. Это заставило Амалу вскинуть голову. — Ты убивал кого-то вне ритуалов? — Да. Что ж, по крайней мере она не закричала, отстраненно подумал Амрит. Не попыталась вновь вскочить с кресла и сбежать. Дрожащая Амала смотрела на него широко открытыми глазами, но выглядела так, будто утратила способность удивляться. Только глубже упала в кресло после его слов, будто последняя надежда покинула ее тело. Разговор был тяжелым, возможно, слишком тяжелым, чтобы удержаться на паутинке их едва возникшего взаимопонимания, но врать своей омеге, своей паре — было еще хуже. На лжи не построить мир. Амале придется принимать его всего. — Когда моей сестре Лалит было двенадцать лет, один уважаемый купец добивался ее руки, — рассказал Амрит. — Ему было предложено ограничиться помолвкой и условие, что свадьба будет сыграна не раньше ее восемнадцатилетия. Он же хотел увезти ее к себе в Мумбаи немедленно, вопреки гражданским законам, и тогда его намерения стали нам очевидны: он не собирался ждать ее, она нужна была ему ребенком. Когда ему было отказано, он попытался похитить Лалит. Я убил его. И еще я убил вора, что залез в нашу резиденцию с явным намерением перерезать наши шеи тихо в ночи ради мешка украшений, хотя это, как говорят языком закона, была самооборона. Это были не единственные разы; были ещё стычки, был мужчина, плюнувший на изображение Кали. Было и то, о чем не спрашивала Амала — сломанные кости, изувеченные тела, шрамированные лица, застывший в глазах испуг. Амрит поддерживал порядок не менее жестко, чем Девдас. Но он не даст Амале коснуться этого, насколько хватит его сил. И эта мысль заставила Амрита податься вперед. — А теперь ответь: разве я давал повод тебе сомневаться в нас? В моем отношении к тебе? Ты обвиняешь меня в убийствах, хотя прекрасно знаешь, в каком мире мы живем. Я не знаю, какого черта ты делала ночью одна, но то, что ты увидела — понравилось? — с издевкой спросил Амрит, намекая на обезображенный труп и злачный центр, а Амала подумала про Прию и про людей, забравших девушку у ее семьи и продавших ее в рабство. Этот рассказ порождал в ней страшный, черный гнев, и задавая себе вопрос, могла ли она бы простить этих людей, ответ был однозначным — нет. Желала ли она им смерти? Амала вскочила на ноги, потому что ответ испугал даже ее саму. — Ты рассуждаешь так, будто возомнил себя богом, — протараторила она. В этот раз она не собиралась никуда убегать, поэтому Амрит продолжал лишь следить за ней взглядом, пока Амала мерила нервными шагами комнату. — Ты действительно считаешь, что лучше других людей только потому что родился в брахманской семье? Что это дает право тебе вершить правосудие в обход законов и природы? — Природа уже распорядилась. Карма прошлых жизней определила мое место в этой. Дэвы одарили меня величайшей милостью, но также возложили ожидания, которые я не могу обмануть. Служить Кали, быть связанным с трансцендентным миром, обладать мудростью тантр, нести тайны Вамачары — сложная и выматывающая работа, от которой иной бы сошел с ума. Я несу ответственность за службу Махадэви и таким образом, отчасти — за весь этот чертов бесполезный мир ради того, чтобы черви копошились в земле, чтобы ублюдки топтали эту землю, чтобы люди убивали друг друга и без моей помощи. И, видимо, в наказание за мою гордыню Кали наказала меня омегой, которая отказывается понимать суть вещей, — прошипел он, и Амала вскинула на него взгляд. Что ж, по крайней мере злость ей шла куда больше, чем страх. — Омегой, которая продолжает устраивать мне эти игры, проверки, охотней верит чужим словам и лжи, пока я расшибаюсь в лепешку, чтобы ей угодить! — «Расшибаешься в лепешку»? — повторила Амала, не веря своим ушам. — Когда меня силком притащили в Индию, лишив старой жизни? Или когда ты начал заявлять на меня свои права перед Чауханами, недовольный, что у тебя отбирают игрушку?! А теперь ты притащил меня к себе домой и просишь восхищаться тем, что ты ритуальный убийца?! О чем я узнала только потому, что вышла прогуляться, и ты этим еще и недоволен, хотя обещал не держать меня взаперти? Такова твердость твоих обещаний?! — выдыхала она вопрос за вопросом, пока окончательно не дошла до края, за которой скрывалось самое сокровенное и болезненное. — Хочешь правду тоже, Дубей? Я всё ещё не хочу за тебя замуж! Ее отчаяние звенело не сталью власти, как у Амрита, но сталью обнаженного клинка потомственной кшатрии, и резало так же. Запахи, смешавшиеся в комнате, больше не имели значения — он смотрел в ее глаза и видел совсем иного человека, будто и не этой омегой восхищался, не ее целовал, не с ней разговаривал. Рэйтан предупреждал его, что настоящая Амала не такая, какой он ее себе представляет, но сейчас забывшаяся мудрость вылетела в окно. А вместе с ним со сказанным Амалой признанием пришел момент, которого Амрит боялся: будто кто-то провел по его загривку когтями, пустив мурашки по всему телу, и его самоконтроль начал отъезжать. Дубей поднялся, распрямившись во весь рост; упавшая с плеча шаль осталась лежать на диване. — Что ты сказала? — Что слышал! Представь себе, не каждая девушка мечтает провести свою жизнь с мистером совершенство-я-отсекаю-людям-головы-Амритом Дубеем! — Да мне плевать, о чем мечтают другие. Мы знакомы всю жизнь, мы предназначены друг другу! — он сделал несколько шагов к Амале, она — столько же спиной назад. Их крики наверняка разносились по всему дому, но Амриту было все равно, даже если сами Шива с Парвати слушают их ссору с вершины Кайласа. — Почему ты продолжаешь повторять это? Я не знаю тебя, я понятия не имею, кто ты! Ты тот, из-за кого была разрушена моя жизнь, вот что я знаю точно! И наша Истинность — это просто насмешка судьбы! — Насмешка судьбы — твоя непроходимая тупость! — рявкнул Амрит. Он едва сдерживал желание если не придушить Амалу, то хотя бы хорошенько ее встряхнуть, чтобы выпавший кусочек мозаики, сломавший всё в её голове, встал на свое место. А потом пойти и убить кого-то — впервые ради эгоистичного порыва, чтобы найти силы проглотить этот предательский комок в горле. — Предсказание для тебя тоже только шутка? Наша помолвка была предсказана предками три поколения назад и состоялась, когда ты была еще в утробе матери, сам аватар порядка нашего Махадэвы, Рита-Шива Бхутешвара, спустился на землю для ее благословения и подтвердил нашу Истинность, и никто из родственников не напомнил тебе об этом, пока вы паковали свои чемоданы до Лондона?! — он не ухмыльнулся — скривился, издеваясь над ней и над собой. — Что наш с тобой союз — единственный способ избавить мир от гнева Кали, когда придет время — для тебя тоже шутка? В таком случае я смеюсь над тем, что получил в пару конченную эгоистку, которая отрицает очевидное и предпочитает бежать от истины, вместо того, чтобы поговорить с тем, кто ждал ее всю жизнь! Амала отпрянула от него, как от огня. Амрит и сам чувствовал, как горел — саднило горло из-за хриплого крика, на который он перешел к середине своей тирады, кипела кровь, злая пелена стелилась перед глазами, и последние слова он практически рычал, обнажая верхний ряд зубов. — Ты сошел с ума, — уверенно произнесла Амала, и Дубей снова широко ухмыльнулся. — Ты сошел с ума, — повторила она. — Если бы все было так, мама сказала бы мне. Бабушка сказала бы мне. Как мы могли быть помолвлены с рождения? — Ты всерьез пытаешься меня убедить, что не знала? — Он был настолько полон злости, что удивлению почти невозможно было втиснуться в его сердце и отрезвить его. «Ты в детстве вниз головой с поезда упала?» — хотелось спросить ему, но спросил другое. — А что тогда по-твоему здесь происходит? Амала покачала головой. Обычно не лезшая за словом в карман, она растеряла все слова. — Подожди… подожди. — Обхватив голову руками, она осела на кресло у стены; Амрит на секунду подумал, что она снова отключится, но Амала продолжала смотреть на него стеклянными глазами, пока перед внутренним взором сопоставлялись факты. — То есть… Мои родители, бабушка… все в деревне… знали всё с самого начала? Нет, они бы не стали скрывать. Ты врешь. — Я не врал тебе об убийствах, с чего должен начать врать сейчас? И Амала понимала это. То, как он себя вел с ней: по-хозяйски, будто им давно было нечего стесняться, будто они теряли время впустую. То, как Джотсана так быстро отпустила ее в Индию, как будто ничего нельзя было сделать, и Индира… Амала была уверена, что многое встанет на свои места, когда она начнет вспоминать. Но сейчас в ее голове был только белый шум, похожий на глухоту после громового удара слов Амрита. — Ты еще в прошлый раз сказал про ритуал, но я не стала уточнять, думала, узнаю из книг… Думала, это что-то брахманское… Ты сказал, что ждал меня? — Зато ты только и думала, как сбежать от меня. — Я не знала. — Амала покачала головой. Она чувствовала себя проигравшей: не только в этой ссоре, но и в этой жизни. Амрит был прав: только он один не скрывал от нее ничего; и силясь сейчас вспомнить свои редкие разговоры с Индирой, Амала могла заметить, как Индира нарочно избегала темы причины их с Амритом помолвки. Альфа Басу делала такой страдальческий вид, что Амала думала, будто Дубеи вынуждают ее; оказалось, вынуждает ее только собственное упрямство. Впрочем, и Амала сопротивлялась этой помолвке, питала надежду, что где-то ей оставили возможность выбора, но этот путь — от первого ужасного впечатления до осознания, что Амрит был единственным, кому она могла верить — Амала проходила не своими ногами, а под конвоем. — Мне никто и никогда не говорил ни о ритуале, ни о помолвке. Ни о тебе. — Это невозможно. — Послушай, моя мама уехала из Индии, чтобы мы начали новую жизнь. Я же говорила, я не планировала даже возвращаться в Индию, у меня были планы, работа, образование… Потом приехала бабушка. Они не разговаривали с мамой почти пятнадцать лет, она никогда не интересовалась нашей жизнью в Англии, не присылала подарков и не звонила по праздникам, но она приехала, чтобы забрать меня, и мама отдала меня. Я сопротивлялась. Бабушка говорила, что это важно для очень многих людей, что я поеду с ней, если не хочу, чтобы жизни моих близких были разрушены. Что она… они… вы вместе, найдете меня в любом случае, и нас поженят. Даже тогда в аэропорту я заперлась в туалете, надеясь, что смогу пропустить самолет. Она говорила, что нашу истинность предсказали веды по натальным картам, а не какие-то там… боги… — выдохнув, Амала прижала руки к лицу. Шок проходил, эмоциональность возвращалась к ней, но после страха, затем злости, пришло разочарование. От переизбытка событий началась мигрень, кружилась голова; ей лучше было бы снова прилечь. Но пока что запах Амрита был ее подушкой: злость все еще ярко горчила в нем, но теперь Амала могла резонировать с ней, отыскать нотки чего-то одного в нем и цепляться за них, потому что ничего другого родного в ее жизни не осталось. Амрит стоял, как громом пораженный. «Ее заставили быть с ним угрозами», — повторил он про себя эту безумную мысль и горло обожгло кислотой тошноты. Он думал, что дело в их долгом расставании, что Амала хотела иного знакомства или хотела принести кусочек понравившейся культуры с собой в Индию; но она не была кошкой, что вышла погулять, чтобы вернуться к вечеру, она была потерявшейся, рванувшей в сторону от привычной дороги за мышью и возвращенной обратно в клетке. Их союз, соединенный всеми божественными силами и самой природой, был для Амалы всего лишь докучливым договорным браком. Амрит сделал шаг назад. Он должен был, наверное, утешить ее, но он не был уверен, что теперь между ними было правильным. Они остались каждый в своем пузыре одиночества, так и не сумев найти иглы достаточно острые, чтобы пробить их. Амрит — застывший в вечной тоске ожидания, пока мимо проносится жизнь. Амала — крутившаяся в вихре чужих жизней, надеявшаяся, что однажды кто-нибудь заинтересуется ею. Горькая пилюля реальности: Истинность — еще не ответ на одиночество. Не волшебная панацея от сломанного мира. Амрит разлепил сухие губы. «Ты все еще хочешь отменить свадьбу?» — хотел он спросить, но слова встали поперек горла, потому что он знал ответ. И знал, что после этого обратного пути не будет. Они, конечно, могут просто отложить, чтобы узнать друг друга получше, Амала останется в Индии и они проведут некоторое время как современные возлюбленные, и они и так будут Истинными, так что брак был скорее формальной церемонией… Но у них было предназначение. У них не было времени. А у Амрита совершенно не было совести. — Мне жаль, — наконец, выдавил он, прежде чем развернуться на пятках и покинуть зал.