Город обмана

tw: описание насилия, романтизация убийства, серая мораль. Люди, как правило — стайные существа. Людей, уступающих в силе и мощи многим зверям, в категорию высших хищников вывели ремесло и хитрость, поэтому именно жизнь в общине, совместная охота и взаимопомощь обеспечивали выживание всем представителям их вида. А люди, обладавшие биологическими свойствами предназначений, чувствовали необходимость держаться стаи не только по рациональным причинам, сколько по зову инстинктов. И едва ли найдется что-то более первозданное и первобытное из чувств человека, чем агрессия. Агрессия стайная — страшное зрелище, которому почти невозможно противостоять и невозможно осудить. Это свершение справедливости, всеобщего закона, простую мораль которого нельзя оспорить, а жестокость наказания — остается за гранью чужого понимания. Дюжина тоже была своеобразной стаей — лучшей из лучших, а Амрит был ее будущим, признанным и почти уже состоявшимся лидером. Поэтому получив краткие послания о произошедшем, Дюжина отправила своих самых быстрых посыльных в дом Дубеев: по одному от каждого дома, чтобы они дожидались возвращения Амрита, получили от него указания о времени, месте и планах и тут же вернулись в дома господ, где отряды слуг, обученных бою, будут ждать команды выдвигаться в подмогу. Ни у кого не было сомнений в необходимости этих радикальных действий, никто не подозревал Амрита в пристрастности или личной блажи, хотя на самом деле в задуманном возмездии их было хоть отбавляй. Список совершенных за ночь прегрешений был внушительным: нападение на омегу, учитывая, что каждая омега была носительницей священной энергии шакти в земном мире; нападение на омегу Басу, одной из семьи посвященных, высочайшего ранга и с кипящей кровью великой Махакали в их жилах; нападение на Истинную пару Амрита Дубея, дваждырожденного, избранного богами и вставшего во главе культа Темной Матери. Впрочем, для Амрита имел значение только последний пункт. Кто нападет на его невесту, тот поплатится жизнью, иначе он не Амрит Дубей. И минуты с Амалой не смягчили его настолько, чтобы он забыл, какие следы оставили те уроды на девушке, которую он любит, и которая любила его в ответ. Наоборот, ее приближавшаяся течка только усугубляла влияние самых жестоких, свободных от морали и этики инстинктов, железным литьем заполнявших его тело и рычащих свои приказы ему на ухо громче обычного. Амриту оставалось только медитировать в отеле, купируя свою злость, наполняя всевозможные уголки и ящички своей души тьмой, чтобы она не вырвалась раньше времени, пока запах Амалы рядом с ним отдавался глухой сдерживаемой болью и сомнениями, пока синяки на ее шее, на руках маячили у него перед глазами, и кто знает еще сколько таких же скрывалось под ее одеждой. Ему было не разогнать багровый туман жажды крови, что туманил все его мысли, делал жесты — резче, слова — короче, реакции — яростней. Амрит хотел сохранить ясный хладнокровный ум, вершить справедливость, наслаждаясь своим торжеством, а не упиваясь страданиями жалких существ; но злился, будто он ехал не ставить точку в этой истории, а затевать новую битву, грандиознее всех прошлых. Амрит разве что ощущал, что благодаря растянувшемуся времени сможет сдержаться и не побежать топить мудака голыми руками, как было с похитителем Лалит. Брахман, отмеченный своей Темной матерью, не должен пачкать руки грязной, презренной кровью. Но это значило, что участь провинившихся будет гораздо мучительнее, а смерть — дольше и изощреннее. Пока машина мчалась вдоль лесополосы, возвращая Амрита к месту вчерашних событий, воспоминания захлестывали его, пронизывали воздух вокруг него кипучей дымкой рвущихся наружу даров Гневливой Дурги. Ему казалось, что вот здесь — из-за этого дерева — Амала бросилась под его машину, едва избежав собственной смерти, одна против всего мира, забыв, кому она принадлежит и кто отвечает за ее безопасность. Отчаянно ища помощи любого встречного, кто был хоть немного добрее предыдущего, того, что вероломно обманул доверие Амалы и попытался надругаться над ней — им Амрит займётся с особым пристрастием. Амала рассказала ему подробности из преступных намерений не без давления со стороны Амрита, но в этом он не раскаивался: он должен был вынести приговор, соответствующий преступлениям. Так что он знал, сколько их было; как они схватили ее и, услышав фамилии Басу и Дубей, решили скрыть роковую ошибку ее убийством. Амрит почти усмехнулся своим мыслям кривым, мрачным оскалом — как будто они могли скрыть что-то подобное. Да даже если они успеют пересечь границу с Бангладешем, сменят паспорта во Вьетнаме, спрячутся в трюме пиратской яхты на другой конец света — им нигде не спрятаться от его мести. Амрит бы не успокоился, пока их головы не украсили бы пики ворот дома Дубеев, как в славные могольские времена. К счастью, у его жертв не было времени даже на то, чтобы собрать вещи к будущему побегу. Амрит не простит им даже намерений, потому что о возможных последствиях он не мог даже думать. Машина Амрита затормозила прямо рядом с главным поворотом на деревню. Их ждал другой автомобиль, из которого навстречу Амриту вышел его двадцатилетний троюродный кузен — Риши Дубей. За неимением у Вимала детей именно линия младшего брата деда считалась второй после главной, а Риши был ее наследником и следующим после Амрита и Вимала по главенству соответственно. Взглянув в хмурое лицо брата, Риши поспешил отчитаться: — Наши машины блокируют все дороги к деревне. Никто не может въехать и выехать. Его последние слова потонули в скрипе шин. К дороге подъехали Прадип, наследник семьи Дикшит — мужчина чуть старше Амрита и приходившийся ему дальним родственником по матери, и Джаят, второй сын семьи Тхакур из Дюжины. Они сразу же присоединились к разговору. — Деревня должна быть окружена. Расставьте людей по периметру и пусть стреляют в любого, кто попытается сбежать через лес, поле или вплавь. Желательно брать живыми. Полиция будет патрулировать только открытые дороги, старайтесь, чтобы они вас не видели, — отчеканил Амрит. — Прадип — координируй общие действия. Шехар оставит кого-нибудь отвечать за людей нашей семьи. Риши — ты идешь со мной. Все трое кивнули. — Остальные должны быть здесь в течение получаса, — добавил Джаят. Амрит дернул уголком губ, но едва ли выдал голосом недовольство: — Как и полиция. Так что им придется ориентироваться на месте. А вам — пока что заполнять пустые участки. К моменту, как мы зайдем в деревню, все должны быть на постах. Если деревня сохранила хотя бы одну извилину ума на все население, они должны были догадаться, что появление разъяренного альфы, чью омегу обидели — вопрос времени, и это время Амриту нельзя было более растягивать. Дубей не хотел, чтобы полиция была рядом в тот момент, когда жертвы окажутся в его руках. Конечно, они закроют глаза на все, что Амрит сделает с виновными перед земным и небесным законом, как избавится от паразитов на теле и без того давно измученной Бенгалии. Но слепые все еще слышат и осязают; так что Амрит не желал подпускать и близко к своим делам тех, кто не отвечал за свои поступки перед Дюжиной напрямую или самой Богиней; не хотел думать о лишних помехах, потому что когда фокус его внимания сузится до прицела на одной точке, он будет действовать с прямотой пули, спущенной с курка. Не говоря уже о том, что в их городе все еще рыскала британская группа. Честность — лучше даже самой правдоподобной лжи в такой маленькой, но многозначительной фразе «не знаю». Но одновременно с этим справедливому возмездию требовались свидетели, и в их роли выступали трое представителей семей Дюжины, которые вместе с Амритом и его подчиненными отправились в деревню. Это был вопрос репутации и устрашения; иначе как разнесется молва о судьбе, поджидающей любого, кто перейдет дорогу Амриту Дубею? Они смогут подтвердить, что Амрит воздает по заслугам, его порывы ясны, когда он выносит приговор, и рука не дрожит, когда он его исполняет. Полицейские отчеты могли врать, но людские уста должны были передавать правду. Таков был древний порядок в Бенгалии, принадлежащей землями величайшим империям мира, а сердцем — великой и непостижимой Кали. Пугающей любого, кроме своих детей, допущенных испить ее кровавого вина — власти и насилия. И Амрит уже чувствовал их вкус на своем языке. Он вышагивал по дороге, различая из-за редкого леса низкие крыши, и не знал, плавится ли земля под его ногами от безжалостной жары полуденного солнца или от того, как закипал он сам, предвкушая месть. Не бойню, не победу, но что-то темнее и сложнее, сотканное из инстинктов природы, где смешивались стремление защищать и восстановить задетый авторитет сильнейшего. Скорее всего, для многих месть была атавизмом, формальностью, и этот древний зов ритуалов предков порицался в нынешнем мире, но для Дюжины, что всегда без страха смотрела в черноту первозданного хаоса, он был голосом разума. Настроение Амрита, пропитавшее его сердце черной злобой, передавалось его спутникам — тяжелела поступь, темнел взгляд, решимость наполняла широкие души и шестое чувство, вобравшее в себя по крупице от каждого — уголок зрения, краешек уха, воздух в легких — было обращено к Амриту, готовое чутко реагировать даже на невербальные знаки. Они шли за альфой, который хотел и умел отстаивать свое. И только от Риши, впервые ощутившего на себе мощь чужого адреналинового влияния, исходила нервозность. — Как мы узнаем того, кто нам нужен? — тихо спросил он, когда их группа миновала первые дома на окраине деревни, продвигаясь к центру. — Они сами себя выдадут, когда при виде меня обратятся в бегство, — ответил Амрит, и его голос вибрировал презрением и предвкушением одновременно. Впрочем, именно Риши оказался здесь не из-за необходимости внушить страх и напомнить о своем влиянии. Даже возглавляя Калигхор, Дубеи скорее объединялись друг с другом, а не с главами других семей. Даже сын дальнего родства или пришедшая из другой семьи и взявшая в замужестве их фамилию дочь заслуживали большего доверия, чем кто-либо из узкого круга посвященных. Риши вряд ли когда-то станет важным членом в культе, ведь сила будет сосредоточена в руках Амрита и его потомков; но это не значит, что Амрит не попытается приобщить младшего брата хотя бы к части происходящего в Дюжине. И даже страх Риши перед возможными противниками постепенно утихал, как разглаживается море после шторма. Словно мягкая, но тяжелая лапа тигра опустилась ему на плечо, заставляя замереть, остановить суетливые метания, прижать уши и подчиниться. Бессмысленно волноваться, если самый опасный зверь в округе был на твоей стороне. Их окружало четверо телохранителей с ружьями в руках, но эти люди были подмогой, а не щитом, и пользовались защитой и влиянием того, кого прикрывали. И пока что угрозы не было: даже тихие звуки деревенского быта смолкали при их приближении, люди прятали лица и убегали в дома, захлопывая за собой тонкие двери, пусть и понимая, что они не выдержат, решись их кто выломать. Риши хотелось спросить — разве не считается попытка закрыться дома побегом тоже? — но помалкивал, наполняясь какой-то важностью момента. И когда возмездие проходило мимо, не тронув невиновных — двери приоткрывались, ткани сползали с любопытных лиц, и враждебные взгляды становились заинтересованными. Многие жители выскальзывали на улицу и шли следом; мужчины оставляли свои инструменты и накидывали простые тканые шали на скудную одежду, женщины держали детей за руки, одергивая, чтобы помалкивали. Они шли осторожно, готовые в любой момент броситься врассыпную, но каждый хотел своими глазами увидеть, безусловно, грандиозное событие — как главари местной банды сойдутся в схватке с легендарным союзом аристократов. Амрит видел это нарастающее оживление вокруг и остановился, чтобы с тихим холодом обратиться к слуге. — Спроси, где тот, кого мы ищем. Не в статусе Дубея было разговаривать с низшими кастами, и он даже не обернулся, продолжая стоять к местным спиной, в то время как слуга отделился от их компании и крепче взялся за ружье, подняв его так, словно в любой момент мог выставить вперед и прицелиться. Солнце скользнуло по черному металлическому боку длинного дула. — Вы знаете, за кем пришел господин, — громогласно объявил он. — Укажите дорогу, и он будет милостив! Люди принялись переглядываться и неодобрительно перешептываться, пробуя свои слова на вкус; постепенно, повторяя друг за другом, они нашли общую волну, и голоса зазвучали громче. Донесшиеся до Амрита фразы подтачивали его раздражение. — Да тут каждый себя господином считает… — Нужна нам его милость, не один убьет, так другой. — Обманет! Брахманам никогда нет до нас дела. — Устроил разборку из-за течной шлюхи!.. Чаша терпения Амрита сегодня переполнялась очень быстро. Одного его едва заметного, но властного кивка хватило, чтобы слуга сделал несколько шагов вперед, поднимая ружье. Испуганный рокот прокатился по толпе, но тот всего лишь ловко перевернул оружие в руках и обрушил тяжелый приклад на челюсть последнего говорившего альфы. Амрит даже обернулся, чтобы увидеть этот момент. Мужчина охнул от боли, сплевывая на землю сгусток крови, а стоящая за его спиной женщина вдруг издала низкий, злобный смешок, словно увидела что-то очень ироничное. Впрочем, на нее едва ли обратили внимание, когда Амрит, получив мрачное удовлетворение от мгновенной кармы, обвел цепким взглядом толпу: — Последняя попытка. Где он? — прошипел Амрит, и пропал не только смех, но и звуки дыхания, словно воздуха в атмосфере резко перестало хватать на всех. Прошло мгновение, равное примерно трем ударам любого из испуганно трепыхавшихся сердец в толпе, в течение которых собравшиеся учились заново говорить. — Направо от ближайшего поворота. Дом из белого камня, — наконец, раздался чей-то дрожащий голос. Амрит тут же потерял интерес к толпе крестьян и повернулся к слуге, отдавая короткий, неслышный для чужих ушей рокочущий приказ. Слуга снова стал глашатаем его воли, распоряжаясь от лица господина: — Отнесите его к дому старосты, — показал он на побитого альфу. — И за ваше неповиновение заплатит только он. Судя по тому, что несколько пар рук сразу же подхватили альфу под руки, не давая ему сбежать, никто больше не сомневался в высокой цене милости Амрита. Внешнее спокойствие могло обмануть лишь тех, кто находился на расстоянии от Дубея, но его спутники невольно поежились, усилием воли заставляя себя оставаться рядом, под куполом его тяжелого, давящего драконовского авторитета. Маленькое происшествие окончательно вывело Амрита из себя. Он больше не мог и не хотел изображать справедливого судью, способного к прощению и состраданию. Вряд ли жители понимали, что они сделали одолжение не Дубею, а самим себе, потому что в противном случае он выбил бы каждую убогую дверь в этой деревне, принес бы наказание за неповиновение персонально в каждый дом, пока ему в руки не попадет тот, кого он ищет. Он всего лишь сократил себе время, и теперь от мысли, что расплата близка, внутренний хищник бесновался еще больше. Ему хотелось заглянуть в глаза людей, планировавших убийство его пары, и закрыть их навсегда. Тьма проклятых душ ожила в ответ на его мрачные мысли и благодарно коснулась его ладоней прохладным шелком, готовая подчиняться. Подобно тому, как люди внимали его жесту и даже взгляду, так и сила закручивалась в кольцо вокруг их отряда. Амрит замедлил шаг, одним взглядом скользя между стен низких домов. Его врожденного обоняния не хватало, чтобы учуять феромоны сильных эмоций через всю улицу, но наблюдательности было достаточно, чтобы почувствовать, что на этой улице что-то будто что-то изменилось даже в самом воздухе, приобретшим вкус железа на языке. Все произошло очень быстро. Хлопнула дверь, крупный альфа выбежал им навстречу с пистолетом, оглушительный выстрел раздался прямо под ногами отпрянувшей назад охраны, но второго, более точного, не последовало: мрачные нити потусторонних сил мгновенно сомкнулись на запястьях нападавшего, подчиняясь скорости мысли Амрита. Шум раздался и позади. Второй мужчина, выскочив из дома за их спинами, бегом скрылся во дворах, и Шехар с подчиненным сорвались с места за ним. — Взять живым! — только и рявкнул Дубей, прежде чем обернуться к стрелявшему. Пистолет все еще был зажат в его руке, но переливающаяся изумрудным светом дымка обвилась вокруг ладони, не давая пошевелить и пальцем. Оказавшись в тисках потусторонних сил, альфа теперь дрожал от страха и, казалось, только они и не дают ему рухнуть на землю, согнув ослабевшие ноги. Он беспомощно дернулся, когда Амрит направился к нему, его загорелое лицо приняло серый оттенок, и он даже не пытался протестовать, когда телохранитель, опередивший Амрита на пару шагов, забрал из его руки оружие и тут же отступил, сам едва сдерживая опасливую дрожь. Ладонь осталась висеть в воздухе, скрюченная, подставленная достаточно удобно, чтобы Амрит наклонился, втянул носом воздух и сам едва подавил желание отпрянуть. Этот запах был на запястьях Амалы, на ее растрепанных волосах, потому что эта ладонь ловила ее и сжималась на ее прядях, причиняя ей боль. Нотки страха Амалы, похожие на острый травянистый базилик, тронутый какой-то характерной для растений болезнью и лишенный спелой сладости груши, тоже хранился въевшимся в рубцы на огрубевших подушечках пальцев этого альфы — где-то поверх щелочи мыла, которым он пытался его смыть. Запах раздражающий, царапающий как наждачка, ослепляющий вспышками, вызывающими животную ярость. Он сигнализировал о помощи и пробивался к обонянию Амрита. Даже если головой тот понимал, что его пара уже дома и в безопасности, реакция внутреннего зверя не заставила себя ждать: зрение заострилось, время замедлилось, адреналин вскипел в жилах, едкая ненависть разлилась в груди. Ему стоило больших трудов не выдернуть с пояса кинжал и не рубануть по горлу, прерывая жизнь нечестивого существа, и никто бы не смог ему помешать; никто в здравом уме не встанет между альфой и его противником, если только не хочет лишиться жизни. Но именно поэтому Амрит постоянно занимался медитациями — он обрел контроль над реакцией тела быстрее, чем успел одним движением клинка лишить себя удовольствия растянуть жестокую расправу. К тому же, он действительно не любил вступать в рукопашные драки и пачкаться в крови, вместо этого направляя свою злость в иного рода силу. Скрипнув обнажившимися в оскале зубами, Амрит медленно выдохнул и расправил сведенные судорогой силы пальцы. Он позволил теням теперь уже беспрепятственно скользить в мир живых, и те прорывались бурным потоком зловещей, темной энергии, жадно пожирая тепло и свет. Посреди резко охладившейся атмосферы только Амрит продолжал источать жар бешенства. Миг — и пустая рука стрелявшего, та, что причиняла Амале боль, вывернулась под неестественным углом, а хриплый, полузадушенный крик раздался на всю деревню. Миг — и тени обвились вокруг рта и шеи жертвы, набивая его горло и сдавливая его снаружи, не давая ему издать ни звука. Миг — и хрустнула переломом вторая рука, только вместо попытки закричать глаза альфы закатились, и он повис на тенях, обливаясь потом, слезами, нечистотами. В воздухе наступила оглушительная, похожая на так и не раздавшийся крик тишина. Этот давящий вакуум вдруг разорвал, будто саблей, протяжный плач грудного младенца откуда-то из толпы позади них, почувствовавшего страх своей матери. Она охнула и бросилась наутек; многие женщины с детьми, поддавшись стадному инстинкту, побежали за ними, и некоторые мужчины — тоже, расталкивая их на ходу. Наверное, со стороны ненависть Амрита действительно казалась вышедшей из берегов разума, грозящейся утопить каждого, на кого падет взгляд прозрачных зеленых, начинающих темнеть глаз. Но на самом деле Амрит не обратил на них никакого внимания. — Узнайте, где дом старосты, — распорядился он, и его огрубевший голос, хоть и не был громким, заставил его спутников вздрогнуть. Усилием воли Амрит заставил тени раствориться в глади земного мира. Тамас-Витала и без того оказалась слишком близко к живым — спасибо Амале и ее душе-путешественнице — и Амрит не хотел привлекать внимание богов или их аватаров, оставляя ответственность за месть целиком за собой. Обессилевшего преступника схватил за шкирку телохранитель, приставив к его голове отнятый у него же ранее пистолет. Джаят выслушал сбивчивые указания одного из оставшихся жителей, и они двинулись в нужную сторону. К процессии вскоре присоединился Шехар, который вел второго пытавшегося бежать альфу, держа кончик ножа под его горлом. Увидев смертельно бледного, обезумевшего от страха и боли товарища, он тихонько завыл. Амрит подошел к пойманному напарнику первого пленника ближе, глядя сверху вниз на сгорбившееся ничтожество, и скривился. Застарелый запах Амалы в этот раз не ударил его под дых тяжелым кулаком слабости, ярость не плясала вспышками перед глазами. Амрит только дернул верхней губой в оскале сжавшихся челюстей, прежде чем бросить сквозь зубы рычащую фразу: — Закрой ему рот и сломай ему руки. Медленно. Не то чтобы его смущали крики, мольбы или проклятия тех, кого он обрекал на страдания; эти звуки ничего не решали, жалость не отзывалась на них, даже не подавала признаки жизни. Только даром раздражали его слух. Но крики были ничтожным, но облегчением страданий, а жертвы в его руках не заслуживали даже такой поблажки. И когда мужчина корчился, впиваясь зубами в ткань, пока Шехар, встав ногой ему на спину, выворачивал ему руки до характерного хруста, лицо Амрита пересекла жесткая, безжалостная улыбка. Где-то вдалеке, из-за деревьев, раздался выстрел — один из жителей попытался сбежать через поля, но люди Дюжины окружили взяли поселение в блокаду. Неудивительно, что староста их уже ждал. Он, разумеется, был брахманом, как донес им житель, наивно надеясь, что Амрит будет добрее по отношению к равному себе; как будто эта деревня нуждалась в наставнике, что позволял страшным грехам разворачиваться прямо перед его горбатым, упирающимся в седую бороду носом. Выскочив из-за ворот своего дома — самого богатого в округе — он стащил с седой головы тюрбан, чуть смазав тилаку вишнуиста на лбу, и прижал его к сердцу, падая на колени перед Амритом: — Пощади нас, господин! Пощади моих неразумных, глупых подопечных! Они увлеклись, сбились с пути, едва ли не пошли на грех, но они замолят его. Убей меня, но пощади их! Все, включая Амрита, сдержали стоические лица, будто не слышали его причитаний, и только Риши поморщился. Он не знал, за какое конкретно преступление мстил брат, но понимал, что даже такой надменный и угрожающий альфа, как Амрит, не выйдет из себя из-за мелочи. Его несдержанная агрессия пугала, но свобода, с которой Амрит ей поддавался, говорила, что он имел моральное право на свою расправу. Мольба брахмана могла только усугубить агрессию Амрита. Похищение, причинение вреда, или что там они сделали с омегой Басу — это нельзя было назвать «неразумной глупостью». Такие просьбы объяснили Риши лучше любых слов, почему Амрит потребовал оцепить всю деревню ради мести нескольким крестьянам: потому что они все здесь были заодно. Амрит остановился в шаге от брахмана и посмотрел на него сверху вниз. Брезгливость переполнила его до краев, он едва подавил желание отпихнуть старика от себя ногой, как таракана. — Есть ли мурти богини Кали у кого-то из твоей деревни? — процедил, хотя заранее знал ответ. После секундного промедления брахман поднял голову от земли, жалостливо глядя на Амрита, и покачал головой. Его ответ был словно командой, после которой все вокруг пришло в движение. Дубей бросил острый взгляд в сторону Шехара, и тот, склонив голову, вернулся с помощником на улицы деревни в поисках третьего подонка, главного, кого жаждал видеть Амрит перед собой на коленях, лишенного гордости, чести, надежды и пары конечностей. Джаят схватил обоих бандитов за шкирки, усадив их на колени на землю, пока двое телохранителей, перебросив ружья за спины, достали ножи и держали их у шей осужденных. Прадип Дикшит без приглашения зашел в дом брахмана и вышел спустя несколько мгновений с медной чашей и набором для проведения яджны, который тут же сунул в руки Риши, а сам, достав из кармана спички, принялся разводить в чаше пламя. — Прочь, — небрежно скомандовал Амрит брахману, и если бы тот не отполз в сторону, Амрит бы наступил прямо на него, не сбившись с шага и не отклонившись с пути. Встав рядом с разгорающимся в чаше огнем, Амрит вытащил из ножен Калидасу, снял с пальца перстень с гравировкой тигра Дубеев, надел его на кончик кинжала печатью вниз и сунул в огонь, накаливая его докрасна. Фамильная гравировка могла исполнить роль личной подписи, если нанести на рисунок краску; и могла отпечататься позорным клеймом на теле врага, который показывал остальным, что человек перешел дорогу Дюжине. Такой человек становился изгоем, преступником, практически равный неприкасаемым — может быть, не в глазах светского закона, но в глазах людей, не желавших ссориться с влиятельным культом. Порой, когда Амрит касался этого кольца в приступах злобы, он чувствовал, как теплел металл под его пальцами, словно напоминая о древнем обычае, к которому он всегда мог прибегнуть; и теперь перстень начинал потрескивать и сиять, напитываясь не только жаром огня, но и уничтожающей ярости Амрита, и был готов причинять адскую боль. Судилище секты кауликов было единственным ритуалом, проводившимся открыто, так как в нем не было тайных мистерий. Но одновременно с этим оно было одной из самых устрашающих традиций древнего прошлого, уступающей в жестокости только редким и таинственным человеческим жертвоприношениям. В последние годы к суду Калигхата прибегали в крайних случаях и предпочитали исполнять его тайно, чтобы не нарываться на английских псов: за закрытыми дверьми семейных владений, в лесу, где их никто не услышит, или в подвалах храма Кали. На улицах носителей позорного клейма было не встретить: они предпочитали сразу покидать Калькутту, надеясь найти место, куда не доберется авторитетная лапа Дубеев. Может быть, именно из-за отсутствия живых примеров их гнева страх перед Дюжиной так ослаб, что мафия гниет своими плесневелыми спорами прямо у них под носом, не боясь? Что ж, Амрит не собирался больше вершить правосудие, скрываясь, как преступник; не для того они отбили свою страну у англичан. Он ухмыльнулся, слыша за спиной пораженные шепотки тех, кто заметил, что металл кинжала не обжигает руку Амрита. Калидаса, «раб Кали», верный клинок, оставался в руке Дубея лишь едва теплым: Тёмная Мать не дала бы своему дитя пораниться во время исполнения ее воли. — Знаете ли вы, в чем провинились? — спросил Амрит у своих жертв, вытащив перстень из огня. Раскаленный металл дымился на кончике кинжала. — Все неправда, выслушай, почтенный господин! — выдохнул один из бандитов. — Мы думали, она сбежала от тебя, мы хотели вернуть тебе твою беглую омегу! — Да, она оговорила нас, клянусь! — Умоляла укрыть ее, соблазняла, но мы не поддались ее чарам! — Твоя омега — ведьма, нагини! Она вызывала злой дух моей умершей жены! — Ты же альфа, послушай таких же как ты… На мгновение у Амрита мелькнула мрачная мысль, что стоило бы выжечь им еще и языки. Подонки кричали наперебой жалкие оправдания и гнусную ложь, и Амрит бы рассмеялся над тем, как низко они пали перед ним от страха — те, что так смело, с чувством превосходства и безнаказанности нападали на кого-то слабее их. Вот только этим кем-то была его пара, и поэтому, сделав шаг вперед, Амрит резко прижал клинком раскаленную печать ко лбу одного из альф, прерывая поток их грязных слов. Металл зашипел, задымился еще сильнее. Воздух наполнился запахом горелой плоти. Раздался насадный крик боли. Амрит сжимал Калидасу твердой рукой, прижимал клинок плашмя к обратной стороне перстня так крепко, что рельеф напряженных мышц вздыбился под тканью кафтана. В немигающих глазах зелень радужки растворялась в багровых искрах ярости, сверкающих на кромке зрачка. Он выдохнул, не заметив, как задержал дыхание, боясь даже этим прервать ощущение льющегося на сердце живительного бальзама удовлетворения. Последняя рациональная мысль зазвенела — хорошо, что Амала не видела, с каким наслаждением он возвращает ее боль ее обидчикам стократно, и тут же замолкла под напором темного рыка природных импульсов: а может, и жаль. Жаль, что она не видит, не слышит, не чувствует, не знает, как он исполняет свой долг альфы, наполняя кирпичики вселенной смыслом, до каких крайностей она его доводит и как далеко он заходит ради нее. Не Дюжина, не деревня, даже не боги, но весь мир пусть будет его свидетелем: Амрит Дубей не прощает ни малейшего вреда своей омеге, уничтожает любое зло, которое осмелилось коснуться ее. И Амрит знает, что где-то глубоко в душе Амале бы понравилось; она бы провела несколько дней, может быть месяцев, сражаясь с самой собой в этой бессмысленной борьбе с природным зовом, но в итоге признала бы, что ей нужна была эта жестокость не меньше, чем ему. Амрит держал перстень, пока тот не перестал дымиться и пока альфа не обмяк, оглушенный болью. Свой собственный хриплый, зловещий смешок Амрит услышал будто со стороны. Достав платок, он бегло обтер горячий перстень, прежде чем снова повторить ритуал: оставить его висеть на кончике кинжала и сунуть в огонь, который Риши продолжал держать перед собой. Руки младшего Дубея едва заметно дрожали — но не от необходимости долго держать свою ношу, а от страха перед Амритом, которого впервые видел в зените этой темной, хищной, кровавой стороны. Перстень нагревался в пламени в нескольких сантиметрах от носа Риши, и беспощадный жар палил его лицо, будто напоминая, что у этой стихии нет ни совести, ни предела. И оттого даже по его безвинной спине пробежали мурашки, когда Амрит заговорил хриплым голосом, громыхавшим над головами его жертв неотвратимым приговором: — Вы — ублюдки, нарушившие божественный закон. Сукины дети, способные только запугивать слабых. Вы ответите за свои преступления передо мной. За то, что вы желали моей Истинной зла, я отмечаю вас клеймом. За то, что вы прикоснулись к ней, я убью вас. А потом я отправлю вас к Кали, и ответите перед ней за то, что делали с ее дочерьми, за то, что вы не чтили Шакти. Земные пытки от моей руки покажутся вам разминкой перед тысячелетиями боли, а ваши головы украсят ее ожерелье. Второй альфа, к которому приближался Амрит с раскаленным заново перстнем, тихонько скулил, заливаясь слезами. Он бормотал извинения, мольбы, к которым Амрит даже не прислушивался. — А потом вы вернетесь ко мне, — прорычал Амрит, и хищная ухмылка пересекла его лицо. — В виде проклятых, вечно голодных душ. Вы будете томиться в Нараке, под присмотром гневной ипостаси Шивы, и ждать моих подачек, потому что ваше нутро будет разлагаться заживо. А потом вы будете радостно грызть теплую плоть таких же гнилых ублюдков, как вы сами, по одному моему указанию. Печать резко прижалась к его лбу. — Я должен был уточнить, кто из вас убил свою жену, за которую мстила моя омега, — прошипел Амрит, говоря будто с самим собой; холод его безразличного голоса совершенно не сочетался с усилием, что заставляло его мышцы напрягаться до выступающих вен и острых связок, когда он держал раскаленный металл на коже брыкающейся жертвы; когда пот заливал ему лоб и тек по такой же раскаленной коже груди и спины под одеждой. — Но мне насрать. Передо мной ваша вина равна. И по-настоящему мне нужен только ваш третий приятель. С этими словами второе тело было откинуто к первому сильным толчком руки. У Амрита слегка кружилась голова от эйфории. Его контроль расшатался, и темные воды из бездонной пучины жестокости проливались через край. Он не видел со стороны, как потемнели его глаза, как свежая зелень взгляда засверкала багровыми каплями кровожадной власти, которую он имел не только над этой деревней, или Калькуттой, но над всем чертовым миром. — Следующий, — скомандовал он. Но окружающие были парализованы страхом перед ним, и Амрит нетерпеливо рыкнул, дернув головой: — Прадип! Приведи ко мне следующего! Тот крупно вздрогнул под тяжелым взглядом Амрита и одним рывком вырвал из рук остолбеневших крестьян мужчину, что должен был ответить за свою дерзость в ответ на вопрос Дубея. Блестящий, уже полностью подернутый красной пеленой невозврата лютый взгляд Амрита опустился на посеревшего от страха мужчину. — Твоей деревне позволено считать тебя своим, — произнес Амрит так, чтобы собравшиеся слышали его слова; однако тишина была такой густой, что в ней было бы слышно даже соскользнувшую с плеча паллу сари. Поэтому следующие слова тоже стали слышны каждому, когда Амрит злорадно выплюнул ему в лицо: — Если, конечно, ты им действительно нужен. Третье клеймо обожгло кожу. Третий истошный крик зазвенел в гнетущей пустоте. — Следующий! Когда Прадип сделал шаг в сторону брахмана, тот задрожал и попытался отползти. — Нет! Нет, пожалуйста! Я ничего не сделал! Я же умру от боли! — Ты был готов умереть за чужие грехи только что, — хмыкнул Амрит. Его мало интересовали чужие испуганные трепыхания, он не торговался в своих решениях, но прокомментировать иронию ситуации не удержался. — У меня есть кое-что взамен, клянусь! Артефакт! Священный артефакт богини Кали! Я отдам тебе его, если ты отпустишь меня! Это заставило Амрита замереть, не донеся перстня до огня. — Какой артефакт? — Я покажу тебе. Ты сразу поймешь. Я хранил его, знал, что за ним придут. Знал, что он отблагодарит меня за то, что я хранил его. — Брахман даже слишком ловко для своего возраста и веса перевернулся, потянувшись руками к ногам Дубея, желая высказать ему уважение, но тот одернул ступню, будто к нему ползло что-то мерзкое. Первым порывом было заткнуть ему рот, оборвать его жалкие попытки торговаться на полуслове и привести очередной приговор в исполнение. Но разум пробился льдинкой сквозь плотную пелену гнева и заставил замедлиться. Брахман знал, что если он говорил ложь, оттягивая наказание, то ему придется хуже; значит, он действительно владел артефактом Темной матери, и это вызывало беспокойство. Деревня и так у них в руках; что стоит Амриту потратить несколько минут на проверку чужих слов? На самом деле, многое. Амрит ненавидел оставлять недоделанные дела. Стремление все контролировать имело вот такую обратную сторону — слабость перед бардаком, нарушенным порядком, незавершенными должным образом действиями; свой занудный педантизм Амрит унаследовал от Девдаса и одинаково остервенело расставлял книги в личной библиотеке в строгом порядке или не терпел ни единого пятна на лезвии Калидасы, даже если тратил на отмывание клинка от крови больше часа. Сейчас же мало того, что он прерывал ритуализированный процесс суда, выпадал из особенного настроения, что разровняло его человеческие суетные беспокойства катком жажды крови, так ещё и затягивал процесс. Брахман получит свое клеймо в любом случае; но он может оказаться полезным, и Амрит, цокнув с досады от вынужденного решения, прищурился в его сторону. — Веди. Подскочив, брахман замахал руками, провожая его в свою обитель. Амрит дернул головой двинувшемуся следом Прадипу, чтобы оставался снаружи. Если чутье его не обманывало, то важной находке лучше пока побыть секретом. Дом изнутри был причудливой смесью деревенской простоты и пестрого шика. По ведическим законам брахман не мог работать за деньги, но мог принимать подарки, и Амрит видел: самый уважаемый человек деревни требовал только лучшее. В глаза бросилось обилие европейской мебели, которое не мог себе позволить деревенский житель, но которой этот дом набивался случайно; и со старинным добротным английским комодом соседствовала модная тумба на тонких ножках, кресло не подходило к дивану, но они были накрыты такими цветастыми, явно местными тканями, что это не сразу бросалось в глаза. Стену украшал яркий ковер с соблазнительно изгибающейся Лакшми — богиней красоты и доброты, супругой Вишну; в таких изображениях легкий эротизм сглаживался якобы религиозным сюжетом и особенно хорошо продавались среди низших и средних слоев. Здесь была и курильница из металла столь тонкого, что казался ажурным; зеркало в раме в виде лепестка лотоса; и даже новенькое радио. Брахман с поклонами позвал его за собой в личные комнаты, но Амрит одним острым взглядом пресек все попытки тянуть время. Старик был умен, хотя и притворялся мирным добряком; идиот никогда не стал бы жить припеваючи в деревне сутенеров, а потом договариваться с их палачами. Потому он понимал, когда стоило поберечь терпение господина, и без лишних приглашений на чай скрылся за занавесками, заменяющими в доме двери, а Амрит остался ждать в зале, заложив руки за спину. Брахман появился через несколько секунд, бережно неся в руках небольшой сверток. — Вот, господин, изволь принять в дар от меня, — торжественно произнёс он, доставая из слоев льняной шали шкатулку. Амрит должен был насторожиться уже на том, что явно дорогую вещь брахман не выставлял напоказ, как остальные, а прятал даже от своих, но не успел, потому что брахман раскрыл шкатулку. Внутри лежал клинок Калиранти — один из клинков Дюжины, родственный Калидасе и принадлежавший семье Басу. Который, насколько всем было известно, должен был быть во владении Индиры. Слова застряли у Амрита где-то в горле, зашумели в ушах пульсирующей в висках кровью, когда лихорадочный взгляд цеплялся за каждый завиток на металле, покрывающем простую деревянную рукоять, надеясь, что это ошибка, но вместо этого только чувствовал твердый бетон неумолимой холодной правды — крепкой, пожирающей любое сомнение и тяжело бьющей. Все тело Амрита, только что бывшее таким сильным, охватила холодная дрожь, будто кто-то приставил это оружие к его спине. Так ощущалось предательство, хотя, кто его совершил, ему было не до конца понятно. Едва разжав кулак, Амрит достал Калиранти из шкатулки, и тот отозвался слабой пульсацией на прикосновение посвященного каулика; лезвие не оставило и царапины на сжимавших его до побелевших костяшек пальцах. Когда Амрит резко развернулся к брахману, по-прежнему сжимая клинок в руке, тот отшатнулся, испугавшись свирепого блеска в окрашивающихся в багровый цвет глазах. — Откуда он у тебя? — утробно прорычал Дубей. — Не гневайся! Случайно попал ко мне! — брахман упал на колени — то ли в попытках молить прощение за то, что не совершал, то ли потому что гнев Амрита густел в воздухе, сгибал к земле, угрожая размазать за любой неправильный ответ. — Предложили, подарили!.. — Кто? — Местный наш один, сказал что купил на рынке, где продают конфискованное или распродают ценное… — Где он? — Умер, господин, полгода как похоронили, несчастный случай… Но вряд ли случайный, подумал Амрит: Темная Кали не жалует тех, кто трогает чужое. Даже если тот, кто присвоил себе клинок, не забирал его у хозяев самостоятельно. Амрит понятия не имел, как Калиранти мог покинуть цепкие до любого влияния руки Басу, и последними тонкими нитями добра сшивал истончавшуюся надежду на то, что у происходящего есть разумное объяснение. Что Индира не рассталась с Калиранти добровольно, предавая не только Дюжину, но и само их верховное божество. А вот о том, как брахман узнал о посвящении оружия Кали, Амриту даже не стоило спрашивать. С виду кинжал не был ценным — его скромный вид хранил воспоминания о времени, когда Дюжина не считалась элитой Бенгалии, а сражалась за свое существование с тиранами древних княжеств. Однако позже простую рукоять частично окантовали металлом с геометрическими тантрическими узорами, которые продолжались вдоль лезвия и упирались в выгравированный глаз — особенностью ритуального оружия Калигхора, которым Темная мать, как считается, наблюдала за свершением жертвоприношения. Символы Кали знал каждый образованный бенгалец, даже если он молился в других храмах. Так что, поняв, какая редкость попала в его руки, брахман побоялся хвастаться ею, избегая внимания Дюжины, но не смог с ней расстаться. Наверняка рассматривал вещицу пристально, ощупывал алчным взглядом, преисполнялся важностью, храня его у себя. Амрит окинул взглядом гостиную: этот аляпистый ковер, радио, эту искусную курильницу, зеркало; смешок вырывался за смешком, хриплые звуки цеплялись друг за друга в горле Амрита, пока не зазвенели рваным мрачным смехом. Рыба гниет с головы, и эта деревня была насквозь пропитана грехом, потому что брахман не просто закрывал глаза или прощал нечестивцев, он был — душою, а возможно и телом — одним из них. Отвращение подкатило к горлу Амрита плотным комком, злость его стала гуще и прорвалась наружу, словно кувшин не выдержал давления и лопнул. Замахнувшись, он одним движением руки свалил на пол эти блестящие, дорогие вещи со стола на пол под испуганный вскрик брахмана. — Откупиться от меня хотел! — продолжал смеяться Амрит, будто повторял какую-то уморительную шутку, понятную только ему одному, и потряс в воздухе кинжалом. — Этим! Откупиться! — Ты обещал, господин! — Эта вещь, которую ты пытался мне продать — она тебе не принадлежит. Она принадлежит силе такой огромной и важной, что тебе и не снилась. А ты, лжец, алчное животное, грязный грешник, предатель… — Амрит сжал губы, останавливая не только собственный же поток стальных ругательств, но и свою руку, что тянулась замахнуться и покарать вора его же сворованным оружием. — Я не принимаю твой подарок, но я забираю то, что тебе и никогда не принадлежало. А тебя отправлю к той, у кого ты украл. К великой Махакали. — Нет, пожалуйста, я раскаюсь, только пощади… Брахман остался сидеть на полу, дрожа от страха, пока Амрит отвернулся, подбирая коробку и убирая в нее оружие, и кликнул слуг, чтобы выволокли брахмана на улицу. Они не увидели, что именно убирает Дубей за пазуху, и не рисковали любопытствовать, что произошло. В голове все еще шумела кровь, бурным потоком неслись мысли, одна хуже другой. У Амалы не было этого клинка с собой, значит, они не отняли его вчера в лесу; он был здесь давно, и зловещие совпадения подстегивали Амрита поспешить. Как могла Индира потерять что-то настолько важное, совсем перед сражением с демоном, и ещё и никому не сказать?! Амриту казалось, что он подошел совсем близко к ответам, после которых разверзнется земля и начнется открытая борьба с Калипурушей; что он, возможно, разворошил не только гнездо паразитов, но и ловушку пострашнее той, из которой Амала еле выбралась вчера. И это выкручивало его инстинкты до отметки, за которой он практически переставал быть разумным человеком. Ему снова требовалось присутствие своей омеги — которая вот-вот должна была уйти в течку, черт возьми! — чтобы убедиться, что она в безопасности, что они не играют очередную шахматную партию с воплощением зла. Но перед ним были только уроды, которые пытались их разлучить. И Амрит не сбавил шага, не вспомнил даже про клеймо, хватая брахмана за жидкие седые волосы, вздергивая ему голову, чтобы обнажить смуглое горло, и под раскатистый пораженный «ах!» рубануть по этому горлу Калидасой. Кровь мгновенно заструилась отовсюду — из глубокой полосы раны, сквозь пальцы, которыми брахман успел за нее схватиться, полилась из его рта, текла по его одежде, попадала на клинок и руки Дубея, его открытый торс, его багровый кафтан и шаль, заливала землю. Губы Амрита шевелились, произнося темную мантру Кали, но собственного голоса он не слышал, не ощущая ни опоры под ногами, ни жара полуденного солнца на коже, ни вязкого железного запаха крови в воздухе. Бешеный стук собственного сердца — вот единственная музыка, которой подчинялась его вселенная, и, казалось, Кали плясала под нее, исполняя очередной танец гнева и разрушений. Она была довольна: где-то в глубине своего сердца Амрит чувствовал это. — Отец! На единственный крик, прорвавшийся сквозь шум в его голове, Амрит обернулся, и в этот момент ритм стал быстрее, яростней. Свирепые кровавые глаза Кали торжествующе блеснули в пелене, в которую затянулся окружающий мир, прежде чем ее ярость слилась с ним, сжигая дотла изнутри. Потому что он знал это лицо, даже если оно было украшено царапинами и искажено животным страхом от картины безжалостного суда над его отцом. Потому что это лицо Амрит видел во сне, где он встал в один ряд с убитыми им грешниками, а Амала отшатнулась от него, будто уже тогда знала, какую боль причинит ей это существо. А божественная карма уже тогда указала, что он родился, чтобы умереть от руки Амрита. Потому что царапины на его лице были оставлены ногтями Амалы, а рана, перевязанная на голове, была оставлена камнем в ее руке, когда он пытался насильно присвоить ее себе. Пытался забрать то, что принадлежало Амриту. Помнится, во сне Амрит убил его мгновенно. Что ж, здесь он не отделается так просто. Кали отпустила своего жреца, а может быть, его собственная ослепительная ярость достигла такой величины, что в нем больше не осталось места для чужой, даже если она принадлежала богине. Амрит не пошатнулся, не показал ни одной мышцей тела легкую слабость, что настигала его после связи с трансцендентным, и сам едва заметил ее. Только резко стянул с пальца перстень, который вновь раскалился, пусть от жара божественных видений, и теперь обжигал палец. Оборвались нити, через которые по инерции утекала его энергия, и пелена растворилась, оставляя его наедине с самим собой. — Он пытался бежать? — спросил Амрит у Шехара, не сводя глаз с несостоявшегося насильника. Кажется, Амала упомянула, что его звали Абхей: имя, которое Амрит крепко запомнил как одну из примет для охоты, и которое он забудет, едва его паскудная душа отправится в Тамас-Виталу. — Прятался в погребе одного из домов. Действительно, если другие могли затеряться в толпе, надеясь сбежать, то у этого придурка не было и шанса. Царапины на его лице затянулись бурыми корками, и Амрит невольно отметил: Амала явно целилась в глаза, не сдерживалась, сражаясь смело и отчаянно, и только это восхищение победой своей женщины дало Амриту сил держать себя в руках. Ведь от Абхея сильнее, чем от других смердило ненавистью, отвращением, страхом Амалы. Отошел на задний план обретенный кинжал Калиранти и новая игра демона Калипуруша; острее и прямее любого клинка было желание выполнить то, о чем Амрит должен был позаботиться еще в тот момент, как увидел избитую напуганную Амалу в свете автомобильных фар. Хотелось скрючить пальцы на его горле и выдавливать грешный дух из мешка с дерьмом, которое было его телом; но, пересилив себя, Амрит лишь с силой сжал его лицо и развернул к своим союзникам так резко, что едва ли не вывернул ему шею. В голове природа альфы стучала в воинственные набаты, которые обычно армии приводили в кровожадное исступление, но Амрит должен был держать контроль над собой перед глазами свидетелей. Которым он показывал раненую голову Абхея и царапины от ногтей Амалы, будто произведение искусства, ухмыляясь: — Полюбуйтесь, как его разукрасила моя пара. — Прекрасная работа, — в тон ему ответил Прадип. Риши выдохнул, увидев раны Абхея, отчего костер затрепетал и выпустил порцию черного дыма; распрямил спину и кивнул. Он все еще находился под впечатлением от жестоких действий Амрита, но, увидев своими глазами следы сражения крестьянина с Амалой, обрел чуть больше сочувствия к брату: омега, способная на такое, была в отчаянии и загнана в угол. Впрочем, как и многие, Риши едва ли видел в своей жизни агрессивных омег и остался по-настоящему впечатлен. Даже далеко не все беты на месте Амалы смогли бы сражаться с альфой голыми руками. — За что вы убили моего отца? — едва разлепив бледные губы, простонал недонасильник, когда Амрит отпустил его. — Ты — сын этого брахмана? — Дубей вопросительно выгнул бровь. Продолжавшиеся складываться в единую пирамиду совпадения скребли на душе, пытаясь в когтистую лапу схватить сердце и сжать его, выдавливая едкую желчь страха в его густую кровь, но Амрит не позволял этому чувству взять над собой верх. Брахман, получивший неизвестными путями клинок Басу; его сын, что пытался надругаться над омегой Басу. Кто еще здесь пытался бросить вызов Басу или Дюжине? Пусть выходят сразу, чтобы Амрит покончил с ними за один раз, а не добивал в тюрьме через посредников. — Так вот почему он умолял пощадить тебя в обмен на его жизнь. Как Дубей и ожидал, в ответ на его слова Абхей вскинул голову. — Он пошел на это?! — Нет. Он был убит за то, что являлся нечестивой крысой. Его грехи тебя не касаются. Как и твои — его, — сдерживая отвращение, Амрит прорычал остаток фразы: — То, что сделал ты, невозможно искупить и тысячей жизней. Один его короткий жест, и Шехар ударом в ноги заставил Абхея опуститься на колени, прежде чем протащить его за волосы до места казни, где Амрит уже держал перстень над огнем на кончике ножа; он раскалился за считанные секунды. Абхей практически уперся ногами в труп отца и тяжело задышал, сдерживая тошноту, хотя сам обливался нечистотами от паники. Амрит, обнажив в оскале зубы, не стал медлить и сразу прижал раскаленную печать к царапине на лице Абхея. Раздался насадный крик, переходящий в визг. — За каждую свою мерзкую мысль… за каждое прикосновение к моей невесте… Ты ответишь стократно. — Перстень вернулся в огонь, раскалился повторно; прижался ко второй царапине. Воздух, и без того душный от запаха дыма и копоти, горящей плоти, грязных выделений и впитывающейся в песок крови, стал практически невыносимым для дыхания, и некоторые из оставшихся редких свидетелей спешно отвернулись, чтобы сдержать тошноту. — За каждую отметину на ней… За ее страх… Я устрою тебе путешествие в настоящий ад. — Прерываясь только на то, чтобы нагреть металл и чтобы обжечь им лицо Абхея, Амрит и сам едва успевал дышать, произнося свои угрозы как клятву, обращенную к богам. — Ты будешь гнить заживо. Такова воля Махакали. Такова моя воля, — прошипев последние слова, Амрит, наконец, отступил, оставив на лице Абхея четыре алых, вспухших, дымящихся клейма. Дубей тяжело дышал, черные кудрявые пряди облепили взмокший лоб. Он уже слабо различал, где его охватывали приступы собственного неистовства, будто пробудившийся вулкан извергался лавой из смертоносного коктейля усилившейся перед течкой Амалы агрессии и инстинкта защищать, собственных порывов к насилию и упоению властью, схоронившихся где-то на самом темном дне его души, обостренного чувства справедливости и пережитого страха за свою Истинную, который требовалось куда-то выплеснуть; а где мстительная природа Темной матери снова настраивала свои волны на его частоту и уносила его сознание в метафизические дали, где он в меньшей степени был Амритом Дубеем и в большей — проводником божественной воли. Вокруг сгущалась изумрудная дымка голодных, пришедших на зов его ярости бхутов, хотя Амрит даже не понял, когда позволил вратам Тамас-Виталы снова открыться. Они скользили вдоль фигур бандитов, но мимолетные прикосновения их были похожи на тонкие порезы от ножа, и осужденные, но еще не знавшие своей конечной участи грешники сжались прямо на земле в позе эмбриона, дрожали от боли и холода, но завороженными ужасом взглядами ловили каждое мгновение жестокого наказания своего товарища. Место судилища тоже производило удручающее впечатление: кровь брахмана яркими пятнами заливала землю, покинув посеревшее, изогнутое в судороге смерти тело. Клеймированный местный житель отполз дальше, незамеченный, но остался на коленях, уперся лбом прямо в дорожный песок и молился, беззвучно заливаясь слезами. От толпы осталось лишь несколько сбившихся в кучу свидетелей — то ли самых бесстрашных, то ли главных ненавистников того, кого убивал Амрит, то ли из неприкасаемых, которым и так было нечего терять. Решив, что с показательной частью было закончено, Амрит одним коротким жестом руки приказал поднять троих его жертв на ноги и следовать за ним. Лишение жизни выходило за рамки общепринятого закона, а значит, чем меньше у кульминации его мести будет свидетелей, тем лучше для него. К тому же, разве не символично прикончить мразей там, где они хотели убить Амалу? Может быть, не на той же конкретной поляне, но в таком же одиночестве и безысходности, в плотном кольце густых деревьев, где никто не сможет их услышать и спасти. Впрочем, единственное, что они сами слышали по пути в лес — это хлопки выстрелов, пресекающих побег, и крики, на которые мало кто уже обращал внимание. Амриту стоило бы дать приказ снять оцепление, коль скоро все нужные жертвы были у него в руках, но его не особо волновала судьба остальных жителей, да и полиция сэкономит время, потому что в первую очередь бегут те, у кого есть основания опасаться за свои шкуры. Полиция, кстати, должна была вот-вот нагрянуть; Тхакур по одному знаку Амрита ушел в сопровождении слуги в другую от леса сторону, чтобы сообщить полиции о начале их собственной, законной операции. Таким образом, с Амритом остались Риши, Прадип, Шехар и трое вооруженных слуг. Однако зеленая дымка безликой массы голодных бхутов заставляла даже их держаться от Амрита подальше; они шли по редколесью, удерживая спотыкающихся бандитов, но и сами не отрывали потупившихся взглядов от земли. То, что в начале дня было лишь давлением авторитета Амрита — жестоким, но справедливым и уравновешенным, сейчас все больше напоминало стихийную силу, способную слепо стереть все на своем пути. Амриту действительно казалось, что кто-то пытается расшатать его жизнь, и реагировал соответствующе, не оставляя в мыслях и сердце места для сочувствия, совести, сомнений. Он был готов признать: судилище перед домом брахмана затянулось, но это не значило, что он сократит и упустит хотя бы мгновение своей запланированной мести здесь, в отдалении от деревни и полиции. Даже не всех своих людей Амрит хотел видеть зрителями на финальном акте его расправы, и потому одного слугу он отправил чуть глубже в лес рыть яму под трупы. Амрит не собирался сжигать тела преступников и тем самым освобождать их души в цикл перерождения; он собирался забрать их души с собой. У них с собой не было веревок, так что бандиты удерживались крепкими руками помощников Амрита — слуги держали на мушке ружей двух недоубийц, а Шехар держал кончик кинжала под горлом Абхея. Прогулка до леса привела их в чувство: шок от адской боли отступил, тошнотворный воздух сменился на прохладный лесной, но смерть нависла над ними неотвратимой, вызывающий ужас мыслью, которой они еще находили силы сопротивляться. И потому один из них с кряхтением попытался улизнуть из-под железного дула и отползти. Амрит, заметив движение, уперся в него внимательным взглядом — он ощущался не легче дула в затылок — и угрожающе опустил подбородок: — Есть что сказать напоследок? — Ты несправедлив! — выкрикнул тот. — Ты только издеваешься над теми, кто ниже тебя, кто не может ничем ответить, потому что родился статусным! Называл бы себя альфой — вышел бы с нами один на один, а не заставлял бы слуг делать работу за тебя! — А ты называешь себя альфой, нападая на беззащитную омегу в лесу? — Амрит приблизился к нему, продолжая диалог. — Омеги — это другое. Они принадлежат нам, это закон природы. Я не виноват, что ты не уследил за своей! Все, что я делаю — это батрачу ради выживания. Ты же просто забавляешься с такими бедными и бесправными, как мы! — Ты думаешь, мне смешно? — стальным тоном переспросил Амрит. — Ты думаешь, я ни разу не коснулся тебя, потому что мне слабо? Дубей знал: со стороны все выглядело так, будто он в самом деле получал удовольствие от издевательств, и это было отчасти правдой; он наслаждался наказанием, которым мучил обидчиков Амалы. Но предпочел бы не попадать в эту ситуацию вовсе. Эта удовлетворение нужно было Амриту — не меньше, чем Амале, за которую мстил. Амриту, что чуть голову не потерял, когда Амала пропала; Амриту, который подавился вздохом, когда сжал ее в объятиях, потому что почувствовал только ее боль, страх, кровь; Амриту, который не мог метить ее тело своей страстью, своими отметинами и запахами, потому что потревожил бы заживающие синяки. Амрит, который мог только смотреть на ее переживания, терпеливо восстанавливая то, что так легко задели и разбили другие. И поэтому Амрит, эта в бронзе вылитая скульптура благородства и власти, возвышающаяся над бандитом непокоренной высотой, вдруг с чувством плюнул ему прямо в лицо. — Я брезгую, — протянул он. — Не только касаться тебя, но и ходить по твоим следам, слушать твой голос. Ты хуже неприкасаемого для меня. Гнилая падаль, мертвечина, которая почему-то ещё дышит. Ведь Амрит никогда не отрицал своего привелигированного статуса. Ему повезло от рождения с фамилией, кастой, внешностью, талантами, умом, даже с омегой — кто бы что ни говорил. Но Амрит жил по заветам индуизма, где не существовало случайностей, ведь у каждого витка миллиардов жизней во вселенной была своя цена. Он свою отплатил в прошлых жизнях, отработав карму, которая подарила ему счастье в этом воплощении, и если он все сделает правильно, то после смерти наступит мокша, и он навечно соединится в нирване с космосом, богиней и, конечно, своей шебутной шакти. Те же, кто елозил коленями по земле, морщась от боли в остывающем клейме и сломанных руках, но даже носом упираясь в собственное дерьмо не могут прервать порочный круг адхармы, приговаривались к тысячам лет страданий в виде проклятых духов. И, разумеется, Амрит мог убить их своими руками. Ему бы хватило сил и решимости; сломать им шеи, задушить, заколоть ножом или проломить череп не сложнее, чем провести ритуал обезглавливания. Но Амрит не для того всю жизнь с малолетства учился быть главой Дюжины, чтобы марать руки и потеть от усилий, которых эти отбросы не заслуживали. Он мог бы решать все вопросы стрелками, драками и шантажом, как это делают банды на улицах. Некоторые лидеры — раджи, или даже духовные наставники — были именно такими, даже из своих советников, наемников или армий сколачивая преступные группы с целью одной только наживы. Вот только они напоминали животных в своем вечном голоде, бессмысленной жестокости и тупой прямоте. Амрит же предпочитал быть человеком — умным, организованным, стратегическим и хитрым. Таким лидером, который мог бы вести за собой стаю. — Ты достаточно наказал нас, — вдруг заговорил Абхей. Уголки его губ нервно дергались — то ли от тика, то ли от сдерживаемого плача. — Но за нападение мы ответим перед полицией. Мы тоже под защитой закона от произвола! — Как ты отпустил Амалу, когда она просила вас? — Это была честная добыча! — горячо возразил Абхей. — Она пришла накануне течки, умоляла сжалиться, распускала свои феромоны, соблазняла! Она меня провоцировала! Прежде, чем он успел закончить фразу, Амрит вдруг с жутким рыком одним ударом ноги впечатал его лицом в землю. Шехар вовремя отшатнулся, убирая от шеи Абхея нож и отступая назад, иначе бы Амрит зарядил бы по нему и не заметил; и только наблюдал, как новым ударом Амрит перевернул кашляющего Абхея на спину и сел, коленом придавив ему горло, не давая сделать и вдоха. — Провоцировала? Когда она сопротивлялась, а ты душил ее — вот так? Не ври мне, сукин сын, ты упивался своей властью, возбуждался от того, что сможешь сделать с ней что захочешь. Но ты был ей так противен, что она решила прикончить тебя вопреки своим принципам, лишь бы не терпеть твои свинские приставания. — Амрит низко, хрипло засмеялся, отпуская его горло и наклонился вперед, шипя практически на ухо. — Не думай, что я не понимаю, почему ты захотел ее. Она ведь очень хороша. Страстная, такая сладкая, да? И вы все, твари, чувствуете это. Мою нареченную желают многие, я вижу это. Знаешь, почему я не мочу их в лесу, как тебя и твоих дружков? Потому что им хватает мозгов держаться от нее подальше. Кто-то — из уважения к ней. Кто-то не хочет брать девушку силой, он же не такое безмозглое животное как ты. Да и даже всякое отребье, замыкающее пищевую цепочку, просто боится меня. И я покажу тебе, за что. Стремительно поднявшись, Амрит обернулся к двум другим. — Значит, хотите справедливо? Один на один? Без проблем. Отпустите их! — Он дернул головой, отдавая громогласный приказ, и слуги опустили ружья и даже вздернули альф на ноги. Взгляд Амрита заблестел свинцовой жестокостью снова, как тогда, когда он смотрел, как раскаляется печать и предвкушал короткий, но незабываемый катарсис первой боли, от которой корчились их лица. Казалось, ему в голову пришла новая бедовая идея, и ему не терпелось воплотить ее на чужих и без того изувеченных телах. — Теперь вы можете попробовать напасть на меня, раз такие бесстрашные. До первой моей крови, как вам? Если закон и боги на вашей стороне, я отпущу вас. Либо вы можете бежать, я даже дам вам фору, но за последствия отвечайте сами. Ну что? — нетерпеливо хмыкнул он. — Или вам вдобавок и ваши хвастливые языки подрезать? Альфы попытались поднять сломанные руки и скрючить ладони в кулаки. Вызов Амрита был очередным издевательством, показывающим, что для любых слов должно быть время и место. Когда их силы ещё могли быть равными — они готовили побег с одним пистолетом на двоих и прятались в засаде, с самого начала не желая равного боя. И Амрит не делал это чтобы преподать урок, не планировал доказывать свою правоту или требовать признания вины; какой смысл вправлять мозги, которые скоро будут разлагаться в земле? Он лишь поставил их в новую ловушку, наслаждаясь тем, как разбиваются раз за разом их хрупкие, едва зарождавшиеся надежды. Ведь он обещал вернуть им все, что они сделали с Амалой; и это же касалось их маленьких жалко трепещущих в надежде сердечек. Альфы в растерянности переглянулись между собой: бежать чревато, победить невозможно. Ещё и изумрудные тени, что рябили на поверхности вокруг Амрита, напоминали те, что тянулись за его омегой-ведьмой, с которой, по мнению сутенеров, и начался этот апокалипсис. Они все ещё думали, что не в них дело, а в ней, шалаве, забавлявшейся с альфами. Спустя мгновение недоубийцы приняли решение и рванули на своих по крайней мере здоровых ногах в лес, удирая со всей мочи. Амрит мрачно усмехнулся, ожидая такого исхода. Под изумленные взгляды соратников он позволил им бежать, считая про себя до пяти, пока взмокшие грязные спины не пропадут меж стволов. А потом резко вскинул руки, и тяжелая волна гнетущей, до нутра пробирающей энергии вырвалась из невидимых брешей мира и устремилась за беглецами. Тени схватили их за щиколотки, повалили на землю, сомкнулись вокруг их шей; они шипели им в уши проклятия, возвращали их в худшие моменты их жизни, топили их в осознании собственной никчемности и сводили с ума, пока голодные рты вонзались в их тело, отрывая плоть прямо с одеждой, забирались в эти рваные раны. Они питались брызнувшей кровью, смаковали алое мясо и наваливались до хруста костей. Амриту не нужно было находиться рядом, чтобы ощущать, что происходит: он чувствовал неистовство бхутов и позволял им пировать, зная, что месиво, которое они оставят после себя, невозможно будет ни опознать, ни объяснить, ни даже собрать по частям. Когда души покинули изувеченные тела, опустил руки, нывшие так, словно он тоже рвал чужую плоть. Бхуты не ушли; продолжали плыть над землей, огибать застывших истуканами людей, обдавая их холодным смердящим дыханием смерти, заполнять паузы между осторожными вдохами и выдохами живых, вились вдоль стволов деревьев и окружали Амрита плотным туманом, подобострастно касаясь его рук и одежды. — Что с ними случилось? — заикаясь от ужаса, спросил Абхей. Хриплые крики, сотрясшие лес и погасшие в предсмертном кашле, не оставляли сомнений — с двумя его дружками было покончено навсегда. — Что ты такое? Асур? — Я — Амрит Дубей, — выдохнул Амрит. — Всего лишь способный на все и очень злой альфа, у которого вы едва не забрали Истинную. Разве моя невеста не предупреждала вас о том, что я сделаю, когда доберусь до вас? И Амрит мог бы придумать еще множество способов продлить мучения попавшего ему в руки недонасильника, пытать его вплоть до самого вечера, пытаясь насытить самые темные и свирепые уголки его души, но это не изменило бы предначертанного исхода ничтожной жизни, а только сбило Амрита с пути наивной верой в то, что у этого колодца есть дно. Нет, он знал, что его жестокость по отношению к врагам никогда не получит полного удовлетворения. В этом своем голоде до насильственной крови Амрит был ничем не лучше голодных проклятых душ; может быть, такие импульсы передались ему как обратная сторона способности контролировать бхутов. Но, осознавая свою слабость, что может сбить его с праведного пути, всегда держал эту жестокость в узде, под тренированным много лет контролем, всегда реакционная, а не нападающая. Ведь Кали никогда не гоняла своих врагов по полю боя, забавляясь; она действовала резко, безжалостно, но, впадая в безумие, она не восстанавливала справедливость, а разрушала, не замечая под своими ногами даже тела Шивы. Говорят, такое безумие передалось Басу. Если их вывести из себя, они могли быть еще более жестокими, чем Дубеи, которые славились своей бескомпромиссностью. Амрит вдруг вспомнил об этом, вернувшись мыслями к кинжалу, что все еще находился у него за пазухой, пока Абхею по его приказу ломали руки и связывали запястья впереди нашедшейся веревкой. Нет, безумие Басу — это вспышка, взрыв, стихийное бедствие, а не интриги, хитрый, тихо воплощаемый план и показная сдержанность. Ему не получится скинуть потерю Калиранти Индирой на такое жалкое оправдание. Даже то, что Амала разбила Абхею голову, не было безумием, а лишь смелой самозащитой. Может быть, это испытание было предначертано богами для них обоих, иначе как Амрит мог видеть его во сне? Видения не всегда несли под собой подсказку о будущем, были подвержены трактовке или отвечали на вопросы; иногда они просто всплывали на поверхности, как отколовшаяся от айсберга льдинка, или зажигались путеводными маяками, указывая правильный путь. Как сейчас, когда Амрит взглянул в лицо Абхея и великий замысел Кали раскрылся перед ним, не раньше и не позже. Поэтому не было смысла терять время, купаясь в чужой крови, когда у него были дела поважнее, а богиня ждала свою жертву. Схватив Абхея за шкирку, Амрит сам, своими руками поднял его на ноги, дотащил до вырытой ямы и толкнул вниз. Совсем как Абхей той ночью толкнул Амалу в овраг: карма сегодня точно закрывала все долги руками Амрита, даже если об этой детали он не знал, а Абхей и не вспомнил. Он сел посреди ямы, растерянно глядя снизу вверх на замерших у края палачей, ожидая их дальнейших действий, но Амрит лишь отряхнул руки и бросил: — Молись. — Кому? — механически спросил Абхей. — Богине Кали. Ложись на дно и повторяй ее мантру. — Затем Амрит кивнул слугам. — Засыпайте его. — Подожди! — встрепенулся преступник. — Ты не убьешь меня?! — Ты умрешь под землей, — ответил ему Амрит. — Это единственная достойная смерть для тебя. — Пожалуйста, нет! — ахнул Абхей и бросился к краю ямы, пытаясь выбраться, но был отправлен обратно ударом ноги одного из слуг. — Убей меня, ударь по голове, закончи то, что начала твоя ведьма! Или перережь мне горло! Сделай то, что сделал с другими! — Ложись. И молись. — Железным тоном повторил Амрит, и бухты потянулись к яме, следуя за его яростью. Его решительная, холодная безжалостность, их голодный шепот лишили Абхея сил сопротивляться, и он зажмурился, застыв на краю ямы. — Молись Кали, против которой ты согрешил. Молись, пока земля не забьет тебе рот, пока черви не заберутся тебе под одежду, пока тяжесть не раздавит тебе ребра. Ты умрешь медленно. А после смерти твоя душа будет принадлежать богине. — Она простит меня? — едва разлепив губы, спросил Абхей. — Нет. Это было последнее, что он услышал в этой жизни. Амрит ни разу не отвел взгляда, наблюдая, как по его приказу заживо закапывают человека. Казалось, даже слух и зрение его обострились, пока он слушал бормотание мантры, полной ошибок и запинок, и смотрел, как шевелятся губы и дрожат плотно сжатые веки глаз, вздрагивает все тело, когда очередная порция влажной почвы падает на него сверху. Спустя некоторое время на этом месте осталась лишь неподвижная проталина свежей, темной земли. Не было ни звука, ни движения; Абхей мог еще умирать, а мог не дожить и до последней горстки на своей могиле. В любом случае, это уже было его собственным делом; Амрит на сегодня закончил. Дубей позволил себе прикрыть глаза и запрокинуть голову, разминая шею и подставляя лицо солнечным лучам. Да, дело закончено; но работа куда серьезней только начиналась. И потому спустя несколько секунд в тишине, где больше не было криков умирающих, в воздухе, пропитанном только запахом земли, Амрит коротко скомандовал: — Возвращаемся. Шлейф смерти, разумеется, не остался на той опушке, а наложил на Амрита незримый отпечаток, чувствовавшийся, впрочем, всеми остальными. Когда он вышел на дорогу к машине, к нему устремились взгляды всех, кто стоял поблизости — представителей семей Дюжины, их охраны, снятых с постов их людей и нескольких оставшихся здесь полицейских; к пятнам засохшей крови на шее, груди и руках, заляпанной бурым кафтану. Амриту страшно хотелось стянуть его, но тогда чужое внимание привлекла бы шкатулка, все еще спрятанная в его одеждах, а он был сейчас слишком, даже параноидально подозрительным, чтобы раскрывать свои секреты даже случайному незнающему взгляду. Поэтому Амрит лишь ополоснул руки и открытые участки кожи с помощью слуги, что лил ему воду на руки над дорогой, и сел в машину таким: с исходящим от него дрянным запахом, в остатках чужого жестокого искупления грехов. Для педанта вроде него это было крайне сложно. Амрит мечтал только о ванной и о том, чтобы принести Амале новости о том, что он стер ее обидчиков с лица земли — даже если это значило буквально соединить их с землей. Но мыслями в сотый раз вернулся к Калиранти, разыгрывая в голове шахматную партию с самим собой. Амрит бы мог забрать оружие себе и сделать его частью достояния семьи Дубей — и маленькая спесивая часть его характера искушала так и поступить. Его семья всегда знала толк в антиквариате и произведениях искусства, и он унаследовал эту способность оценить нечто прекрасное и мастерское по достоинству, а то, что хранилось в шкатулке, было уникальной работой. Никто в Дюжине не знал, что клинок гуляет по чужим рукам, Басу вряд ли догадывались о его местоположении — так что Калиранти мог так же тихо осесть в коллекции Дубеев, в буквальном смысле у самого сердца Калигхора, где ему и следовало быть. С другой стороны, клинок можно было бы использовать как средство давления на Индиру. Их вражда с Девдасом зашла слишком далеко, и в руках у Амрита был способ положить ей конец, при этом оставив свою семью в дамках. Обнародовав странную историю путешествий Калиранти, Амрит мог бы при желании даже разрушить позиции Басу в Дюжине, лишить их права соперничать с ними за последнее слово в принятии решений на долгие годы, так что восстанавливать доверие культа к Басу пришлось бы уже преемнику Индиры. Но в глубине своего жесткого сердца Амрит видел, что этот путь приведет лишь к новым разрушениям. Трещину стоило латать, а не расшатывать в надежде отколоть от нее крепкий кусок. И тут страшная догадка заставила его измениться в лице. Что, если Индира и была их демоном? И это не унаследованное безумие, а расчетливый Калипуруш поджигал и без того горячую кровь Басу, превращая ее в темный торф? Ведь у Амрита не было возможности толком приглядеться к главному сопернику их семьи; он за всю жизнь с Индирой едва ли имел хотя бы один полноценный разговор. Вдруг все недостающие части пазла, заставлявшие Амрита терзаться сомнениями и вопросами долгими ночами, начинали выстраиваться в жуткую картину, в которую он сам отказывался верить. Власть демона в светском мире, готовность Ману делиться с ней информацией в уверенности, что никто не донесет на него Дубеям, ее холодное отношение к Амале и попытки разлучить их. Сложно было поверить, что Индира могла быть той, что задумала убийство его невесты на празднике у Дубеев, но если это было правдой, то глава рода Басу больше не была самой собой. Неужели соперничество с Дубеями подтолкнуло Индиру к тому, чтобы пойти против Темной матери и отдать душу Калипурушу? А ведь Амрит, даже не считавший нужным искать демона среди Дубеев, точно так же и не подумал подозревать демона в ближайших родственниках Амалы, считая священную кровь ее семейства достаточным оберегом от зла. Но именно поэтому Амрит не хотел спешить с выводами, не верил до конца в собственные предположения. Оставалось только нагрянуть к самой Индире и потребовать у нее объяснений. И сделать это нужно было срочно, до майтхуны, чтобы родственница его невесты не успела наделать новых бед в их отсутствие. Амрит вдруг усмехнулся своему лицемерию: он так часто злился на Амалу за опрометчивый риск, но сам собирался остаться один на один с предполагаемым демоном и открыть, что все знает, возможно, спровоцировав его на открытое противостояние. Но, с другой стороны, даже если он приведет с собой еще больше людей, чем сюда — что они смогут против могущественного асура, олицетворения людского зла? Нет, внезапность может стать Амриту единственным союзником, и Калиранти — верным оружием. Если Калидаса была разящим оружием, то Калиранти — защищающим; оно было воплощением верности, потому что никогда не ранило союзников. Но могло принести немало вреда тому, кто на самом деле задумал зло. Принятое окончательное решение не уменьшило тревог Амрита; наоборот, неотвратимость встречи, ее возможные, в том числе трагические исходы бередили его душу. Он устроился затылком на мягком подголовнике и прикрыл глаза, пытаясь посреди бушующих чувств ухватить хотя бы ниточку спокойствия, что помогла бы ему смириться с очередными резкими поворотами сюжета его расследования и выйти в относительно мирное состояние. Амрит нуждался в отдыхе, но не мог расслабиться, пока не будет дома. И когда его встретил взволнованный Девдас, Амрит почувствовал усилившееся раздражение. Агрессивные требования Эммета Роуза привести к нему Амрита мало впечатлили последнего, слушал он их, искренне не понимая, почему отец не мог рассказать об этом после того, как сын приведет себя в порядок; однако конец рассказа заставил Амрита рассвирипеть. Он доверил отцу Амалу — и тот отпустил ее прогуливаться тет-а-тет с этим английским неотесанным придурком?! Выбирая между напасть в состоянии аффекта на отца или на Роуза, Амрит выбрал стремительно развернуться на пятках и направиться в сад, чтобы вложить в руки Амалы принадлежавший ее семье Калиранти и совершить романтическое совместное убийство. Учитывая, что он слышал об их истории с Роузом, на этот раз его пара будет в настроении испробовать чужой крови. Но Девдас остановил его, рывком дернув за рукав, и посмел приказать ему, как мальчишке: — Тебе не стоит идти к этому англичанину. Пока Амала отвлекает его, тебе лучше пройди в дом незамеченным. Я пойду и выгоню его. Отец всерьез предлагал ему прятаться в собственном доме — как сегодня также по-крысиному прятались его жертвы. Одна эта параллель сотрясла Амрита до костей, заставила выпрямиться и блестнуть в сумраке уходящего дня болотными глазами, на поверхности которых уже разгорался торф. — Иначе что он сделает? Арестует меня? Пусть попробует, — рыкнул Амрит, едва не срываясь на крик. — И вообще, отец, на кой черт ты трахаешь секретаршу уполномоченного консула, но не можешь снять с нашего следа этих английских собак недорезанных? Почему ты медлишь? Это тоже я должен решать? — Амрит захлопнул рот прежде, чем наговорит грубостей, и встряхнул головой. Поссориться они с Девдасом всегда успеют; это было едва ли не единственный их вид общения последние месяцы. Важнее было разобраться с незваным гостем. И прятаться от него Амрит точно не собирался. — Нет уж, раз он проделал такой путь, я с ним поговорю. Надеюсь, этот Роуз знал, на что он шел. Но судя по тому, что услышал Амрит, бесшумно следуя по садовым дорожкам — ничего этот Эммет Роуз не знал. — …Я доберусь до Амрита Дубея и выбью из него правду. И вот это не избавит тебя от обвинений в соучастии. Так что надейся, что следующий альфа, решивший тебя придушить за твой сучий характер, все-таки доведет дело до конца!.. Серьезно, последние сутки мир выходил за границы разумного: сколько еще альф сегодня должно было умереть от руки Амрита, чтобы они с Амалой жили в спокойствии? Прежняя злость никуда не делась; сколько бы Амрит ее не сливал, она всегда будет дремать в нем и просыпаться по одному угрожающему тону в сторону кого-то из его людей. Она забурлила сама, не успевшая остыть, и Амрит сжал руки в кулаки, огромными усилиями оставляя свой шаг степенным, спокойным, похожим на обманчиво мягкую поступь большого хищного кота, а голос — послушным и почти не рычащим, когда он выговорил слова на чужом языке: — Поздравляю, вы добрались до меня. Амрит владел английским достаточно свободно, но сейчас едва вспоминал эти заморские звуки. Выдержал бесцеремонный оценивающий взгляд Эммета, который словно кобылу перед скачками осматривал; Амрит подумал, что с удовольствием вырезал бы ему глаза. Да, это было бы отличное начало. — Наконец-то вы нашли смелость встретиться со мной, а не прятаться за чужими спинами, — в тон ему ответил Роуз, и Амрит тихонько хмыкнул: ему даже нравилось, как каждое новое опрометчивое слово этого альфы подписывает ему новый приговор. — Признаю: вы сделали все, чтобы завладеть моим вниманием. Однако ваше поведение это не оправдывает. Сомневаюсь, что его вообще можно чем-то оправдать, мистер Роуз. Остановившись, Амрит бросил взгляд на Амалу. Короткой искрой электрического разряда вспыхнула мысль, что она надела одно из купленных для нее сари; удовлетворение от того, что она приняла его заботу, оставило альфу внутри него довольным. Ее запах тоже был полон досады и возмущения, но лишен страха или боли, которых Амрит и так хлебнул с кожи ее обидчиков. Впрочем, ее безопасность не умиротворяла его. Его удивительная омега вообще, кажется, не могла действовать на него успокаивающе, как обещали в сказках про Истинность; она, наоборот, поджигала абсолютно все эмоции, что взрывоопасным газом клубились внутри него, и этот парадокс в ней нравился Амриту особенно. Он чувствовал себя натянутой напряженной струной, когда вот так стоял рядом и не мог позволить себе прикоснуться к ней, потому что все еще вонял смертью и был заляпан кровью. И он точно не очень-то соображал в ее присутствии. — Амала. Оставь нас, — обратился к ней Амрит по-бенгальски. — Не указывай мне! — взвилась она в ответ, скрестив рука на груди. Амрит подавил желание закатить глаза. — Я вижу твое настроение. Ты наделаешь глупостей. Я никуда не уйду. И, честно говоря, у Амрита совсем не осталось желания спорить еще и с Амалой. Если она видела его настроение, значит, понимала, что увидит ту сторону его личности, которой так тщательно избегала. — Я предупреждал, — только и ответил Амрит, прежде чем перевести внимание обратно на Роуза. — Под руку лезть не буду, — фыркнула Амала. — Я не собираюсь его бить, — мгновенно парировал Амрит почти спокойно, если не слышать, как звенел его тон и какие черти плясали в догорающих торфяниках, в которые превращались его болотистые глаза. Нет, Амрит не бьет; аристократические руки его хоть и полны силы, но кожа на ладонях цела, и стирать костяшки своих длинных красивых пальцев о свиную морду англичанина он точно не собирался. Но эти же самые пальцы пришли в движение, паучьими движениями собирая зовы проклятых душ. Амала поежилась, почувствовав их присутствие, сделала шаг к Амриту и решила, что даже отвратительный запах крови и страха потерпит, если он оградит ее от бхутов; тем более, если поднять голову, то там, почти у самой шеи под кромкой волос так отчетливо чувствуется его природный, такой глубокий и насыщенный аромат вишни и шоколада — сладкий, терпкий и немного горький одновременно. Она впервые чувствовала в этих оттенках злости что-то новое, обволакивающее ее теплым коконом, и осознала — так ощущается абсолютное, одновременно полное примитивного собственничества и искреннего восхищения стремление защищать свою пару. Не просто родственная или покровительственная помощь и ответственность; а запах того, кто готов умереть за тебя, но еще охотнее убьет за тебя, спасая вас обоих не задумываясь о добре и зле для всех остальных. И Амала вдруг подумала, что этот запах ощущается в точности, как ее недосказанное признание.