Город обмана

tw: расизм, упоминание мрачных сторон колонизации Индии и их последствий Они проснулись с первыми лучами солнца — Амрит по привычке, вымуштрованной благодаря обязанности совершать рассветную яджну и занятиям йогой, Амала — вслед за ним, когда по тихим волнам дремы, на поверхности которых она дрейфовала, пошли круги. Она была еще слишком напряженная, чтобы утонуть в глубоком сне, поэтому по ее ощущениям с момента, как она закрыла глаза, прошло одно мгновение, а не пара часов. Однако и желания доспать еще пять минуточек (или пару часов до приезда Шехара) не было. Амала проснулась все еще разбитая, но бодрая. И дело было не в остатках опасений, что обещали тянуться шлейфом до порога крепости родного дома, но в том, как они с Амритом резонировали друг с другом. Будто ритмы их физических тел постепенно настраивали внутренние механизмы, подкручивали шестеренки, и будильник одного из них пропел о наступлении нового дня уже им обоим. Амрит заснул, когда заснула Амала; Амала проснулась, когда проснулся Амрит. Хотя Амала уже давно не сомневалась в их с Амритом истинности, некоторые явления, которые она считала преувеличением или мифом, все еще удивляли ее. Удивляли и тем, как незаметно и естественно они возникали в ее жизни — не яркими фейерверками, не эффектом сбивающего на полном ходу поезда, а будто вино в бокале стало на градус крепче, а земля под ногами — чуточку мягче. Дальше, вслед за физикой, синхронизируется химия: их запахи будут смешиваться, и для окружающих они будут пахнуть не только собой, но и своей парой. И этот незримо присутствующий дух будет говорить занятым (и ревнивым) — о безопасности, а одиноких или недружелюбных — предостерегать. Их дыхание начнет частить и успокаиваться от одних вещей, и иные уровни материи, в том числе живущая в сердце прана — энергия жизни — тоже сплетутся вместе в единое полотно, тонкое как шелк и прочное, как сталь. Это единение Истинных и есть сама Истина — претворение священного для Тантр союза Шивы и Шакти, необходимого для пробуждения Кундалини — энергии просветления, что дремлет в человеке в виде свернувшейся в клубочек змеи, но по достижении высшей чакры дарует человеку просветление. Но пока они начинали с малого. И не считая совместного утра, от вчерашнего романтического настроя остались воспоминания и выводы. На свежую голову все эмоции, пережитые накануне, казались дурацкими, раздутыми из ничего проблемами. Но в своем абсурде они обнажили истины, которые переворачивали мир Амалы с ног на голову. Или, вернее было сказать, наоборот — ставили все на свои места? Потому что Амала, до сих пор чувствуя тяжесть руки Амрита, все пару часов сна пролежавшей поперек ее живота, понимала с предельным спокойствием: я остаюсь. Без восторженной радости или горького разочарования, потому что эмоциям больше не осталось места в вечности; она понимала, что переживет все спектры чувств от экстаза до потери, и ни одно из них не заставит ее более свернуть с пути. Амала останется, и это уже будет навсегда: будет ли их навсегда до встречи с демоном или с правнуками, будут ли они жить в древнем замке Дубеев или их уделом станут городские обочины. Во всех сценариях насмешливой судьбы ничто в ее будущем не будет постояннее Амрита. Однако ее внутренняя омега явно не была жаворонком, оставляя мечтательность и романтику на вечер, так что по утрам Амала всегда была настроена на деловой лад. Вот и сейчас рассудочная часть поспешила открыть бухгалтерские книги и принялась выводить смету из плановых затрат энергии на исполнение амбициозного проекта Амалы, госпожи Бенгалии. Ведь маленькая девочка Амала из глухой деревеньки Клифаграми сильно отличалась от взрослой Амалы Басу из Лондона, невесты влиятельного Дубея; а значит и жизнь в Индии должна была начаться заново. Забавно, что к этой мысли Амала пришла не в Калькутте, в очередном смятении перед новыми поразительными привилегиями ее положения, а в момент, когда она должна была проклинать эту страну и свою поездку сюда. Может быть, потому что подобные резолюции составляются перед Новым годом, или по крайней мере накануне понедельника, в ее случае — перед долгожданным возвращением домой. Но отражение в зеркале показало настолько потрепанную версию Амалы, что амбициозные планы пришлось отложить: чтобы начать с нуля, нужно было бы дотянуть до него из минусовых отметок. После вчерашнего она все еще была опухшая от слез, изможденная, и короткий сон не стер ни следы усталости, ни следы с ее тела. Обычно нахождение рядом с парой ускоряло процессы заживления в организме. Для них с Амритом это работало даже до того, как они поставили метки, как часть того самого физического взаимодействия: наука говорила что-то про феромоны, оказывающие благотворный эффект на нервную систему и гормональный фон и стимулирующие работу иммунитета. Вот только это было не мистическим даром исцеления или супергеройской силой, а десятыми долями в цифрах медицинских исследований. То есть это всего лишь означало, что синяки на шее, быстрее пройдя стадию отека с покраснениями, за короткое время расцвели самыми отвратительными темно-сизыми сгустками. Амале было больно резко поворачивать голову и нажимать на них. Зато гематомы на запястьях так и остались едва заметными следами — хотя их как раз было бы легко прикрыть браслетами. Густым цветом наливался и синяк на животе — Амрит не видел его, а Амала не стремилась показывать. Выглядел он жутко — так же жутко, как и болело, когда один из мудаков двинул ей по животу ногой. О костюмах с коротким верхом и полупрозрачными сари, которые так соблазнительно подчеркивали ее фигуру, можно было забыть на ближайшие дни. Как и о беготне. Хотя показывать ногу врачу, как настаивал Амрит, Амала считала лишним. Там тоже был лишь ушиб, растянувшийся болезненной припухлостью и темным подтоном. Оторвавшись от расстраивающего рассматривания своих травм, Амала поспешила одеться. Еще вчера среди одежды, переданной хозяйкой, Амала отложила себе шальвар камиз — простой костюм из рубашки и брюк, похожий фасоном на тот, что принял на себя чужую кровь и был утрамбован в мусорный пакет. Недорогой, из хлопка, он когда-то был красивого изумрудного цвета с красной вышивкой по краям, но сейчас выцвел и висел на Амале мешком. Зато хруст кипячения и отглаживания напомнило Амале детство: ее первые наряды, которые слуги проглаживали большими чугунными утюгами, так что ткань казалась картонной, пока надеваешь ее на тело; ощущение свежести напоминало маленький, скрытый от всех праздник новизны, который забылся в Англии, где сменился быт, ритм жизни, сменились костюмы и ткани. Амала понежилась в этой ностальгии, прежде чем взяться за легкую шаль к костюму — дупатта, и накинуть ее на шею, пытаясь скрыть синяки. Шаль не хотела ложиться, спадала вниз, пока Амала сражалась с ней упорством, присущим Басу, и яркие всплески злости и досады в ее запахе заставили даже Амрита заглянуть в ванную и увидеть бесплодные попытки Амалы натянуть ткань до самого подбородка. — Только за уши ее цеплять, что ли, — прошипела Амала, всплеснув руками. Амрит подошел со спины и переплел ее пальцы со своими. — Оставь. Никто не будет глазеть и болтать лишнего. Просто не выходи никуда, пока они не пройдут. Взглянув на него через зеркало, Амала в очередной раз за утро невольно залюбовалась этим неизвестным ей доселе домашним Амритом. Жар, исходивший от его тела, был острее обычного: он успел выполнить утренние упражнения, разогнать кровь и привести в движение мышцы, которые теперь натягивали на его руках легкую ткань рубашки. Амала до этого момента не осознавала, насколько каждый свой жест, от поворота головы до ритма шагов, контролирует Дубей, чтобы источать авторитарность и внушительность без слов или действий. Но здесь, с ней, вдали от чужих взглядов в нем будто открылись заслонки дамбы, сдерживающей его настоящего. Амрит был похож на уютного разнеженного кота, спрятавшего когти в лапы и напрашивающегося на ласку своими растрепанными черными кудрями. Однако ее молчание Амрит истолковал как затаенные мысли и подошел ближе, тесня ее к краю тумбы своим торсом. — Я серьезно, Амала. — Пальцами он поддел ее подбородок, чтобы она не смогла опустить головы, когда он встретился с нею взглядами через зеркало. — Никаких гулянок до самой течки. В его голосе не было попыток подразнить или намеков на шутку, не было и крупицы пряничных просьб, а только кнут приказа, щелкнувший предупредительно рядом с ухом Амалы. Вот только нужно ли было ему для этого подходить так близко, касаться так интимно? Вчерашние тихие признания и чувственные прикосновения не только связали их немыми обещаниями, но и регулярно стягивали эти путы, сближая и сталкивая, даже когда для этого было не время и не место. Им физически невозможно было находиться друг с другом в одном пространстве и не быть рядом, не касаться. Амала засмотрелась в зеркало на них со стороны: на гармоничную разницу в росте, как раз подходящую, чтобы Амрит мог заботливо целовать ее в макушку и шептать на ушко дерзости, от которых эти самые уши будут стремительно краснеть; на то, как ее фигура помещалась ровно меж его плеч, чтобы без усилий и неудобств прятать Амалу в объятиях. От ее пристального взгляда не ускользнуло, как дернулся кадык на бронзовой шее после вздоха рядом с ее волосами, как расширились зрачки внутри сияющих светлых глаз. Спиной Амала чувствовала, как тяжелело его дыхание и как вздымалась грудная клетка, когда Амрит уже не скрываясь наслаждался ее ароматом, будто пытался насытиться одним глотком, но продолжал испытывать голод. Амала и сама не заметила, как ее вдох с каждым разом был глубже, дольше. Вчерашнее исступленное вожделение было похоже на гонку со временем — но оно превратилось в тягучую утреннюю негу, которая заставляла их смаковать каждое ощущение, сопутствующее разгорающемуся огню желания. — Мне просто не нравится, как эти синяки выглядят, — произнесла Амала, из последних сил держась за ниточку их разговора. — Они пройдут, — пробормотал Амрит, больше сосредоточенный на том, чтобы убрать локоны Амалы с ее спины на бок. Опустив голову, он коснулся губами девичьей кожи, оттянул ворот одежды, обнажив почти все плечо до места, где начиналась ключица, и оставил на этом месте влажный след. Двинулся вдоль тонкой косточки, оставляя поцелуи — каждый бесстыднее прошлого. К моменту, когда Дубей достиг основания ее шеи, Амала прикрыла глаза и откинула голову, предоставляя себя его губам, но он не рискнул тревожить синяки. И вместо этого задел губами брачную железу, не в силах противостоять сводящим с ума феромонам ее запаха. Он помнил, как пылко и эротично отреагировала Амала в прошлый раз — и ему хотелось сделать это вновь. Омега в его руках хныкнула, и этот бессильный, бесконтрольный стон удовольствия обратил его кровь в бензин, вспыхнувший от одной искры. Жар возбуждения начал концентрироваться в пахе, но прежде, чем Амрит успел вырвать из Амалы еще несколько этих восхитительных звуков, она попыталась отстраниться. — Стой, стой, — пролепетала она, вжимая шею в плечи и упираясь руками в тумбу раковины. Шаль окончательно упала вниз, повиснув на запястье руки. — Мы плохо соображаем. Однажды уже чуть не увлеклись. Первым порывом Амрита был решительный протест, однако он быстро подавил его и покорно отодвинулся, не давая недовольству исказить стоически застывшие мышцы лица. Даже отвел взгляд, чтобы не соблазняться видом своей омеги. Амала не относилась к тем, кто отказывает себе в своих желаниях, значит, она действительно не хотела продолжения; Амрит же не относился к тем, кто будет давить, тем более на травмированную омегу. У них не было права и на те мелочи, что они себе позволяли: формально они были лишь нареченными, формально они все еще не могли даже находиться в одной комнате наедине, не то чтобы проводить здесь ночь; формально Амрит действительно мог отказаться от свадьбы из-за того, что нападение на нее другого альфы скомпрометировало ее честь. И вообще, формально его явное желание оскорбляло ее целомудрие. Однако фактически — никто из них не думал о репутационных рисках, разве что опасались очередного концерта хозяйки под дверью. Что ж, совсем скоро Амала и так будет просить его о продолжении. И не только в течку; Амрит был уверен, что и потом найдет способ заставить свою рассудительную и неприступную омегу умолять. — Разве богам не угодны наши сдержанность и благочестие? — вдруг спросила Амала, принявшись заплетать длинные волосы в косу, и, несмотря на укоризненный тон, в ее вопросе крылось искреннее любопытство. Амрит поднял на нее насмешливый взгляд. — Богам угодны подношения, пуджи и следование своей дхарме. Остальное — земной закон, который не может постичь все аспекты закона божественного. — Твое намерение убить вчерашних нападавших — тоже небесный закон? — Да. — «И личное дело», — чуть не добавил Амрит, но избавил Амалу от необходимости смотреть в пугающе бездонную темноту его души. Он уже понял, что она рано или поздно привыкнет к нему, примет таким, какой он есть — но если он будет вливать свою тьму постепенно ей в пригоршню ладошек, давая привыкнуть, как робкому зверьку, а не скидывая в этот омут на радость приветливых чертей. — А что насчет ритуала? Ты сказал, моя течка пройдет в храме и будет частью поклонения Махакали. — Не просто поклонения. Она высвободит энергию и напитает богиню милостью и силой, что понадобятся нам для сражения с демоном. — Я помню, — прервала его Амала. Все эти слова о возвышенном ей мало о чем говорили. — Как будет проходить этот ритуал? К чему мне готовиться? Ее беспокойство вдруг показалось Амриту крайне милым и, конечно же, льстивым. Ведь именно он пробудил чувственность Амалы, дал познать вкус сексуальной жажды и заставил мысли о будущей — и теперь уже долгожданной для них обоих — течке зашевелиться в голове Амалы. Она предвкушала ее. Думала о ней. Опасалась, конечно, как полагается девице, еще и с таким страшным словом «ритуал», будто не зная, как заботится Кали о своих детях и особенно — о дочерях. — Ни к чему, чего бы тебе стоило бояться, махарани. — Подавшись вперед, Амрит уперся руками в тумбу раковины по обе стороны от Амалы, склоняясь над замершей фигуркой и снова гипнотизируя ее в зеркале. — Твоя течка скорее будет носить ритуальный характер, нежели являться ритуалом. Но ритуальное соитие во время обычной майтхуны призвано воспроизвести ощущения, которые мы с тобой будем испытывать взаправду. Поэтому у нас не будет никаких правил или условий. Мы даже не будем пить вино, потому что высвобождение инстинктивной природы человека произойдет у нас естественным образом. А долгие ласки, замершее положение, обязательный одновременный оргазм — это условные обозначения языка, которым мы с тобой будем владеть как родным. — Ладно, возможно упоминание майтхуны, оргазмов и языка в одной фразе было не самой лучшей идеей, коль скоро даже от одних представлений об этом Амрит начинал распаляться. Но Амала сама спросила, и он пытался быть конкретным, не пугая ее. — Но как будет происходить передача энергии Махакали? — Амала понимала, конечно же, что течка не допускает присутствия лишних людей не то что даже в одной с ними комнате, но даже в некотором широком радиусе. Но должны ли они петь мантры? Делать любого рода подношения прямо посреди своего забытья? Да, она не связывалась с альфами, но это не значит, что она не мечтала провести течку с кем-то, кому бы могла довериться и не имела одновременно приторно-романтичных и стыдливо будоражащих представлений о течке, навеянных фильмами и книгами, где пара была занята друг другом, упивалась друг другом, нуждалась только друг в друге. Ее душа вдруг нашла в сердце укромный, будто в дремучей чаще потерявшийся уголок кромешной ревности и забилась туда: Амала не хотела делить Амрита даже с самой Кали. Разве богиню он должен будет благодарить за подаренное счастье обладать ею? — Ты этого даже не заметишь. Этот процесс не физический, не специальный. Подобно тому, как любое деяние человека отражается на космосе, пусть и крошечной песчинкой, наше единение — воплощение созидательной силы природы, стихии первозданного хаоса. И оно отразится на ткани времени и энергий. Оно отразилось бы, где бы мы ни были, потому что мы отмечены Великой Матерью. Но ты ведь знаешь, что Калигхат — священное место. Там издревле совершались подношения Кали. В Калигхате граница, отделяющая нас от духовного мира, истончается — не только святостью места, но и веками молитв, ритуалов, благословением богини. Хотя, поверь, даже Кали не посмеет вмешиваться в нашу майтхуну, — шепот Амрита опалил Амале ухо, как будто он сообщал ей секрет. Однако Амалу интересовало кое-что другое. — Ты ведь принимал участие в этом ритуале раньше? И что-то в ее голосе заставило Амрита почувствовать, будто земля под ногами обратилась в тонкую веревку, натянутую над кипящим жерлом вулкана. Он медленно отстранился. — Да. — В ответ Амала моментально поджала губы, и Амрит поспешил добавить: — Но я не проводил там ничью течку. Наш случай — исключительный. А если уж на то пошло, то я никогда не был с омегами в течке. Ни в храме, ни за его пределами. Это признание сгладило вздыбившуюся от бешенства шерсть внутренней омеги — она могла быть ласковой податливой кошечкой, а могла быть ревнивой безжалостной львицей. И стоило Амале признать свои чувства и желания, как обратная их сторона тоже показала свою уродливую личину и оставила бороздки кровавых звериных когтей на сердце, выбираясь из его глубин. Возможно, не только ей было суждено страдать от дикарских замашек своей пары; и, видят боги, Амала знала, насколько Амрит был желанен другими, и порой пополам с гордостью она испытывала желание плеваться ядом в слишком внимательные и наглые глаза девиц, мечтавших получить его внимание. — Исключительный? Значит, ты будешь проводить майтхуну и дальше? — Амала хотела на этом закончить, но против воли с языка соскочило с вызовом: — С другими девушками? Амрит мгновенно уловил направление ее мыслей даже без нужды искать ответы в ее запахе, который, к слову, тоже взрывался искрами злости и предостережений. Амале хотелось поиграться, иначе кто в здравом уме будет сравнивать то, что есть у Истинных — с любыми другими связями? С безродными танцовщицами, чьи тела и чувства принадлежали только богине, или девушками, не способными и на половину той страстности, отзывчивости, дерзости и верности, что таились в Амале? Удовольствие от созерцания ее острой, колючей ревности немного смазало оскорбленное возмущение за беспочвенные обвинения, за предположение, что он мог опуститься до такой глупости и предать собственную честь ради какой-то чужой юбки. И, наслаждаясь таким искренним проявлением ее интереса, Амрит провел ладонью по ее руке, хотя по тому, как она напряглась, с тем же успехом мог бы чиркануть спичкой по крошке красного фосфора, чтобы Амала загорелась от возмущения. — Нет, — отрезал Амрит. Короткое слово упало между ними со всей своей весомой тяжестью. Дойдя пальцами до ее плеча, Амрит, коснулся ключицы, где минуту назад оставлял поцелуи, и, продолжая смотреть в зеркало, наслаждался видом своей ладони на ее теле. Мрачное, примитивное удовольствие ощущать ее под своими хозяйскими руками, чувствовать свое обладание просто возможностью касаться совершенно не мешало, а даже дополняло признание в том, что и сам Амрит принадлежит Амале. Достигнув яремной впадинки, Амрит замер, скользнув пальцами над воротом рубашки, прежде чем вернуться обратно к плечу. Ему хотелось положить ладонь на лебединую шею, не давить, но дать почувствовать, что значило находиться в его власти, в его милости, ощутить мощь его обладания. Вот только чертовы синяки все еще могли причинить Амале боль, а ласка — напомнить о чем-то неприятном, чему следовало улечься где-то в области смутных воспоминаний, чтобы быть сожженным позже в пылу их страсти. — Я бы никогда не опустился до измены жене, которой принес клятву перед богами. Так что я не буду ни с кем, кроме тебя, ни физически, ни мысленно. Запомни это, Амала, и в будущем не устраивай мне проверки, а просто спроси, если нестерпимо начнешь меня ревновать, — он сделал насмешливый акцент в своей фразе, и Амала фыркнула: — Чтобы потешить твое эго? — Почему бы и нет? — самодовольно ответил Амрит. — Но прежде всего — чтобы я развеял твои подозрения и мы забывали их. К тому же, вдруг ты узнаешь, что какая-то соперница решит похитить меня? Я же должен знать, если мне грозит опасность. Под его низкий смех Амала дернулась, чтобы, наверное, показать, что в этом случае сделает сначала с похитительницей, потом с Амритом, но ей едва удалось обернуться, как она снова оказалась прижатой поясницей к тумбе, практически усаживаясь на нее под напором поймавшего ее в ловушку из рук Амрита. — Люблю это твое недовольное личико. И твои злющие глазки, конечно же. — Он не мог отказать себе в удовольствии продлить миг ее ревности, где она была такой откровенной, уязвимой и показывала чувства, в которых не хотела признаваться. «Как же ты нуждаешься во мне», — подумал Амрит и едва сдержал широкую довольную ухмылку. Другая мысль сама собой возникла в голове, волнуя кровь совсем иначе: как ему бы хотелось взять эту злость и использовать против нее, чтобы она забыла свое имя и имена всех несуществующих соперниц; чтобы она сорвала голос, помня и выкрикивая только его имя. — Ты издеваешься. — Отнюдь, — возразил Амрит. Его следующие слова прозвучали серьезно, хотя он и не терял легкости тона. — Просто я доверяю тебе. И ты не предавай мое доверие. — Кто бы говорил! Ты сам постоянно ревнуешь меня, не отрицай. — Амала обвинительно ткнула пальчиком ему в грудь. — Хотя знаешь, что я тоже не могу изменить тебе. — Знаю, — легко согласился Амрит и наклонил голову к плечу, улыбаясь. — Но я альфа и просто люблю заявлять на тебя свои права, невестушка. — Может, я тоже? — выгнула бровь Амала. — Заявляй, — ухмыльнулся Амрит. — Буду ждать в любое время. Финальная точка в душевных метаниях Амалы не превратила оставшиеся сомнения и переживания в ответы, но по крайней мере рассыпала запятых, через которую они выстроились в стройную терпеливую шеренгу. Теперь эта очередь готова была ждать, пока окошечко приема откроется, даже если это случится не в ближайшие несколько часов. Сейчас, пока Шехар не забрал их обратно в суету большого города, Амала хотела насладиться последним получасом иллюзии нормальности. Каким бы кошмаром ни была прошедшая ночь, время в маленьком номере в глуши стало маленьким лучиком света, забравшимся в оконце. Амала не просто так вспомнила о течке — не только потому что предельная откровенность их прикосновений, притяжение, которому невозможно было сопротивляться, заставляли сгорать от нетерпения. Но потому что там, в храме, они снова будут отрезаны от мира и предоставлены сами себе. Не будут иметь значения их фамилии и семьи, невозможны будут интриги и игры. Даже с языка будут срываться слова, обнажающие самую поднаготную человека, будут озвучены мысли, в которых даже самому себе признаваться было сложно. Они соединятся телами и вывернут наизнанку души. Именно поэтому одно дело — делить с кем-то постель повседневно, и совсем иное — проводить вместе течку. Амала успокоилась, услышав признание Амрита. Что, впрочем, вовсе не означало, что она не будет в дальнейшем ревнивой; это свойство своих чувств она обнаружила едва ли не во вторую с Амритом встречу, замечая все заинтересованные взгляды местных красавиц в его сторону во время прогулки по храмовому саду. А значит, оно будет только крепнуть. Альфы разбираются с внешним миром, пока омеги обустраивают внутренний — упрощенная формула сложного, индивидуального для каждого комка инстинктов, который распутывался, когда гормоны усиливали голос предназначения. Возможно, Амала слишком поспешила списать тишину в своих инстинктах на сонную лень внутренней омеги, пока на самом деле она наслаждалась долгожданным миром и спокойствием. Особенно когда Амала, подперев щеку ладошкой, молча любовалась точеным профилем Амрита, который уселся на полу для медитации и закрыл глаза. Его тело выпрямилось, чтобы дать энергии циркулировать по каналам нади — но не в напряженную струну, а в непоколебимую скалу с крутым склоном мерно, едва заметно вздымающейся груди. Смуглая кожа оттенялась светлой рубашкой, длинная шея несла горделивую голову, острый угол челюсти придавал мужественности изысканным чертам лица, а высокие скулы, прямой нос и выразительные губы роднили его с древнеиндийскими гандхарскими скульптурами, чьи каноны были близки античным. Даже если Амрит чувствовал ее взгляд, он не отвлекался, хотя мог бы уйти в другую комнату. Ее недосказанное признание тоже еще вчера перестало висеть над ними занесенным ударом и морозить тишину неловкостью, а растаяло в тепле их прикосновений и легло на кожу чем-то едва заметным. Амала позволила себе помечтать, будто они встречают очередное утро, купаясь в солнечном свете и в друг друге; будто их быт пронизан вот такой негой и солнечным светом. Когда они просыпаются вместе, а их ритуалы синхронизированы так, чтобы им не требовалось быть вдали друг от друга, ведь впереди длинный день, и следующая встреча будет только вечером, когда они вновь останутся наедине, без необходимости постоянно оглядываться на тех, кто с одинаковой бестактностью восторгается ими или ждет их провала. И вне своих костюмов и масок будут обнажены до пределов друг перед другом. Казалось бы, мечтает Амала, но взгляд внутрь себя устремил Амрит, со стороны напоминая глубоко заснувшего человека. Даже длинные черные ресницы на крепко сомкнутых веках почти не трепетали, и Амала едва сдержала желание погладить их. Им с Амритом не удалось сегодня понежиться в кровати, так что она предвкушала момент, когда окажется в нескольких сантиметрах от его блаженного лица и сможет вдоволь насмотреться на все тонкие, будто в бронзе вылитые линии его чистой, природной красоты, пока они не будут заострены гневом или самодовольным превосходством. В Калькутте, для всех остальных, он был молодым господином Дубеем в большей степени, чем Амритом. Он принадлежал не только Кали и ее культу, но и своим подчиненным, своему делу, всему городу и даже всей Индии. И Амала понимала — скорее сердцем, чем выводами рассудка в четких словах — что ее сомнения и вопросы тоже предназначались для молодого господина Дубея, а не Амрита. А значит — не сейчас. Ведь он наверняка на нее злился, уже придумал, как преподать Амале урок, но это тоже задача господина Дубея, который отвечает за немыслимое количество вещей, среди которых — противостояние демону и безопасность его взбалмошной омеги. Эта деловая, жестокая, холодная часть Амрита тоже нравилась Амале. Благодаря ей она чувствовала себя в безопасности даже в самом пекле событий; благодаря ей он был так уверен в себе, что от его прямоты и откровенности его дерзостей у Амалы подкашивались ноги. Но стоило Амриту снять со спинки стула шервани, как она уже заскучала по спокойствию и доверительности их утра. Жесткий костюм снова сделал Амрита статным и застывшим, скрыл рельефы тела под прямыми линиями, как будто морскую бурю вспыльчивого характера, что играла бликами в светлых глазах, заковал в гранитные набережные. И даже перед Шехаром, которого Амала считала ближайшим помощником Амрита, он был господином Дубеем. Амала увидела это в сухом кивке, которым Амрит одарил сподручного, ни одним лишним жестом не выразив ни радость от его приезда, ни смущения от бедственного положения, из которого Шехар их вытаскивал. Слабости Дубея не предназначались для глаз даже самых преданных слуг. Ведь в данном случае, вдруг подумала Амала, осознав ход логики Амрита, Шехар не был для них незаменимым спасением, но лишь самым удобным средством. И подчиненный должен был быть благодарен за возможность показать свою лояльность и полезность тому, кто дал ему приобщиться к влиянию, которое и не снилось бете из варны вайшьи. И тому, кто мог стереть его в порошок даже за мысль о предательстве. Шехар, к счастью, оказался умнее Ману. Он приветствовал их в ответ поклоном; ни беспокойство, ни любопытство не отразились на его худом, с запавшими от недосыпа тенями лице, и даже взгляд не задержался на Амале в попытках догадаться, что с ней произошло. Шехар открыл им дверь заднего сидения, сам расположился за рулем, и машина мягко выехала на шоссе в сторону Калькутты. Его умелое вождение не шло ни в какое сравнение с рваными попытками Амрита подчинить себе железное корыто. — Организуй проверку отеля, узнай больше о личности хозяйки, — произнес Амрит, безучастно глядя в окно на пролетающий мимо лес. Сейчас, в свете утра, густая чаща казалась зеленой, насквозь пронизанной приветливым солнышком, но Амала все равно предпочитала разглядывать сиденье напротив или приборную панель. — Понял, господин. — Сколько сил собрано? Они понимают, что я не буду никого ждать? — Почти все семьи прислали своих представителей, они ждут ваших приказаний. — Полиция? — Собрано два отряда, чтобы не привлекать внимание. Или требуется больше? — Нет. Это будет легкая задача, — задумчиво произнес Амрит, постукивая пальцем по колену. Амала, наоборот, нервозно сцепила руки в замок на коленях: они обсуждали будущий налет на деревню ее обидчиков. С силами Дюжины и полицией, ждущей на подхвате одного его слова. Амрит Дубей, в самом деле, был вовсе не домашним котиком. В город они въехали в самый разгар утра, когда последняя свежесть ночи испарялась, а жара растекалась в воздухе на волнах влажности и кипятила камни домов и дорог. Машина заехала в открытые слугой ворота ограды, у которой не рисковали собираться даже местные попрошайки. По венчавшему их тигру Амала догадалась, куда они приехали. Фасад большого дома был ей почти не знаком; она попала сюда в беспамятстве и покидала в спешке, поэтому сейчас ближе рассмотрела его архитектуру. Она помнила, насколько вычурными были интерьеры дома, и тем страннее было видеть практически голые монотонные стены, которыми он обращался наружу. Машина остановилась около лестницы к входу. Шехар снова открыл дверь пассажирского сидения. Амрит обернулся, протянув Амале руку, и нахмурился, заметив, что девушка не шелохнулась. — Я думала, меня отвезут домой. — Куда это — «домой»? — Я живу у Чауханов. — «Если ты забыл», чуть не сорвалось язвительно, Амала едва ли не закусила щеку, чтобы промолчать, но вызов все равно загорелся желтым огнем в ее глазах. Если Амриту стоило научиться перестать скрывать от своей невесты важные сведения, то Амале — выбирать место и время для своих претензий и капризов. Потому что сейчас оно было выбрано отвратительно. Весь в мыслях о будущей мести, Амрит позволил злости, долго собиравшейся внутри его души, постепенно захватывать его тело. В тантрических практиках душа, эмоции, энергия человека были неразрывно связаны с его физической материей: это позволяло проходить через самые сложные состояния от отчаяния до эйфории, черпать силу и здоровье из внутренней гармонии, сохранять ясность мысли и суждений перед лицом соблазнов, проходить новые ступени ачар — знаний посвященных, стремясь к дивья, и переходить в иные мистические миры, не боясь повредить душу и тело. Не умей Амрит этого, он не смог бы управлять своей яростью, а позволил бы ей управлять собою, и это было все равно что отпустить разъяренную кобылу нестись вместе с повозкой вдоль горного серпантина. Тогда бы спешка могла сорвать его планы, резкие движения могли бы ударить по нему рикошетом, он бы потерял лицо, обнажил свои слабости, позволил бы ярости питаться его силами, а не, наоборот, укреплять свое тело и способности его желанием защитить свою омегу и навести порядок. И Амрит мог позволять Амале многое — но в разумных пределах, а на пике кровожадной стороны собственнических инстинктов разумные пределы проходили границей по зоне в пределах его видимости и досягаемости. Взгляд Амрита ожесточился; желваки заходили под смуглой кожей от сдерживаемого рыка. Он сделал едва заметное движение, не глядя на Шехара, и тот сразу отошел на несколько шагов, оставляя пару наедине. Амрит наклонился, опираясь на подголовник, чтобы их с Амалой взгляды оказались на одном уровне, и его фигура на эти мгновения закрыла собой слепящее солнце, погрузив Амалу в тень. — Можешь забыть об этом, — произнес он, и обычный мелодичный голос опустился до грудного, сотрясающего что-то природное внутри Амалы. — Теперь ты живешь либо у меня, либо у Индиры, но только после того, как я поговорю с ней. К Чауханам ты не вернешься. Они уже показали свою бесполезность. Амала прищурилась, явно выражая вопрос: «А ты думаешь, что сможешь?»; и Амрит отразил ее выражение своей выгнутой бровью отвечая: «Хочешь усомниться?». Ему очень хотелось добавить: ей повезло, что он держал себя в руках и не планировал закрывать ее в комнате, связывать ее одним из шелковых сари из ее шкафа, подсыпать снотворное в чай, чтобы она точно не могла даже сдвинуться с места, пока он отсутствует по делам. Амрит не считал такие методы достойными, но если цель их оправдывала, то выбор между благородством и целями был очевиден. Особенно, когда предвкушение расправы крутило внутренности на раскаленном вертеле, будоража почти так же сильно, как возбуждение. Амала, почувствовав его настроение, вздернула подбородок, но спорить не стала. Амрит снова протянул руку, помогая ей выбраться из машины — его ладонь показалась Амале обжигающе-горячей — и повел ее в дом. Впрочем, она правда хотела домой — в место, где ей будет безопасно, знакомо, уютно, где внутренняя омега прекратит скулить о потерянном рае и захочет обустроить свой закрытый мирок, похожий на тот, что сложился у них в номере отеля. Проходя во внутренний дворик, вокруг которого были выстроены галереи комнат, Амала говорила себе, что после свадьбы здесь и будет ее дом, но рассудок не убеждал инстинкты, вынужденные привыкать к очередной смене обстановки. Усилившийся вокруг нее запах Амрита, которым будто пропитались даже стены резиденции, был слабым утешением. И потерял всякую силу убеждения, когда Амала встретилась с холодной улыбкой Девдаса, способной остужать даже в этот жаркий день. Прежде Амала мало общалась с будущим свёкром, только бегло отмечала их с Амритом схожести: статную фигуру, сохранившую стройность несмотря на возраст, прямой тонкий нос и кристально-светлые, завораживающие глаза на смуглом лице. Черные, с полосами благородной седины волосы Девдас не оставлял небрежными кудрями, как Амрит, а зачесывал назад с бриолином, как было принято в его молодость. А с его орлиными чертами лица, которые Амриту явно смягчила красота матери, любое проявление доброты казалось одолжением. — Почтенная госпожа Басу. Рад, что моему сыну удалось вас найти в целости и сохранности. Это был тонкий, но верный выбор слов. Девдаса нельзя было уличить ни в лицемерии, ни в грубости. Амала ждала худшего, потому что помнила, как старший и младший Дубеи обменивались грозными взглядами и недоговоренными до конца угрозами в ее адрес на лужайке сразу после убийства Ману, и знала, что он не питает большой симпатии к вернувшейся из Англии невесте своего единственного сына и заодно — внучке его заклятого, но скрытого врага в Дюжине. Девдас мог бы и вовсе не выходить ей навстречу, не приветствовать и не высказывать этого беспокойства. Однако глава рода Дубей стоял на пороге своего жилища этим ранним утром и являлся образцом гостеприимства. — Мадху позаботится о вас. Вы же помните Мадху? — Девдас показал рукой на служанку по левую сторону от него. Амала кивнула, улыбнувшись ей тоже, хотя, по правде говоря, едва ли запомнила даже ее лицо, не то что имя. В ее последний визит Мадху преимущественно прислуживала Амале, когда та была без сознания. — Завтрак будет подан через несколько минут. Освойтесь в вашей комнате и присоединяйтесь к нам. — Он сделал паузу. — Если пожелаете, конечно. Судя по разговору в машине, в числе «нас» не будет Амрита, и Амала очень хотела исключить из них также и себя. Голод, утоленный перед сном, не возвращался к ней; напротив, как обычно бывало с ней в стрессе, в новой обстановке и на жаре, ее бы скорее затошнило от попытки что-то проглотить. — Прошу прощения, почтенный господин Дубей, но, боюсь, я совсем не голодна. — Ей будет лучше поспать и отдохнуть, — встрял Амрит, внимательно наблюдавший за разговором и оставшийся довольным манерами отца. Впрочем, при всех своих последних ошибках, Девдас был уважающим себя альфой, который никогда бы не опустился до нападок на омегу, чтил закон гостеприимства достаточно, чтобы не пререкаться с гостями своего дома, и главой дома Дубеев, от поведения которого зависела репутация его семьи. Он мог быть недоволен необходимостью считаться с Индирой или связями Амалы с Англией, но она уже была частью его семьи, и Девдас точно не пошел бы против божественной воли, пытаясь разрушить отношения сына с его Истинной. В поле альфа-феромонов Амрита Амала редко чувствовала давление: она привыкла к ним и считала родными с самого начала, но с Девдасом все было иначе. Привыкший подавлять окружающих одним своим присутствием, он таким же образом влиял и на Амалу, особенно, когда она действительно продолжала чувствовать себя крайне разбито. В голосе Амрита тоже была настойчивость, и в присутствии отца его запах стал острее, душнее, словно конкуренция между ними накалялась, даже если они не пытались выяснять отношения; или это нос Амалы становился чувствительным к малейшим полутонам? В любом случае, она была благодарна Амриту за повод избегать присутствия Девдаса еще некоторое время и даже не сказала ничего язвительного и не сделала ничего дерзкого, когда Амрит, прощаясь, привлек ее к себе. Он оставил почти показательно целомудренный поцелуй на ее лбу у самой кромки волос — там, где вскоре линия багряного синдура будет показывать ее замужний статус — и легко развернул в сторону лестницы, намекая оставить их с отцом наедине. Амала покорно поплелась за Мадху в сторону гостевой комнаты. Спальня оказалась куда более знакомой, чем весь остальной дом: именно здесь несколько недель назад Амала очнулась после обморока. Мадху вновь показала, где Амала может найти все удобства: в том числе полотенца, запасное одеяло, если ей станет холодно, и колокольчик для вызова слуги. В отличие от Шехара, она не пыталась сдерживать свое любопытство, ее пытливый, даже слишком прямой взгляд то и дело скользил по Амале. А когда Амала сказала, что будет готовиться ко сну, Мадху и вовсе вдруг крепко схватила ее шаль и попыталась стащить ее с шеи госпожи. Реакция Басу была безукоризненной; она сразу вцепилась в ткань мертвой хваткой, дернула ее на себя, вырывая из чужих рук, и отшатнулась: — Какого черта?! — Я думала, я помогу вам переодеться, — пролепетала Мадху, простодушно хлопая большими глазами, и показала ладонью на наряд Амалы. — Вы же не будете ходить в этом? — А во что мне переодеваться здесь? Продолжая хлопать глазами, чья круглая форма начала напоминать коровью, Мадху с таким же недоумением показала на шкаф: — Ваша одежда здесь. Господин велел перенести ее сюда еще после вашего первого визита. «Моя одежда у Чауханов», — снова захотелось ответить Амале. Не могли же они раньше времени распаковать ее приданое? Кажется, семье мужа вообще было запрещено прикасаться к вещам, что считались собственностью невесты, и Дубеи бы точно не стали кидаться на чужое имущество, нарушая традиции. Да что там, Индира бы даже не подпустила их к сундукам; Амала бы даже не удивилась, если бы приданое волшебным образом задержалось в доме Басу, просто чтобы пощекотать Дубеям нервишки и затеять очередной спор на пустом месте. Так что несколько комплектов сари, занимавших ее шкаф, могли быть только приобретениями самого Амрита. По-девичьи нежные, с переливами сложных цветов или золотисто-бежевые, чтобы почти сливаться с ее кожей; украшенные золотыми и серебряными нитями; жесткие, из парчи и со стоящей колом вышивкой; со стразами, будто рассыпанными по ткани звездами. Что ж. Зная Амрита, он даже не задумался над тем, как преподнести подарок. Может быть, он даже не считал это подарком: заботой об очередной непредвиденной ночевке в его доме, или действовал на импульсивных порывах внутреннего альфы, которому требовалось обеспечить пару всем необходимым, или — и Амала отчетливо представила голос Амрита в своих мыслях — он мог отделаться словами, что делал приятное не ей, а себе, коль скоро вся красота — для удовольствия его глаз. И неудивительно, что здесь не было ничего, что могло бы даже напоминать европейскую одежду. — Господин велел предложить вам молоко с сонным отваром, — сказала служанка, отвлекая Амалу от шкафа. — Для крепкого сна. Принести? — Давай. Но отвара добавь совсем капельку. Только чтобы быстрее заснуть, а не проспать сутки. Как бы Амала ни ненавидела дневной сон, казавшийся ей тратой времени, сейчас она была готова провести его в забытье, без сновидений, сколько организм посчитает нужным. Потому что она знала, что тревожные мысли будут сильнее ее усталости и боли. Амала тревожилась не о том, что Амрит сознательно стремился к убийству по личным причинам, даже жаждал его; но потому, что она не могла найти в себе ни капли протеста по этому поводу. Как будто не она накричала на Дубея, узнав, что он совершает кровавые жертвы во имя Кали, даже крикнула, что не хочет выходить за него, убийцу, замуж. Какой из столпов внутреннего стержня надломилась из-за чувств к нему, от каких еще жизненных принципов откажется Амала ради их счастливого союза? Однако то, что оплакивал рассудок, снова совсем не трогало сердце. После путешествия в мир мертвых и еще более страшной прогулки по лесу, после соприкосновения с проявлением божественной материи на земле и осознанием своего места Амала не чувствовала, что она где-то сломалась. Скорее, что она жестким, холодным бетоном залила карточный домик. У Басу язык бы не повернулся сказать, что те преступники заслужили что-то кроме смерти. А когда теория перерождения душ стала аксиомой, и осознание эфемерности человеческой жизни раздвинуло облака невежества, явив скрытый за ними космический порядок вещей, Амала больше не могла цепляться за прошлые убеждения. Да, убийство по-прежнему было грехом; но в некоторых случаях оставлять в живых было бы преступлением. Или же она просто слишком устала. К моменту, когда Амала выбралась из душа, на столике у кровати стояло молоко, присыпанное сухоцветами лаванды — видимо, чтобы перебить вкус лекарства. Взяв стакан, Амала приблизилась к балкону, отделенному от спальни воздушными занавесями. Солнце путалось в тонких плетениях шелкового кружева, лилось на пол узорами и не жалило глаза. В Индии Амала была окружена роскошью, которая после скромной жизни в стесненном урбанистическом Лондоне казалась сказкой из сна, в котором Амала играла роль принцессы. Это относилось не только к дороговизне окружающих ее предметов. В Индии глаз Амалы снова и снова цеплялся за пестрые цвета, крючки многочисленных узоров, пятна лоскутков и изображений, не оставляющих ни одной плоской поверхности. Это сильно отличалось от европейских практичных стандартов дизайна, где главным вызовом было сделать суровую простоту строгих линий и пустых текстур красивой и уютной. В индийской чрезмерности было что-то от всепоглощающей жары, шумных улиц, баснословных богатств из приключенческих романов и нотка детства, в ощущения которого Амала в последнее время погружалась так часто, вспоминая, как боялась возвращения домой, будто это было шагом назад от всего, чего она желала себе. Обретенная цивилизация была ее окном в мир возможностей, даже если ее минималистичные серые формы оставались глубоко чуждыми Амале. Сейчас же возвращение было… просто возвращением. Ни проигрышем, ни триумфом. Но улыбкой, блуждающей на губах, когда она узнала традиционные бенгальские узоры, какие украшали многие предметы в ее доме детства. Эти цветы и листья, стилизованные под линии, то изгибающиеся в круглые, пузатые формы, то заостряющиеся пиками, как в мусульманских традициях, прижившихся в Бенгалии с долгим царствием империи моголов; эти лотосы и порталы, которые она любила обводить пальцами, представляя в них то лица, то пейзажи далеких дворцов; эти светлые, симметричные, величественные формы неоклассики, пришедшие из английских колоний и не успевшие превратиться в бетонные плиты конструктивизма. Балкон спальни Амалы выходил в большой внутренний двор — традиционно самую важную часть индийского дома. Двор был окружен стенами со всех четырех сторон и не виднелся со стороны фасада, но открывался сразу за дверьми парадного входа. В домах поменьше здесь размещался очаг, на котором можно было готовить пищу, а вечерами собираться; у Дубеев же очаг разжигался на кухне, в том числе электричеством, а двор был местом отдыха и праздников, украшался фонтанчиком, а прямо на ступенях небольшой веранды, окружавшей двор с трех сторон, были разбросаны цветные подушки. Амала заметила Мадху, что, воровато оглянувшись, присела на край фонтана и принялась играться со струей воды, вытекающей из пасти большой рыбы. Вид филонящей служанки повеселил Амалу; она бы даже ей посочувствовала, если бы не знала, что служить у Дубеев было огромной удачей. Впрочем, покой Мадху длился недолго. Встрепенувшись, она вдруг подскочила и бросилась в сторону, в одну из боковых галерей, в то время как из главного зала вышел Амрит. Зная, как они с Амритом могут легко почувствовать друг друга, Амала тоже скрылась за занавеской, будто за покровом сари, одним глазком наблюдая, как он стремительным шагом покидает дом. Дубей переоделся — теперь вместо шервани на нем была рубашка и легкий кафтан алых цветов, а через плечо он перекинул шаль с золотым кантом. Амалу удивил нехарактерный для Амрита вырез ворота, открывавший вид на смуглые ключицы, узкую полоску груди и солнечного сплетения, и низко висящие тонкие золотые цепи с подвесками. Амала не могла разглядеть их с балкона, но была уверена, что они соответствуют тем искусно выполненным миниатюрным тиграм, что свисали с подаренного ей Лалит украшения на талию. Все ткани костюма Амрита, включая шаль, были перехвачены широким поясом с золотой цепью, цепляющейся за кожаный карман вытянутой формы. Это, догадалась Амала, были ножны для небольшого кинжала. Амрит даже двигался совсем не так, как она привыкла видеть; не было тягучести и изысканности манер, которыми можно было восхищаться. Сейчас же у него был широкий, резкий шаг и ни одного лишнего движения в натянутой фигуре, источающий предупреждение. Шехар едва поспевал следом, потому что постоянно оборачивался и цокал на семенящих следом слуг. Еще трое людей в темных рубашках и льняных тюрбанах замыкали процессию, и двое из них тащили подозрительного вида черные сумки. Кажется, даже у потомка благословленной Кали семьи, что управлял проклятыми душами, были весьма человеческие способы решать проблемы: кинжал, оружие, чужие руки. Отойдя от балкона, Амала рывком допила молоко, легла в кровать и спустя несколько минут провалилась в глубокий, лишенный сновидений сон.

***

Проснулась Амала через несколько часов, которые, в отличие от поверхностного ночного сна, показались ей сутками. Действие сонного лекарства отпускало, выталкивая куда-то наружу тяжелую голову с сопротивляющимся рассудком. Чернота забытья трансформировалась перед глазами, нехотя пропускала ощущения — света, едва проникающего сквозь непроницаемый покров сжатых век, ощущение солнечного тепла на коже, запахи, звуки. Громкие звуки мужских голосов, ругающихся прямо под ее окном. Амала нехотя раскрыла глаза, сощурилась от ослепительно белого балдахина, подсвеченного мягким светом раннего вечера. Сон пошел ей на пользу: постепенно отступающая нега отдыха будто снова залила глину во все сколы и трещинки казавшегося абсолютно разбитым тела. Позволяя себе ленивую медлительность, Амала села на кровати, потянулась и прислушалась к — и тут она моментально забыла о лени — английской речи. — В ваших же интересах прекратить эту комедию. Не пытайтесь держать меня за дурака! Последний шанс, господин Дубей — где ваш сын?! Голос Эммета Роуза разносился на весь двор резиденции Дубеев. Подскочив, Амала бросилась к балкону. Девдас оставался безупречно вежливым, хотя презрение в его голосе было таким ядовитым, что холодный прием, оказанный Амале утром, казался на его фоне искренними объятиями любимого дядюшки. — Я сказал вам уже несколько раз, мистер Роуз, Амрита нет дома. Я не требую от своего взрослого сына отчета, где он и с кем. Он самостоятельный и крайне занятой человек, в отличие от вас. — Меня? — Эммет издал полный дерзости смешок. — Вы даже не представляете. Я тоже крайне занятой человек. И прямо сейчас, я крайне занят подозрительной деятельностью вашей семьи. «Твою мать, Роуз, — подумала Амала, стремительно бросаясь к шкафу, чтобы как можно скорее сменить пижаму на какой-нибудь костюм, который не требовал долгой возни. — Ты же себе сейчас смертный приговор подпишешь, альфачий ты петух!» Спустя несколько минут, даже не умывшись после сна, она бежала к выходу. Едва ли не запуталась в коридоре, но простая и просторная планировка дома вывела на звук разгорающегося спора. Оказавшись во дворе, Амала перешла на бег вопреки инстинктам, что ревели держаться подальше от двух агрессивных альф. В их запахе плавилась жажда крови, и каждая секунда могла стать последней в споре и первой в яростной драке, к которой они оба, судя по запаху, были готовы. Обычно омегам хотелось держаться подальше от событий, что могли нарушить их хрупкий внутренний покой и навредить им физически, ведь альфы в кураже не особо замечали, что или кто попадается им под руку, а ранение омеги одной из сторон превращало любую рукопашную в ожесточенную месть. Тем более стоило держаться подальше от драк таким омегам, как Амала, которые не отличались умением красиво успокаивать поединки своей кроткостью. Однако впервые в жизни Амале хотелось попытаться. Поэтому, сдерживая нервную дрожь, влезла не только фигурально, но и буквально, протискиваясь мимо плеча Девдаса в личное пространство обоих альф. При виде нее у Эммета вытянулось лицо от удивления. — Басу?! — воскликнул он, на мгновение растерявшись. Спустя мгновение его недоумение наполнилось не только привычной неприязнью к язвительной «неправильной» омеге, но и чувством предательства. Будто не зря все это время нутро подсказывало ему, что Амала — враг. — А ты какого хрена тут забыла?! — Это дом моего жениха. Я же говорила тебе. Давай ты прекратишь хамить и по-человечески скажешь, в чем дело? — Амала скрестила руки, стараясь выглядеть выше и авторитетнее. — Прекрасно! Ты!.. — Роуз явно замял какое-то оскорбление, зато сделал стремительный шаг вперед, заставляя Амалу отшатнуться, а Девдаса — с удивительной ловкостью перегородить ему дорогу. Что было ожидаемо, ведь за пределами личных чувств Амала все еще была представительницей Дюжины, гостьей его дома, будущей частью семьи Дубеев и невестой его наследника. Но Амала все равно была ему благодарна по-человечески; страшные сцены ночного нападения рельефом врезались в ее мысли, и в эти свежие еще бороздки проваливался вид агрессивно настроенного альфы с протянутой к ней в угрожающем жесте рукой. Это был Эммет, которого она никогда не боялась, но сердце все равно пропустило удар, и преграда в виде спины Девдаса не дала ей поддаться мгновенной панике. Роуз выставил палец в ее сторону, тыкая из-за плеча Дубея: — Где Амрит Дубей? Ты ведь знаешь наверняка! Я вас всех заставлю заговорить! — Не твое дело. — И если вы, мистер Роуз, будете угрожать моей семье и моим гостям, охрана вышвырнет вас прочь. — Девдас улыбнулся, в мнимой вежливости не скрывая удовольствия, которое он получит, наблюдая за унизительной для англичанина сценой. Но это, вдруг осознала Амала, и было подозрительно. Она сразу догадалась, что Роуз наведался к ним из-за расследования смерти дипломата. Его настоящим убийцей был могущественный демон, прячущийся где-то близко к Дубеям, целью которого был хаос в Дюжине и сами Дубеи. И он не всегда случайно выбирал своих жертв для темных ритуалов, оскорбляющих и гневающих Великую Мать. Например, Ману должен был осквернить семейные тайны Дубеев и заманить к демону Амалу. Так мог ли Калипуруш инициировать приезд британской группы? Да, с другой стороны, Дубеи имели огромное влияние на все внутренние дела Калькутты, и Роузу давно следовало напасть на их след и обнаружить их причастность к расследованию; но то, каким образом Роуз встречи именно с Амритом, подсказывало Амале, что он пришел явно не просить помощи. — Подождите. — Амала перешла на бенгали, обращаясь к Девдасу. — Я могу поговорить с ним несколько минут наедине? Я боюсь, что это недоразумение может перерасти в большие проблемы. Девдас помрачнел, поджал тонкие губы. Его заостренные черты лица приобрели почти свирепое выражение, когда он перевел взгляд на Эммета и потом опять — на Амалу. — О чем вы собираетесь разговаривать? — На английском, Басу, — процедил Роуз. — Вы думаете, что можете сговориться прямо у меня перед носом? Амала никогда не видела Роуза в таком взбешенном состоянии, и это беспокоило ее. Даже в их перепалках он дымился, но никогда не взрывался. Агрессия Эммета как правило была пассивной и состояла в обидных словах и выпадах; он блестяще провоцировал, но сам поддавался на провокации только если знал, что для него не будет последствий. Сейчас же он действовал слишком необдуманно даже для себя и демонстрировал свое отчание. Что, впрочем, было только на руку Амале, потому что она, игнорируя требование Роуза, продолжила давить на Девдаса: — Вы правда думаете, что я могу быть с ним в сговоре? Да я еще в Англии его терпеть не могла. Разве Амрит не говорил? — Судя по поджавшимся губам Девдаса, доверия между сыном и отцом и правда было немного. Но он зацепился за другую причину. — Почтенная госпожа Басу, — обратился к ней Девдас с подчеркнутой вежливостью. — Он же не в себе. Я не могу оставить вас один на один с неадекватным человеком. «Боишься, что все-таки сговоримся и я узнаю лишнего?» — почти сорвалось с языка Амалы, но она сдержала жгущий ядом вопрос. Вместо этого улыбнулась и проговорила, пользуясь тем, что Эммет не понимает бенгали: — Он ничего не сделает. Этот пес может только громко лаять, но побоится укусить. Впрочем, она бы с удовольствием повторила это Роузу в лицо.

***

Готовность Амалы выйти на разговор несколько остудила пыл Роуза. По крайней мере, когда она предложила прогуляться им вдвоем по саду Дубеев, он перестал возмущаться. И пока они вышли из двора, свернули за угол дома и оказались в небольшом живописном пространстве, где под сенью деревьев можно было спрятаться и от жары, и от чужих взглядов, его багровое от напряжения лицо вернуло себе нормальный оттенок. — Знаешь, это самый худший способ вести расследование, который только можно было придумать. — Не тебе меня учить моей работе, — ощетинился Роуз. — Амрита Дубея не вызвать на допрос. Полиция прикрывает его задницу, мои рапорты тают в воздухе. — Может быть, потому что ты им мешаешь? — Амала старалась звучать спокойно, будто она вовсе не была в курсе о самостоятельном расследовании Амрита и Рэйтана. — Если бы ты спокойно попросил у Дубеев содействия… — Содействия? — со смешком перебил ее Роуз. — Думаешь, мне нужно содействие больного маньяка? — Как ты его назвал? — опешила Амала. — Почему?! — Ты для кого идиотку строишь?! — вслед за ней повышая голос, он вдруг показал пальцем ей на шею, и Амала вздрогнула, запоздало прикрывая ладонью синяки. Она так спешила прервать их с Девдасом ссору, что совсем забыла про шаль, что могла бы прикрыть ее от чужого взгляда. — Хотя, конечно, для тебя несложно вынудить альфу попытаться тебя придушить. Но Амрит не заслужил подобных оскорблений, и горячее желание защитить его от нападок обожгло Амале горло. Ни один нормальный альфа не поднимет руку на свою пару, а Амрит был самым образцовым из них. Роуз тоже должен был быть таким; он ведь не какой-то житель отдаленной унылой деревни, живущий по патриархальным законам и озлобленный от безысходности и не безжалостный сутенер или убийца, а служитель закона, который должен был восстанавливать справедливость. Но в окружении заботы Амрита и Рэйтана, под крылышком культа Махакали, Амала забыла, что бывают не только заслуживающие высшего наказания скоты, но и мелочные мудаки вроде Роуза. Она сделала глубокий вдох, стараясь проглотить мерзкое оскорбление от того, кто оправдывал домашнее насилие, потому что если Амала начнет ссору, но на ее крик сбежится весь дом, история обязательно дойдет до Амрита, и Роуз узнает на своем примере, как можно вынудить альфу попытаться кого-то придушить. Причем не руками, а проклятыми тенями из Тамас-Виталы. — Это не Амрит, — процедила вместо этого Амала. — На меня напали. — На тебя, невесту Дубея, которая везде ходит с собственной свитой? Пиздеж чистой воды. Я не вылезал из центрального полицейского отделения Калькутты последнюю неделю, мы отслеживали все новые дела. И что-то я не видел ни твоего ПИО, ни поисков нападавших. Неужели твои защитнички просто проигнорировали этот факт? Или они решили это иным способом? Стоило отдать Роузу должное: он двигался вперед к правде с чутьем и жестокостью настоящего охотника. Разговор быстро свернул на территорию домыслов, слишком близких к границе правды, которой ему было лучше не знать. Амала усилием воли сохранила стоическое лицо, искривленное лишь неприязнью, но не опасениями, надеясь, что ее запах не выдаст нервозности, и протянула насмешливо: — Ты всерьез думаешь, что, не владея языком, ты способен уследить за всеми событиями в полиции огромного перенаселенного мегаполиса? Я почти уверена, что тебя разве что пускали посмотреть на опознание мелких воришек. Амала вдруг подумала, что покрывать убийцу было почти легко, если до этого признаться себе, что хочешь провести с ним остаток жизни. — И тот факт, что у Дубея есть связи и возможности сделать расследование тайным, оказывается таким удобным, когда надо скрыть детали убийства от уполномоченной оперативной группы, — саркастично протянул Роуз. — Подожди, ты всерьез думаешь, что Амрит причастен к смерти дипломата? Забавно, но там, где Амала искренне стремилась защищить правду, Эммет только скривился: — Хватит притворяться идиоткой, а то я решу, что ты и правда отупела на этой жаре. — Черт возьми, Роуз… — Амала дотронулась пальцами до виска. Ситуация одновременно нервировала ее и поражала своим абсурдом, и только поэтому ей удалось сохранить хладнокровие, не сорвавшись на ответные оскорбления. Исключительно ради Амрита — потому что если у Роуза есть доказательства, значит, кто-то пытался подставить ее альфу. — Клянусь, это какое-то недоразумение. Да, в Калькутте произошло убийство, но, поверь, оно только мешает Дубеям. Мы готовимся к свадьбе, и здесь это не просто застолье после регистрации, понимаешь? Это практически политический союз двух семей, огромное событие. Так с чего бы ему отвлекаться и устраивать этот международный скандал с убийством дипломата? — Моему соотечественнику отрубили голову, Басу. И бросили истерзанный труп на обозрение всему городу, пытаясь скрыть от нас, цивилизованных людей, тот факт, что это было ритуальное убийство. Знаешь, что это значит? — Что? — «Что это убийство было частью некоего ритуала», — выговорил Роуз. — Так мне сказал наш проводник из местных. Такие фразы ни о чем как раз по твоей части, не находишь? Он водил нас за нос, рассказывал о каком-то религиозном бреде. Шива, Вишну, Кришна… Привел нас в секту отшельников со словами, что из всех направлений индуизма только они имеют дело со смертью. А там не люди, там настоящие животные, живущие на кладбищах и питающиеся падалью. Их живьем клещи и насекомые жрут, а они пеплом мажутся да чужими костями стучат. Я думал, что сдохну от отвращения, но меня спасла мысль о том, что в таком случае эти уродцы возьмут мой череп, будут ковыряться там своими погаными пальцами, чтобы сделать чашу и будут собирать туда подаяние от таких же убогих. Сбивчивых объяснений Роуза было достаточно, чтобы Амала узнала аскетов агхори — табуированную секту поклонников Шивы, отрекшихся от человеческой жизни. Они были святы для многих, но одновременно — неприкасаемы для всех. Не каждый индус был готов взаимодействовать с теми, кто практиковал крайнюю нищету, трупоедство и в том числе человеческих останков, курение гашиша, а из одежды носили лишь несколько старых обносков и пепел от кладбищенских костров. Их ритуалы были тайными и жуткими: по легендам, они обладали способностями к некромантии и тому, что в Европе обычно относили к «черной магии». Но в их пути не было места масштабным человеческим жертвоприношениям; чаще они использовали трупы, которых в Индии всегда было достаточно. Агхори не знали человеческих законов, но и не подчинялись человеческим страстям: злости, мести, похоти, любви, привязанностям, страху. Словом, это был заведомо ложный путь расследования. Амала попыталась вспомнить того мужчину, что на месте преступления не хотел даже переводить британской группе ответы полицейских без ведома Дубеев. Вполне возможно, что благодаря их приказу проводник ориентировал растерянных британцев на шиваизм вместо шактизма. Агхори были достаточно зловещи и мистичны на вид, чтобы впечатлить иностранцев, и достаточно невиновны, чтобы они не смогли нащупать нить дальнейших поисков. — Но я понял, что он врет, — продолжил Эммет. — Они же там все были голодные и угашенные. У них не было ни ножей, ни сил, они бы никогда не справились с Хейзом. Они бы не смогли преследовать его, вырывать страницы из его дневника, не оставив даже следов. — Кто-то преследовал дипломата перед убийством? — ахнула Амала. — Да. Кто-то влиятельный. Кто-то, кого знал здесь и кому он многое доверял, судя по записям. — И он ни разу не упомянул в дневнике его имени? Эммет скривился, словно этот факт вызывал у него зубную боль. «Я забыл его имя», — вспомнила Амала, как бестелесный дух проклятого Ману беспомощно разводил руками, и его пальцы сливались с изумрудной дымкой, постепенно захватывающей его в свою власть боли и безумия. — Я все еще не вижу связи именно с Дубеями, — выговорила Амала, пытаясь невозмутимо поддерживать разговор вопреки охватившего ее предчувствия, что влияние и планы асура пустили свои корни в их мир задолго до того, как оказались обнаруженными. Теперь же тиски его ловушки сжимали их все крепче, и пространства для маневров почти не оставалось. — Скажем так — упорная работа группы под моим руководством, несмотря на явное сопротивление проводника, привела к результатам. И все пути ведут сюда, к Дубеям и их тайным ритуалам в честь совершенно другого божества, в честь Кали. Испуг проводника, когда я озвучил эту теорию, только подтвердил мое опасение. Этот тупица начал угрожать нам божественной карой, потусторонними силами и прочей эзотерикой, — хмыкнул Роуз. — Видимо, потому что других аргументов против неоспоримых доказательств у него не нашлось. — Зря. Я бы прислушалась, — произнесла вслух Амала, и Роуз торжествующе хмыкнул: — Я тебе не какая-то впечатлительная омега, верить в цыганские суеверия. — Веришь ты в мистику или нет, но она всегда творится руками людей. Ты не веришь в духовный мир, но именно он вынуждает кого-то расправиться с «твоим соотечественником», — передразнила она Роуза. — Правда, я все еще не понимаю, как ты связал ритуальное убийство с Дубеями. Раз ты такой хороший руководитель с талантливой группой, вы должны были узнать, что они давно не занимаются жреческой деятельностью. И лучше других понимают, чем для Индии чреват политический скандал. — Гладко стелешь, омега. Готов почти поверить в то, что у тебя есть мозг. Думаешь, можешь хитрить, только хитрилка не доросла со мной тягаться, — хмыкнул Эммет. — Я действительно узнавал про Дубеев немного больше. Например, про то, как они считают себя местными царьками. Как выгоняли иностранцев с их мест и должностей. Сколько на самом деле активов и политических связей у них есть, и сколько из их бизнеса по-серому связано с храмами по всей Индии. А еще я читал про богиню, которой они поклоняются — Кали. Жуткий образ сумасшедшей женщины. — Первозданный, — не вытерпела Амала, но Эммет пропустил это мимо ушей. — После этого выбор Хейза в качестве жертвы меня перестал удивлять. Ты наверняка не знала, но приказ повесить деда твоего жениха за участие в очередном восстании подписал ни кто иной, как отец Хейза. Однобокая выборка аргументов Роуза показывала, что считался он только с теми источниками, до которых ему позволял дотянуться английский и собственный шовинизм. Вместо погружения в тему индуизма он читал сводки времен Британской Индии; вместо погружения в местную культуру разговаривал с обиженными англичанами. Амала страдальчески вздохнула — и страдала она не только как бенгальская девушка, но и как дипломированный историк. — Во-первых, Хейз не исключение, а правило. Тоже мне, сенсация: очередную важную должность в бывшей колонии занимает сын разбогатевшего или успешно служившего там отца. Все они возвращаются в эти места, потому что отцы соблазняли их рассказами об экзотических путешествиях, а в глубине души верили, что странам бывшей империи все еще не хватает твердой руки хозяев. Таких, как Хейз, в Индии сотни. Они сидят в посольствах, открывают здесь филиалы своих контор, приезжают как специалисты по развитию или научными консультантами. И у каждого есть история, как его предок зарубил одного-другого индийца. Амала не хотела звучать эмоционально, но все-таки увлеклась, заговорив с отвращением и болью о том, что гложило ее с самого начала курса истории Британской империи. Об этом, конечно, не говорили на лекциях: преподаватели концентрировались на цифрах, фактах, датах и именах, но в учебниках мелькали фотографии великого голода в Бенгалии — умирающие от истощения дети в объективе сытого англичанина, искренне верящего в «естественный отбор». Или распятые на дыбах борцы за независимость рядом со своими палачами в белоснежной форме, чья мучительная казнь затягивалась из-за желания сделать памятные снимки. Среди них могли быть ее предки. Среди них точно были ее предки — не обязательно в кадре, но в числе тех, чьи тела скидывали в безымянные могилы, вырытые на местах вырубленных лесов и выжженных деревень. Даже в детстве до нее, тщательно оберегаемой от всего мира высокими горами и глубоким морем, меж которых расположилась Клифаграми, доносились обрывки чужих бед, все еще сыпавшиеся по своим неровно вырезанным краям. — Однако никто не убивает этих англичан, — продолжила Амала. — Наоборот — у них до сих пор здесь есть неоспоримый авторитет силы и страха перед ними. Они не пользуются здесь популярностью, но и не боятся за свою жизнь. Иначе бы ты не пытался взять одиночным штурмом дом Дубеев. Это ты считаешь себя хозяином в Калькутте. Вот только не обман ли это? — Амала наклонила голову к плечу. — Ты гордишься своим здравым рассудком, но как по мне, ты с удовольствием поддаешься иллюзиям, которые потакают твоему раздутому альфачьему эго. — Какая интересная речь. Ты думала, я развешу уши и преисполнюсь чувством вины? — прошипел Роуз. — Но я теперь вижу, что ты такая же, как они. Что, заманили тебя в свою секту цацками и тряпками? Что ж, сумасшедшая жуткая богиня-монстр — это явно твой покровитель, Амала. И всей этой ебанутой страны. Весь город, блять, поддерживает беззаконие ради каких-то там древних идолов! — всплеснул он руками. — Да уж, в таком месте, с этой бедностью в окружении чурок, сдохнуть — и правда единственная радость. Ну так убивайте своих, зачем убивать дипломатов, из-за которых вам может и в ответ прилететь? Вам что, урок от цивилизации повторить? — Слушай, какого хрена ты вообще согласился на это расследование, если ты так ненавидишь чужую культуру?! — не выдержала Амала. Ее злость уже была ближе к досаде, как бывает, когда на несправедливые обвинения обижаешься, как будто они были адресованы тебе. Сначала Амрит, теперь священный образ Кали, а потом и вся Индия; Эммет уже почти брызгал слюной от ненависти, куда его завела собственная дремучесть. — Кто вообще додумался поставить тебя на это дело?! Да о твоих взглядах все департаменты в курсе, на тебя рапорты составляли каждая третья омега и каждый второй цветной! А ты, типа, не думал, куда едешь?! — А я и не хотел, блять! — выпалил Роуз. — Я не хотел ехать в эту дыру, жить в этой грязи, умирать на этой жаре и разгребать это хиппарское дерьмо со свихнувшимися «харе кришна». Но кто-то рекомендовал конкретно меня. — В смысле? Кто?! — Я бы тоже хотел узнать, чтобы поговорить как альфа с альфой. — Потому что, конечно же, Эммет даже не допускал мысли, что какие-то высокопоставленные решения могли приниматься в этом мире бетами или омегами. — Но не успел разузнать. Кто-то повыше моего руководителя, потому что отмазать он меня не смог. Руководителем Эммета, как и Киллиана, был человек высокого воинского звания, так что сомнений не было — судьба расследования и самого Эммета была в руках кого-то могущественного и ведущего сложную игру. Возможно… Амала почувствовала холодок вдоль позвоночника. Возможно, демона. Который выбрал человека, который будет без устали поносить имена всех божеств Индии и их деяния, презирать традиции древней страны и топтаться по ее святым местам, не снимая обуви. Который, возможно, совершенно случайно окажется недоброжелателем Амалы и захочет добраться до того, что скрывает ее семья и ее жених. Амала поставила себе галочку на вечер отправить срочную телеграмму Киллиану, чтобы тот до отъезда попытался выяснить имя загадочного благотворителя Роуза. — В любом случае, Амрит здесь не при чем. Ты совершишь огромную ошибку, если будешь ему мешать. — А мне все равно. Я хочу решить это дело и свалить отсюда как можно скорее. Мне все равно, если Дубеев прикрывает полиция или CBI, я привлеку сюда Интерпол или саму британскую армию, если захочу. Я доберусь до Амрита Дубея и выбью из него правду. И вот это, — Роуз снова показал на ее шею, — Не избавит тебя от обвинений в соучастии. Так что надейся, что следующий альфа, решивший тебя придушить за твой сучий характер, все-таки доведет дело до конца. Амала не отступила; наоборот, ее раздражение достиго той точки, когда она готова была вылить на Эммета абсолютно равный по весу ушат дерьма, и ей будет абсолютно все равно, кто сбежится на ее ругань. Но успела только вдохнуть поглубже для будущей тирады, как позади раздался низкий, пропитанный еле сдерживаемой яростью и оттого медлительно растягивающий слова голос: — Поздравляю, вы добрались до меня. Амала обернулась, не веря своим ушам, но Амрит в самом деле стоял здесь. Амала вдруг заметила, что по-южному стремительно опустившийся на Калькутту вечер сгустил свои тени с особым рвением, погрузив их практически в пасмурный мрак. Это заставило ее вздрогнуть; ей не нравилось снова оказаться вблизи искрящейся агрессии под покровом темной листвы, ей не нравилось, что запах Амрита, обычно терпкий, бархатный, ласковый, сейчас был запачкан резкими нотами горькой сырой земли. — Наконец-то вы нашли смелость встретиться со мной, а не прятаться за чужими спинами, — с вызовом ответил Эммет, и Амала мысленно схватилась за голову. — Признаю: вы сделали все, чтобы завладеть моим вниманием, — продолжил Амрит, не поддаваясь на провокацию. Он не сбился с медленного шага, приближаясь к ним, и каждое движении его было выверено, строго и почти не издавало ни шелеста, ни других звуков, будто хищник крался к жертве. — Однако ваше поведение это не оправдывает. Сомневаюсь, что его вообще можно чем-то оправдать, мистер Роуз. Эммет не оценил угрозы, как ни в чем не бывало занятый разглядыванием знаменитого наследника еще более знаменитого рода. Ему в глаза бросилась рослая стройная комплекция — вместо ожидаемого от аристократа сытого животика. Но и от истощения он, конечно, не страдал, как многие жители его страны, и спина не была согнута от постоянной тяжелой работы или нужды пресмыкаться. Амрит Дубей стоял напротив него, как застывшая бронзовая статуя какого-то бога грома, метая в него молнии взглядом; возвышался на пару сантиметров в росте и смотрел сверху вниз, будто был выше него на голову. — Так что, может, вам стоило и дальше позволять вашему проводнику водить вас за нос? Потому что я не уверен, что позволю вам теперь покинуть Индию, — произнес Амрит легко, будто говорил что-то ироничное, но без тени улыбки на застывшем лице. Вместо этого совсем другие тени пускали нетерпеливую рябь по поверхности реальности, подбираясь совсем близко к кромке мира и отзываясь на мысленные, еще не волевые, но уже ревущее желание Амрита дать им вырваться на волю и обрушить гнев на жалкого англичанина. Мучительные души были неутомимы, а их голод — неутолим; недавний пир, казалось, только заставлял их усерднее рваться к новой плоти. И да — от Дубея реально ужасно пахло сырой землей.