Город обмана

История об инстинктах Истинных — сложная в науке и простая в объяснении. Амала знала, что требовалось Амриту, ей приходило это в голову само собой, словно ответ золотым тиснением проступал в изумрудной радужке его подернутых пеленой похоти глаз. Его язык, круживший на ее клиторе, довел ее до второго оргазма, и она рассыпалась на сотни искорок в его руках, не уверенная, что будет способна выдержать такое ещё раз. Но если в Амале была вполне объяснимая, конкретная нужда, то гулкому ответу, который стягивал в комок его нутро, Амрит дать имя не мог. Он кончил сам, затем выбил из нее второй оргазм, удовлетворив заодно свое эго, но ощущал себя так, будто не насытился, будто мало было излиться в нее, чтобы выдохнуть, откинуться на постель и чувствовать, как в неге остывает кровь. Нет, какой-то комок все еще сдавливал грудь и чесался в сжимающихся на шелке кулаках, даже когда обессиленная Амала растянулась прямо на нем, восстанавливая дыхание; какое-то неявное стремление, интенция, которую не выразить словами; что-то первобытное и простое по своей сути, но застрявшее в сложной паутине современных мысленных концепций о себе и о мире. Это что-то даже не ограничивалось сексом, потому что Амрит едва сдерживал довольное рычание, когда через некоторое время кормил Амалу с рук. О еде они вспомнили, когда солнце уже прошло свой зенит и медленно клонилось к завершению дня, западая за горизонт купольного окна и там, снаружи — за тесные крыши Калькутты. Между волнами возбуждения Амалу одолевала усталость — так организм накапливал энергию, расслаблял сведенные судорогами удовольствия мышцы — и Амрит с неведомым даже ему самому упорством не позволял ей двигаться больше необходимого. Устроил ее на своей груди, меж разведенных ног, и клал ей на язык тщательно выбранные виноградинки, чищенные орехи, дольки манго и мякоть папайи. Нагота не смущала и даже почти не отвлекала; конечно, они рассматривали друг друга, но уже не так жадно, как делали раньше, задыхаясь от вожделения к этим же самым телам. Они отмечали детали: считали родинки, чертили линии и изгибы, ловили движения, лишенные последней цивилизованной условности. Альфе внутри Амрита все ещё было важно позаботиться об омеге, которая была пропитана его запахом уже почти как настоящая пара, изнутри и снаружи. Амала в его руках была не только умиротворенной — хотя и это состояние было редкостью с ней; но и будто бы доверившей ему в это мгновения все выборы в своей жизни, сам процесс поддержки ее существования. Все это, включая произошедшее сегодня и вчера в зале Калигхата, демонстрировало готовность стать его омегой — парой, женой, спутницей. И железа на задней части ее шеи касалась его ключицы, то и дело подставляясь взгляду и напоминая, что одного наклона головы будет достаточно, чтобы оставить на ней свою метку. — О чем вы говорили с моей бабушкой? — спросила Амала. Амрит оторвал взгляд от ее шеи, всматриваясь в ее лицо. Ни одного признака беспокойства или напряжения; вопрос был задан не тому, кого проверяешь, а тому, от кого ждешь честного ответа. В конце концов, Амрит же пообещал ей никогда не лгать. — Я ездил говорить о кинжале, если ты помнишь. — И ты убедился, что она не демон, — кивнула Амала. Иначе бы никто не позволил ей провести последние пару дней перед течкой у нее дома. — Как ты это сделал? — Священное оружие Кали вырывает души из круга перерождения и проклинает на вечные муки. Поэтому демон, чья душа уже проклята, не может коснуться его. Твоя бабушка, Амала, не только взяла его в руки, но и чуть не проткнула им меня. Амала резко развернулась, но вместо жесткого выражения обиды столкнулась с мягким облаком веселой ухмылки на лице Амрита: — Таковы уж отношения между нашими семьями, моя невестушка. — Как же я могла об этом забыть, — пробормотала Амала, укладываясь обратно на грудь Амрита. Она считала, что ее прошедшая неприязнь к нему — исключение из правил, но, кажется, это исключение передавалось в их семьях уже несколько поколений. На мгновение несостоявшийся магистр истории внутри Амалы воспылал интересом к семейным архивам и загадкам этой вражды; но другая часть ее предполагала, что для того, чтобы зарыть топор войны, не нужно выбирать копать могилы скелетов из их шкафов. Так что Амала вернулась к животрепещущему настоящему. — Но ваша альфачья поножовщина не заняла же всю ночь? Вы выяснили, как кинжал пропал? — Да. Во время пожара в Клифаграми через несколько месяцев после твоего отъезда. Нынешний момент был не лучшим, чтобы сообщать Амале об этом, и Амрит внутренне скривился, когда Амала замерла, на этот раз встревоженная не на шутку. — Там случился пожар… — то ли спросила, то ли повторила она. Пожары в сельской местности — не такая уж редкость, хотела бы сказать себе Амала, но Клифаграми — не просто деревня, это гнездо одного из сильнейшего семейства в Индии. Да, в детстве оно казалось ей башней, где ее заключили, как заколдованную принцессу — но ведь тысячелетние башни должны должны быть защищены как внутри, так и снаружи. — Насколько серьезный? — Погибло несколько человек, но в целом почти все жители спаслись. Правда, в Клифаграми они больше не возвращались. Сейчас это заброшенное место. Так вот почему никто не пытался снова спрятать ее там, осознала Амала. Клифаграми была живым, процветающим и опасным местом только в ее воображении. Теперь же яркие образы того, как она снова сбегает из узорчатого особняка, обращались в прах выжженой пожаром земли, а от информации и хлынувших за ними домыслов закружилась голова. Течка делала ее чувствительнее, уязвимее, и смутное ощущение беспомощности перед лицом трагичных событий, шлейфом следовавших за ними, вдруг стало реальным. Как будто злой рок, уничтожающий ее беззаботное детство и свободную юность, прямо сейчас готовился тараном снести каменные стены храма и обнаружить ее вот так — обнаженную, бессильную, не имеющую контроля над своим телом. Ведь если демону удалось разворошить тщательно скрываемую землю священного рода Басу — что ему стены Калигхата? Амала крупно вздрогнула, подтянула к груди колени, напряглась — и тут же объятья Амрита обвились вокруг нее. Плотно, до ощущения каждой косточки, так, чтобы спиной чувствовать, как гулко и размеренно бьется его сердце, и как его теплая кожа скользит по ее, едва ли не покрывшейся холодным потом. — Ты испугалась. — Его голос вибрировал рядом с ее щекой. — Чего ты испугалась? В другой ситуации она бы выпалила, что все в порядке, но сейчас способность врать своему альфе отсутствовала у нее на биологическом уровне. Впрочем, и отвечать ей было сложно. Амала открывалась Амриту быстрее, чем любому другому человеку в ее жизни, но это все еще был затянувшийся процесс. — Я не знаю. — Сглотнув, она попыталась угомонить свою панику и воззвать к рассудку. — Наверное, того, что я опять обо всем узнаю последняя. Я вспоминала про Клифаграми, но боялась о ней заговорить, как будто если я туда поеду, то меня снова там закроют. А оказалось, ее просто уже не существовало. Амрит мог понять негодование Амалы. Его уже давно не удивляло, почему открытость и честность стало первым условием, которое она выдвинула ему. И его иллюзии, где он ограждает ее от любых бед и расстройств ради того, чтобы она не знала никакого горя, тоже давно растворились в здравом смысле. Сати встретила своего бога не в блистательном женихе, которого ей предлагал отец, а в отшельнике, отбившись от своей свиты в лесу на охоте. Шива стал ее истиной, ее жизнью, ее смыслом, как и она — его Шакти. — Вокруг нас много секретов, — посетовал Амрит и погладил предплечья Амалы, надеясь избавить ее от оцепенения. — Но мы уже раскрываем их. И ни одному интригану от нас не уйти, махарани. Ни от нашей милости, ни от нашей мести. Люди врут тому, кого недооценивают, не уважают или не считают достойным человеком. Рядом с Амритом никто не посмеет солгать Амале, никто не сможет пренебрегать ею, не подвергнет ненужной опасности от незнания чего-то. Амрит ухмыльнулся этой мысли, ощущая, как Амала наконец-то вздыхает, прогоняя ненужную сейчас тревогу, и ее брачная железа снова попалась его взгляду. Дубею было приятно думать, что в принятии сильных сторон своей омеги было настоящее мужество — и он проявлял его, как никто другой. Это же чистая математика, он на уроках не зря изучал пропорции под палкой учителя. Если «сильные стороны» его пары обладали такой стихийной мощью, значит — пропорционально, это не он придумал! — и он был невероятно хорош как альфа, авторитетный, дюжий. Его хорошенькая пара будет ставить всю Бенгалию на колени — но у нее на шее будет отпечаток его зубов, и греть она будет только его постель. — Я так хочу оставить на тебе метку, — простонал Амрит, уперевшись лбом в ее висок. Кудрявые волосы защекотали Амале щеку. — Я мечтал об этом с тех пор, как впервые почувствовал твой запах. Не только заструившееся в его феромоне возбуждение, несдержанный рокот желания в его низком голосе, но и само желание заставили омегу Амалы снести из головы остатки мрачных мыслей. Она ждала его укуса с самого начала течки, и Амрит снова ее дразнил. Амала прижалась теснее к его телу и сжала бедра. — Ты слишком медлишь для того, кто об этом «мечтает». — Это ты спешишь, неугомонная Басу. Я же сказал, что всему свое время. Они загорались так быстро — с одного намека, фразы, или мысли, с легкостью росчерка спички по красному фосфору. Две резкие фразы — и вот рука Амрита уже властно сжала ее грудь, сухие пальцы ущипнули сосок, словно эта игривая боль могла приструнить ее; на самом деле он только раздул адреналин, который еще пьянил мысли и реакции и теперь зажегся вместе с привычным течным вожделением. Амала успела попробовать просочувшуюся сквозь контроль Дубея каплю его звериной нужды, когда он вбивался в нее в первый раз; распробовала и свое влияние, когда обхватывала его член губами, извергая из Амрита стоны, словно играла на чувствительном инструменте. Ей это нравилось. И не нравилось промедление. Не только у Амрита инстинкты ревели, точились до острия, на котором останутся только их внутренние, нечеловеческие порывы. Ее омега пережила страх — пусть он был целиком в ее голове; ее омега не понимала, почему даже перед лицом врага альфа еще не присвоил ее, не сделал своей и не пообещал этим сделать все ради ее счастья и безопасности; и злилась, что растратила на него энергию, тепло, усилия, ласку, любовь. Безумная идея пришла не в голову Амалы, но куда-то в сердце, зажигаясь порывом опасным, и оттого — самым привлекательным. С силой дернувшись из рук Амрита — и он отпустил ее лишь потому, что она застала его врасплох — Амала одним движениям поднялась на ноги. — Время кончилось, альфа. Амрит замер на месте, недоуменно и настороженно наблюдая за ее движениями. Как будто поножовщину между двумя важнейшими семьями Дюжины могла устроить не только Индира. Но у Амалы была идея похуже. — Если ты не хочешь или не способен, я найду другого, — ухмыльнулась она, отступая к выходу. Черты лица Амрита заострились; прежде довольный, как кот, он стал похожим на коршуна. — В каком смысле? — В прямом. — Наклонившись, Амала подняла с пола желтое сари, скрывавшее ее развратный костюм на пути сюда, и завернула в него на этот раз свою наготу. Не совсем изящный, но вполне напоминающий покрывало наряд выглядел так, словно Амала действительно собралась покинуть зал. — Я с тобой здесь задерживаться не намерена. Кажется, ты все-таки не мой альфа. Обернувшись, она бросилась с места к выходу, но прежде, чем ее рука даже успела протянуться к ручке двери, Амрит с согнутых ног бросился вперед тигриным прыжком, настигая ее. Рев, который он при этом издал, мало напоминал человеческий. Амала была готова к его реакции. В последний момент она изогнулась в сторону из-под его руки, а когда мужские пальцы сжались на сари, без промедления сбросила его, выигрывая несколько секунд форы, чтобы обогнуть зал вдоль стены. То, что поджигало ее тело во время возбуждения, теперь жгло ей пятки необходимостью быть быстрой, доказать альфе, что она не достанется ему просто так. Один из древнейших ритуалов был не нужен в эпоху, когда люди переместились из просторов природы в ловушки и тупики рукотворных стен, а сила перестала уравновешиваться на весах, перевесив в сторону альф. Но там, где царила власть сильной энергии шакти, ей нужно было соответствовать. Доказывать. И Амала бежала, сжигая губительный, травящий адреналин паники как топливо, оставляя ощущение любимой ею свободы, хохоча от ощущения легкости и азарта, жизни, что текла с изнанки смуглой кожи. Обогнула комод, пружинисто перемахнула через низкий диван, слыша, что шумное дыхание взбешенного альфы позади не отдалялось ни на секунду. В этом было ничего от той погони в лесу, когда Амала убегала всерьез, в ужасе и отвращении; липкие ошметки того страха тоже высыхали на ветру ее бега и падали с нее, окончательно покидая даже самые укромные кусочки ее сердца и ее тела. Потому что преследование Амрита имело сакральное значение в этой игре: оно означало его присутствие. Он мог бы разлечься на покрывале, ожидая, когда течка сама приведет ее в его объятия, как мог бы также ожидать их договорной свадьбы, не пытаясь вызвать у нее настоящие чувства. Но Амрит следовал за ней, и его сухие мышцы играли под смуглой кожей, показывая безупречный античный рельеф его тела. Поймай, поймай, пел запах Амалы, пока соблазнительная грушевая сладость концентрировалась с каждым ударом набравшего обороты сердца. Конечно же, Амриту тоже нравилась погоня, и он позволял им обоим насладиться ею. Он, знающий вкус крови своих врагов, отдающий предпочтение личной мести, живущий в гармонии со своей инстинктивной ипостасью, возможно, только и так мог перейти грань, за которой кончались страхи его разума — бегом, в преследовании главной добычи своей жизни. От быстрого бега и веса прыжков даже статуя Кали, кажется, пошатнулась в нише; на мгновение в багровеющих тенях угасающего солнца могло бы показаться, что она зашевелилась взаправду, готовая присоединиться к диким, посвященным торжеству шакти, движениям. Но Амала и Амрит этого не заметили, поглощенные своей маленькой большой игрой. Которая завершилась в ту же секунду, когда, Амрит бросился вперед, сбивая Амалу с ног своим телом к стене. Она не успела выдохнуть, как ее руки в сильном захвате оказались задраны над головой, а перед лицом замаячил взбешенный оскал, раскрасневшиеся щеки и сумасшедший блеск красных искорок в изумрудных глазах. Разница в росте стала особенно заметна, когда он навис над ней; разница в силе — когда вздулись гибкие мышцы, без труда удерживающие ее у стены; разница между родовитым бенгальским аристократом и обезумевшим альфой — в жаре, который исходил от его кожи, как от углей в печи. — Далеко собралась, омега? — Второй рукой Амрит держал ее за шею под самой челюстью, чтобы не смела даже отворачиваться от бешеного взгляда. Зудящая нужда скребла его изнутри звериными когтями по ребрам: как будто говорила, мол, вот что бывает, когда не даешь себе волю. Усмиряешь своего альфу — и омега бежит от тебя, потому что этого чего-то, что ты не можешь разобрать, возможно, не хватает ей тоже. Впрочем, Амрит сейчас не то что свое желание не смог бы сформулировать — даже с язвительного «махарани» перешел на предназначения, значит, от мозгов осталась одна извилина, и из разговоров у них остались только самые грязные. — Хочешь избавиться от меня? Не мечтай. Амрит был серьезен, Амрит еще сдерживался, по крайней мере, пока злость не расплавится возбуждение, а Амала смеялась, будто не замечая ни его ярости, ни его захвата на грани с болезненным. Все еще улыбаясь безумно, выгнулась, упираясь полной грудью в его, взмокшую и тяжело дышащую. Запах альфы стал интенсивнее, гуще, агрессивнее, окутывал плотным кольцом и прижимал к стене не хуже стального от напряжения тела, но если для реального противника это был парализующий яд, то для Амалы — самый эффективный феромон. Потому что вся эта сила и воля к победе — только ради нее. — Ты отвергал меня, — выдохнула она капризно, пусть и знала, что это неправда. Как и знала, что неправда злит его еще больше. — Я хотел позаботиться о тебе. Накормить, приласкать, подарить еще один оргазм и укусить, когда ты будешь счастливая и точно уверенная, что под моей опекой тебе всегда будет хорошо и безопасно. — Если бы не клыкастая ухмылка на смуглом лице и вставший член, упиравшийся Амале в живот, она бы подумала, что Амрит действительно взбешен. — Но ты же не хочешь по-хорошему, да? Моя истинная пара, тебя можно только поймать в ловушку, как дикую львицу, и укусить, будто принеся кровавую жертву твоему жестокому характеру. Амала уже теряла голову; он поймал ее, доказал, что не упустит эту омегу внутри нее, выдержит даже худшие проявления ее характера — а она была Басу, так что это настоящий подвиг — и теперь шептал угрозы и гнусности с таким подобострастием, что новая волна течки была сильнее предыдущих. Влага пачкала внутреннюю сторону крепко сжавшихся бедер — для Амалы игра не закончилась, и она еще раз дернулась в руках Амрита, чтобы знал, что просто с ней никогда не будет. В ответ на это он лишь сделал маленький шаг, грозясь раздавить между собой и стеной; она чувствовала животом, как пульсирует его член и как гулко бьется его сердце. Если он и хотел растворить ее в себе, то сейчас был к этому близок буквально. Между ними почти не осталось преград — ни физических, ни ментальных. Амала порвала с прошлой жизнью ради него; Амрит убивал и чуть сам не расшибся на машине ради нее. Они оба были в обстоятельствах, где доверие было единственным алиби для сохранения чести и репутации, и сохранили в них верность друг другу. Они оба защищали друг друга от своих семей, которым этот навязанный богами брак рушил их амбициозные воинственные планы. Амрит считался со свободой Амалы, Амала шла на компромиссы ради него. Они знали, что не могли причинить друг другу зла. И теперь стояли в точке, с которой было слишком поздно поворачивать назад. Последний проблеск ясного разума Амрита, пусть и покрытый пеной его желания, заставил его произнести связно то, что давно формировалось в горле; если с кончика его языка обычно быстро слетали острые фразы, то самые сладкие медленно текли к губам и только сейчас проливались теплым дыханием в ее, выставленные навстречу: — Мир мне свидетель: я почитаю свою богиню, но люблю ее только в твоём воплощении. Я люблю тебя, Амала. Не в течке или гоне, не нареченную богами, не наследницу Басу, а тебя, обнаженную и непокорную. А ты любишь меня? — тут же потребовал, потому что знал ответ. Амала оторвала взгляд от его губ и подняла его к алеющим радужкам глаз. — Люблю, — произнесла она, и что-то тяжелое вдруг взлетело прямо из груди с этими словами. Как накопленный скрипучий песок, килограмовый на дне ее души, оказался легко сдут ветерком. Она не умела плести красивые полотна слов на языке, который начала вспоминать заново каких-то пару месяцев назад, но оттого каждый сказанный звук был дороже золота в сундуках с ее приданым. — Я люблю тебя. Возможно, с первой встречи. Раньше, чем осознала это. Амрит проглотил последний выдох ее признания жадным поцелуем. Он отпустил руки Амалы, и она тут же обняла его за шею, притягивая ближе, как будто это было возможно. Не существовало ничего, кроме их губ, их вкусов на влажных бесстыдных языках, их кожи, мнущейся под пальцами, их феромонов, сводивших с ума — вернее то, что осталось от умов. Как будто их настоящий первый поцелуй, первое прикосновение случилось именно здесь, после сотни лет мучительного ожидания. Нежность осталась в словах, ее легкий флер сгорел в пламени, не оставив и дымка, когда Амрит нашарил задницу Амалы, сжимая ее до красных пятен, а она закинула ногу ему на бедро, упираясь в него ноющим пахом. Дубей подкинул ее на себя, отрывая от стены, попятился обратно к смятому покрывалу и чудом не уронил их обоих, устраивая Амалу верхом на себе. Руки дрожали от нетерпения. Поцелуи спустились ниже, на лебединое горло, где он оставлял новые засосы поверх старых. Они действовали слаженно, не говоря ни слова: Амрит приподнял Амалу, она сжала его член, направляя в себя, и он толкнулся вверх, несдержанно и глубоко, заполняя ее собой до сладкой грани с болью и вспышками звезд под крепко сжатыми веками. И одновременно с тем, как Амала глухо вскрикнула, он схватил ее за волосы, прижимая лицом к своему плечу, и со всей силы сомкнул зубы на воспаленной брачной железе. Горячая кровь ошпарила язык запахом, в котором растворялся даже железный привкус; аромат затопил ему носоглотку, стал воздухом в его легких, менялся — будто оболочка растворялась и раскрывалось что-то новое, смешавшееся с его собственным, терпкое и головокружительное. Амрит стиснул руками ее вытянутый как струнка стан еще крепче, до боли, чувствуя, как член пульсирует в влажной тесноте; и углубился в железу почти до десен, смывая языком редкие капли крови. Нужда в его паре была в этот момент невыносима, больше, чем может вместить жалкое человеческое тело. Не важно, в ней, вокруг нее, под или над — он вдруг не просто подумал, но почувствовал, что между ними больше нет преград, и она стала частью его существа. Неотделимой. Жизненно важной. Ни расстояния, ни разлуки, ни время больше этого никогда не изменят. Он едва осознал, что шея зашевелилась под клыками, невольно углубляя ранки. Мокрый нос Амалы скользнул по его собственной шее, мокрая щека проехалась по скуле. Амрит будто отрезвел: она плакала? Но запаниковать не успел, потому что с сдавленным стоном Амала укусила его в ответ. Тоже крепко, сильно, не жалея — совсем не так, как обычно метили в ответ омеги. Струйки крови поползли по спине Амрита, смешиваясь с капельками пота. Он откинул голову, наконец освобождая ее железу, жадно облизнул клыки; пропитавшиеся алым цветом глаза закатились от удовольствия. Ее кровь в этом месте была особенной, насыщенной феромонами и оттого сладкой, со вкусом ее уже изменившегося запаха. Когда Амала наконец отняла рот от его шеи, Амрит снова наклонился вперед, зализывая быстро заживающий след своих зубов. Ритуал брачных меток вовсе не должен был быть таким варварским, но разве Амрит или Амала когда-либо сопротивлялись хаосу их первобытных инстинктов? Стоило попробовать крови своей пары, чтобы убедиться: он скорее сдохнет, чем позволит пролиться еще хоть капле. Его. его. его. его. Ее. ее. ее. ее. Никто теперь не заберет ее. Никто не усомнится в нем. В их мире не будет никого существовать. Если она попытается уйти, то и мир заберет с собой, и он пойдет по ее стопам. А если ее попытаются забрать, то он убьет их прежде, чем они переступят порог их дома. Адреналин погони за парой, запах крови родного человека, все еще витавший в терпком коктейле феромонов, природа Кали, которой они посвятили свои души — обостряли их влечение до острой, агрессивной нужды. Алый цвет, какой бывал у Амрита, когда он терял контроль и входил в экзальтированное состояние, не покидал его радужки, даже когда след его зубов на брачной железе Амалы затянулся и превратился в припухший рубец. Крутанувшись, он завалил Амалу и тут же прижался к ней объятым лихорадкой телом. Член выскользнул из нее, но он не спешил. Упираясь локтями в покрывало, он вылизывал ее шею, покрывал поцелуями грудную клетку, прикусывал ключицу, мочку уха, скользил губами вдоль ее виска, или накрывал губы очередным поцелуем, чтобы чувствовать терпкий коктейль их феромонов на вкус. А иногда просто застывал и довольно ухмылялся, глядя на свою метку. Ему нравилось то, что ее нельзя было не заметить; ему нравился его след на ней. И ему не терпелось оставить ещё. — Я хочу тебя, — позвала его Амала. Она попыталась закинуть ногу ему на бедро, прижаться к его паху, но Амрит, перехватив ее колено, отвел его к покрывалу и приподнялся. Ее складки уже блестели от смазки: обмен метками накрыл Амалу очередной волной течки, как и его накрывало гоном. Но как Амрит медлил, позволяя новому, неизвестному ему состоянию захватывать его постепенно, как будто так он надеялся сохранить хоть каплю контроля над собой; так и Амала откинула голову и закусила губу, стараясь не стонать. Ей порядком надоедало быть просящей и ждущей, пока альфа соизволит заняться ею; и даже если попытка была заведомо провальной, Амала была готова отвоевать хотя бы пару минут, прежде чем она призывно выгнется и начнет умолять его взять ее. Укус был не финальной точкой их связи, наоборот, только началом, и он требовал связи физической — кульминации всей течки. Поэтому омега Амалы злилась вдвойне, вот только там, где Амала бы выбрала быть гордой и выжидающей — ее господствующая в моменте биология не брала пленных. — Нравится, махарадж? — выпалила она, тяжело дыша. Она с трудом читала выражение на лице Амрита, но даже одного его запаха и звука шумных, будто у взволнованного зверя, выдохов было достаточно, чтобы бедра свело новой судорогой возбуждения. — Разве я не была хорошей для тебя? Разве тебе не было узко и горячо во мне? Ты можешь ведь ощутить это, нас, меня — снова. Амрит нависал над ней, но даже в его неподвижности было что-то от неотвратимо заваливавшейся каменной башни, что вот-вот рухнет на нее всей тяжестью и распадется на части. Вернее, рухнет фасад, за которым прятался обладатель этих голодным лютым блеском сверкающих глаз, смотревших то на ее губы, произносившие эти несвойственные Амале грязные вещи, то на истекающий, пульсирующий вход. Пухлые губы превратились в линию от того, как крепко сжимал их Амрит, но Амала видела играющие на острых углах челюсти желваки, вены, вздувшиеся на руках от того, как сильно Амрит сжимал пальцы в кулаки и толстый багровый член, прижавшийся к низу его живота вдоль темной дорожки волос. — Кажется, ты все еще не в силах угнаться за мной, альфа, — оскалилась она. Амрит был слишком прекрасен в апофеозе своей жестокой порывистой природы, чтобы Амала оставалась терпеливой и не напрашивалась на хорошую трепку. Кажется, это сорвало последнюю ниточку, державшую шторку над реальностью в сознании Амрита, и красная пелена застлала ему взгляд. Амала увидела только свирепую гримасу на его лице перед тем, как ее мир вдруг завертелся перед глазами, а она оказалась прижата животом к постели. — Угнаться? Ты думаешь, это какая-то игра? — прорычал он над ее ухом. Таким угрожающим тоном обычно выносили смертельный приговор, но Амала затрепетала вовсе не от страха. — Ты хочешь знать, насколько сильно на самом деле я хочу тебя? Разгоряченная тяжесть мужского тела навалилась сзади, будто та самая башня плашмя накрыла ее твердым, раскаленным на солнце камнем, и место воздуха занял насыщенный, умопомрачительный запах вишни и шоколада. Никогда до этого Амала не чувствовала Амрита так остро, так по-настоящему — через его феромоны, через их связь истинных, что дрожала от возбуждения, которого было слишком много для двоих. Не переставая издавать этот зловещий грудной рокот, Амрит без видимых усилий рывком сгреб ее под себя, приподнял ее бедро, ладонью спустился по округлившейся заднице и надавил на поясницу, заставляя пошло выгнуться; его колено подбило ее ноги, раскрывая для себя в этой новой позе. Пульсирующий член быстро мазнул ее между половых губ, собирая влагу, и это было ее единственным предупреждением, прежде чем Амрит размашисто толкнулся внутрь и сразу взял быстрый, беспощадный темп. Твердая плоть раз за разом врывалась в нее — грубо, резко, раскрывая и подчиняя, и Амала не успевала даже подхватить этот темп. Оставалось только скользить по покрывалу взмокшей грудью, комкать ткань в кулаках и выстанывать те звуки, которые Амрит выбивал из нее. Ягодицы краснели под ударами его паха, шлепки и влажные звуки бесстыдно звенели, резонируя в каменных стенах, а тяжелое дыхание оседало на ее шее и разбросанных по покрывалу волосах. — Вот так, моя славная, моя хорошая омега. Теперь ты довольна? Все правильно, ты ведь создана для меня, для моего члена, да? — он рычал сквозь зубы, едва размыкая оскалившиеся челюсти. — Нравится, когда я так глубоко? Когда совсем тебя не жалею и использую, как хочу? Да, моя любовь, я — жестокий, властный, не способный прощать никого, кроме тебя, и тебе это нравится, правда? Амрит, упоминая раньше гон, явно упустил одну деталь — что он будет выбивать из нее дух, трахая, как в последний раз, полностью обездвижив ее в железобетонных объятиях, как одержимый. Что она будет под ним и богиней, и принесенной ей жертвой. Что из всех слов на известных ей языках останется только его имя, превращающееся в неразборчивый повторяющийся стон. Сейчас, когда он не касался ее клитора, ощущения обострились до предела: он был так глубоко, что Амала едва могла дышать; он заполнял ее так тесно, что она могла поклясться, будто осязает каждую венку на его члене, и каждый раз, когда он, чуть вскидывая бедра, задевал особенно чувствительную точку внутри, она могла лишь мелко вздрагивать. — Всегда такая сладкая, такая манящая, такая запретная. Хотел еще в первую встречу заманить тебя подальше от того глупого приема и узнать, какая ты на вкус, насколько узкая, насколько громкая… Но я был терпеливым. Разве я не был терпеливым с тобой, Амала? — хрипло усмехнулся Амрит. Он тоже чутко ловил каждое ее движение и особенно следил, чтобы она не сдвинулась от него ни на сантиметр по сбивающемуся от их энергичных движений шелку. Пока одна рука держала ее за бедра, гладила поясницу и трепетный живот, где острое наслаждение закручивалось в узел, другой рукой Амрит пролез под ее выгнувшееся дугой тело и сомкнул ладонь на требующих ласки грудях, широкими движениями разминая и пощипывая то одну, то вторую, растирая горошинки сосков ладонью. Судя по тому, как ритм становился непредсказуемым, рваным, абсолютно карающим, Амала решила, что наваждение Амрита приближается к критической точке. — Ты примешь от меня все, что я тебе дам. Мой член, мой узел, мое семя, раз за разом, и ты будешь просить еще, снова. У тебя будет моя фамилия, моя семья, мой дом, моя власть, моя защита и моя верность. Порочное удовольствие внутри Амалы тоже разогналось на скорости, которую она уже не смогла бы контролировать, и которая должна была закончиться самой сладкой, самой прекрасной маленькой смертью. Она давно потеряла опору, ориентиры, и наверняка развеялась бы по воздуху, если бы Амрит не окружал ее раскаленным металлом внутри и снаружи, твердым телом встречая ее попытки упереться в него, когда она прижималась к его рукам, будто к подушке; вздымающаяся от тяжелого дыхания грудь упиралась в ее лопатки, и его сердце, казалось, билось у нее в груди. Пока что-то не лопнуло внутри него тоже. Амрит вдруг стиснул ее обеими руками и завалился, даже не пытаясь удержать свой вес над ней; член уперся в нее до прижавшейся к раскрытой вагине мошонки. Пожалуй, только бессознательные тормоза мешали ему обхватить ее вокруг тела так, чтобы оставить на ребрах синяки. Амрит придавил ее к покрывалу и лишь ударял пахом — но теперь так медленно, жестко и так глубоко, что Амале было сложно дышать. Он отводил бедра и врывался в нее снова, сжимая ее пополам, с такой силой, будто пытался наказать; Амала еле высвободила из-под себя руку, зарываясь в его черные взмокшие локоны, щекотавшие ей шею и Амрит потерся щекой о ее висок, будто благодарный зверь. — Где же твой дерзкий голосок? Покричи для меня, скажи, как тебе хорошо, и я разрешу тебе кончить, — низко зарычал он ей на ухо. — Хочу тебя слышать. Хочу знать все твои мысли. Я выебу из тебя душу и заполню собой. Не выпущу, пока у тебя не останется ничего, кроме меня. Скажи, чего ты хочешь взамен? — Только не останавливайся, — простонала Амала и сжала пальцы у него на загривке. Амрит опустил голову ниже, вгрызаясь в ее шею поцелуем, который позже все-таки превратится в синяк. — Ты мой, и я твоя, так что не останавливайся. — Это точно, — снова зловещий смешок раздался прямо в ее ухо. — Ты моя. Я видел, как другие на тебя смотрят, они все тебя хотят, но только я забрал тебя. И теперь я самый удачливый сукин сын на этой планете, когда погружаюсь в тебя по самые яйца, а ты так мило дрожишь и ждешь моего узла. Ведь тебе это нравится, да, омега? Нравится принадлежать мне? Когда я делаю с тобой все, что захочу? — Да… — Его слова заставляли ее чувствовать себя такой грязной. И такой любимой. Он видел насквозь ее желания, вытаскивал их наружу, и выполнял каждое из них. — Громче. Покажи как ты хочешь этого. Проси меня. Что ты хочешь? — Я хочу всего… Я хочу кончить. Хочу кончить на твоем члене. — И она говорила это почти осознанно, потому что никакой сдержанности между ними больше не существовало. — Хочу твой узел как можно глубже. Хочу пахнуть тобой, чтобы ты тоже пах мной. Этого признания было достаточно, чтобы Амрит прижался к ней и замер. Его очередной грудной рык, вибрировавший так сильно, что отдавался в ее прижатой к нему спине, стал единственным предупреждением, прежде чем узел начал растягиваться, заполняя ее изнутри так мучительно и сладко, так хорошо, что даже больно. Он надавил на ту самую точку изнутри, которой так не хватало стимуляции снаружи, и Амала задрожала от оргазма — он накрыл ее темной волной, вымученный и непривычный, от которого закрылись глаза, закружилась голова и силы оставили наэлектризованное нервами тело. Амрит продолжал сжимать ее, почти наваливаясь сверху, и продолжал шептать в самое ухо: — О да, я бы тоже хотел этого. Чтобы ты пахла мной. Знаешь, о чем я думаю, когда ты вот такая, в моей власти? О том, как бы хотел видеть тебя, у себя, одетую только в мой запах, чтобы твоя нежная кожа всегда была открыта и готова для любых моих прикосновений. Я держал бы тебя у себя в комнате, в своей кровати. Кормил бы с рук и трахал, как сегодня. Ты жила бы в блаженстве, как мое самое дорогое сокровище. Может быть, иногда я бы трахал тебя в золоте на глазах у неугодных, чтобы иметь повод выколоть им глаза и перерезать шеи. А потом охранял бы твой сон. И трахал снова. Пока ты не понесешь, — он положил руку ей на живот. — Вот здесь, где я каждый раз наполнял бы тебя своим семенем. О, как меня заводит эта мысль. Ходила бы с животом, нося моих детей, будущих правителей Бенгалии, а если они захотят — всей Индии. — Амрит, — отозвалась Амала, то ли пытаясь вырвать его из мути его фантазии, то ли отзываясь на него. Оба знали — большая часть этих темных картин так и останется лишь объемным видением в мороке его гона, не повторенные ни разу потом; но сейчас Амале так нравилось быть сокровенной святыней, посвященной своему Шиве. — Ради тебя я сделаю то, о чем другие даже думать бояться, слышишь? Но только посмей убежать, омега, только посмей. Я найду тебя даже в преисподней и снова сделаю своей. Наконец, они оба завалились на бок, все еще с лопатками Амалы на ребрах Амрита и сплетенными ногами и руками; легкая дрема накрыла Амалу, но гон продолжался литься по венам альфы нерастраченным адреналином, будто его нервы были оголенными высоковольтными проводами. Амрит замер, его дыхание шумело где-то над ухом Амалы, и он потерялся в трансе, одновременно слишком хорошо чувствующий любой посторонний звук или запах, и одновременно находящий успокоение в смешавшихся феромонах истинных. На смуглой, уже успевшей оттениться лаской южного индийского солнца шелковистой коже кое-где проступали оставленные Амритом синяки, и он, заметив их, поджал губы. Волнение задело сердце, прокатилось по его дыханию, как круги по воде. Пусть Амала — его, теперь точно его… с меткой зубов на шее, с его запахом, с его узлом, втиснутым так крепко и ладно, будто ее лепили под него. Но это все еще была Амала, а не просто какая-то покорная омега, годящаяся для удовольствия альфы и разведения его детей. Это — Амала, которую он ждал столько лет, и которая даже сейчас попыталась от него сбежать. Весь внутренний эмоциональный настрой Амрита будто вздрогнул и повернул вспять — с той же силой, тем же желанием привязать Амалу к себе цепями, лишь обитыми шелком для комфорта постоянной носки; и это желание вдруг стало физически болезненным. На секунду Амриту показалось, что контроль, который он всю жизнь сосредотачивал в своих железных кулаках, рассыпался песком сквозь пальцы. В его жизни же так не бывает по-настоящему, правда? Безусловная любовь бывает только у матерей, но и та ушла слишком рано, чтобы Амрит успел понять, как бывает. Отец же любил в нем достижения и послушание; его любовь нужно было выменять, и, оставаясь брахманом, а не каким-то вайшьи, цену на нее Девдас никогда не сбивал. Дюжина любила в Амрите непреклонного и сильного лидера; любила, когда он бывал справедлив, любила, когда он бывал жесток к их врагам, и требовала божественной беспристрастности и соломоновых решений; но стоило ему не соблюсти чьих-то интересов, и вчерашние соратники становились врагами даже во внутреннем круге Калигхата. Дядя Вимал, единственный, кто был достаточно мягок, чтобы улыбаться Амриту без причины… Амрит уткнулся носом за ухо Амалы, пряча в волосах гримасу. Над ними нависла смертельная опасность, его омега — такая хрупкая и беззащитная, а он будто и вовсе ни на что не способен. Ведь всегда доказывать свою значимость просят того, кто всегда проваливается в этой задаче и не внушает спокойствия и уверенности. Уйдет ли Амала, увидав синяки и тоже решив, что альфа не достоин ее доверия? Амриту вдруг показалось, что граница теней, медленно ползущих из своих убежищ с приближением заката, начала сыпаться, а в помещении повеяло сквозняком могильного холода. Он, конечно, понимал, что у его состояния нет трансцендентных причин. Кали могла измучить его во время ритуала, испив его жизненной энергии, будто сушумна была трубочкой в стакане пепси-колы, но сейчас мерзкому внутреннему голоску не хватало ее мощи. Боги вели с Амритом разговоры о высоком и заоблачном; но они не внушали ему детского голода по любви и принятию. Он не падал в ямы самокопания настолько, чтобы касаться границы мира Тамас-Виталы и привлекать бхутов вкусом своего безнадежного одиночества. Но и не знал, что это — ещё одна сторона гона, теперь уже обратная, когда спуск с пика эйфории оказывается слишком крутым, и вместо плавного скольжения под склон он летит с обрыва. Амрит вспомнил все разом — ссоры с отцом и его жалящие пощечины, летящие в него предметы с отцовского стола и холодные слова разочарования, которые резали куда сильнее, чем тонкий порез от осколка вазы; заливистый, жестокий смех сверстников; омег, что никогда не произносили его имени в пылу оргазма; как он учился заполнять своей самоуверенностью проемы всех дверей, чтобы никто не обратил внимание, что он всегда приходит один, без единого союзника, которому он мог бы доверять; как он стоял среди почетных гостей на свадьбе девушки, что грела его постель, и с ужасом понимал, что не чувствует ровным счетом ничего; шепот по углам замка в период собраний, похожий на крысиную возню, в котором осуждают его жестокость и методы, называют тираном и безумцем — после того, как он расправился с общими врагами. И, конечно, Амалу — у которой есть счастливая жизнь где-то на другой стороне земного шара. Которую он, возможно, даже отпустил бы, если бы это уберегло ее от тоски, а его — от нового болезненного отвержения. Но он не сможет. Куда и бы и как бы она ни бежала — теперь он точно не сможет ее отпустить. — Иногда я хочу убить все, что ты любишь, — зашептал Амрит, едва отдавая себе отчёт в том, что говорит вслух. — Иногда я ревную тебя к цветам, на которые ты засматриваешься. К ожерельям, которые обвивают твою шею. К людям, которым ты улыбаешься. Ведь им достается все, чем он хотел бы обладать. Но рука Амалы, накрывшая его собственную в ответ на эти слова, стала для него неожиданностью. Амрит напрягся, готовый удерживать ее на месте, ведь Амала захочет сбежать; любой, кто был в его жизни, хотел этого. Амала тоже замерла, будто почувствовав, как затвердела его хватка, и даже не спешила оборачиваться. — Я не твоя вещь, Амрит. — В ее голосе было больше доброго и умиротворенного «угомонись», чем возмущенного и панического. Амрит все равно практически зарычал от того, как жаркая злость полоснула его изнутри на словах «я не твоя». Он был согласен со всем, кроме этого. — Ты моя. — Твоя, но я не вещь. И никогда ей не стану. В иной раз, в хладнокровном человеческом уме он бы понял Амалу и даже согласился бы с ней, хотя многое в их родной культуре указывало на обратное. Однако сейчас он слышал совсем иное, и потому издал задушенный животный звук — будто он был ранен, но последние минуты жизни готовился потратить на это решающее сражение. Притиснул Амалу к себе еще ближе, так, что она едва ли не ощутила себя между молотом и наковальней — сжатой со всех сторон раскаленным железом. — Я не самоубийца, чтобы пытаться посадить Басу на поводок. — Шепот на шее Амалы звучал так сдавленно, будто не ее душат в объятиях, а Амрита. — Я бы никогда не навредил тебе, ты знаешь это. Но это не значит, что я не найду способа повлиять на все остальное вокруг тебя. Я манипулятор. И убийца. Так что я умру за тебя. И убью за тебя. — Я знаю, Дубей. Предупреждение запоздало. Ты уже доказал мне это. А где-то, впрочем, его раскусила и сама Амала задолго до того, как Амрит планировал ей открыться. Оперевшись плечом о покрывало, которое служило им кроватью, Амала оглянулась на своего Истинного. Это было сложно, учитывая, что ее торс был в плену чужих отчаянных объятий, а между ног ощущалась приятная, но все еще непривычная тяжесть узла. Он пульсировал внутри, продлевая не то удовольствие, не то муку — Амрит брал ее совсем не жалея, и еще немного, и даже течка не сможет компенсировать их звериный голод до тел друг друга; и все-таки Амала вздрагивала, как будто какие-то мышцы компульсивно, бессознательно пытались подмахивать навстречу его члену. Рефлекс, приобретенный всего лишь за двое суток. Или за трое? Амалу должно было бы волновать, что мир за стенами их гнезда не останавливался, вопреки их впечатлению, и проблемы снаружи скорее копились, чем решались кем-то другим. Но ее сейчас больше волновало это напряженное выражение лица Амрита, как будто он ждал атаки, и не откуда-то со стороны, а прямо от нее. Ее свирепый, абсолютно отбитый хранитель мира и равновесия Бенгалии, как бы парадоксально это ни звучало; Амала уже не в первый раз думала, что в конечном итоге не могла бы полюбить его никаким иным. Подняв руку, она запустила пальцы ему в волосы и начала массировать кожу. Блаженный рык не заставил себя долго ждать, как и непроизвольный удар бедер по ее заднице. Он все еще пытался взять ее глубже, но, возможно, это было так же непроизвольно, как и ее движения навстречу. Может быть, разве что с оттенком чисто дубеевского самодовольства. Хотя с такими тенденциями устанавливать свою безоговорочную власть, Амала задавалась вопросом, не было ли у Дубея крови Басу, а не наоборот. -Расскажи, как ты убил его. — Кого? — Амрит приподнял голову, лежавшую у нее на плече. — Того нападавшего из леса. Который охотился за мной. — Амала чуть сжала черные, влажные от пота кудри и с упоением смотрела, как потемнел взгляд Амрита, когда он понял, о ком она. — Ты ведь убил его? — Конечно я убил его. Он расплатился часами мучений за каждый отпечаток его ублюдских лап на твоей коже. — Воспоминания подстегнули его, заставили споткнуться и рухнуть — с дорожки самокопания на покатистый путь куда-то в ад, к его любимым демонам. В голосе не было ни капли сомнения, даже если Амала решит осудить его за это; но если она спрашивала, то вряд ли затем, чтобы устроить лекцию о правах человека? Амрит уже готовился ответить, что не следует правилам и законам, если не подписывал их лично. Но Амала улынулась этой новой чарующей улыбкой, о существовании которой Амрит узнал только здесь — в ней было поровну божественной загадки и опасных обещаний. Амрит уже думал, как часто сможет вызвать эту улыбку у них дома. — И за то, что он пытался забрать меня у тебя, влезть в нашу Истинность. За то, что он увидел во мне вещь, а не кого-то, кому ты поклоняешься… — даже вполоборота Амрит увидел, как в узкой радужке кошачьих глаз Амалы сверкнуло что-то рубиновое, так хорошо знакомое по отражению в зеркале. — Или кто поклоняется тебе. В продолжение этих провокационных слов Амала взяла в свою ладонь его руку — железная хватка в ее ладони стала не жестче теста — и поднесла к своему рту. Завороженный Амрит наблюдал, как его указательный палец проходит мимо вспухших, чуть обветренных из-за постоянных поцелуев губ и ложится на ее влажный грешный язык. Он вдруг вспомнил сон — себя, отбрасывающего голову неверного и крестящего свою пару багровыми следами его мучений. — Кровь наших врагов такая сладкая на вкус, — прорычал Амрит свою фразу из того пророческого сна. Вот что показывала ему богиня: ему не стоило волноваться; конечно, его омега примет правильные поступки своего альфы. С пошлым хлопком Амала вынула его палец из своего рта и повела руку вниз, пока он не накрыл ее клитор. Ах, вот чего хотела его махарани. Немного стимуляции, пока он ебет ее узлом, вспоминая свои кровавые приговоры. — Расскажи, — выдохнула Амала, двигая поясницей между его рукой и бедрами. — Рассказать, что я сделал с ним? Утвердительный стон был ему ответом, и толчки Амрита больше не были ленивыми и осторожными. Жестокие воспоминания будоражили — ярость, сладкий вкус мести, извращенное чувство собственничества, когда он восстанавливал справедливость за свою омегу; чувство опьяняющей власти, когда он знал, что имеет право отнять жизнь этого мерзкого ублюдка. Он даже не пытался искать ритм — в их положении это было практически невозможно — он как будто заталкивал в нее свои слова, эту темную одержимость, всегда клубящуюся где-то на задворках его любви, но проявляющуюся, когда он крепко держал ее в руках, не боясь отпустить контроль. — Я закопал его заживо, Амала. Я сначала сломал ему обе руки, которыми он посмел прикоснуться к тебе. Отшиб ему яйца. Потом бросил в яму и велел молиться о прощении Махадэви, пока его рот не забился землей. Впрочем, уверен, она его не простит. И я тоже. Его палец кружил на клиторе Амалы, заставляя ее возбуждаться снова, но ее смазка едва просачивалась за пределы узла. Она, наверное, чувствовала себя такой переполненной — и все равно всегда просила больше. — Но сначала я пошел в деревню. Нашел еще двух альф, на которых был твой запах. Они пытались скрыться, но я сломал каждую дверь, за которой они могли бы быть. И убил тех двоих тоже, отдав их на растерзание бхутам. А тех, кто пытался их покрывать, я клеймил. — В смысле, клеймил? — произнесла Амала, ловя каждое его слово, будто влагу в пустыне. — Моим перстнем. — Амрит мотнул куда-то на пол. — Это печать, ее можно ставить краской, а можно раскалить в огне докрасна. Я пытал их раскаленным железом. Чтобы каждый, увидевший их, знал, что они перешли мне дорогу и не могут быть прощены. Реальность расплывалась перед Амалой кругами, будто потревоженная вода. — Потому что они знали, за кого я мщу. И не помогли ни мне, ни тебе. Стоны Амалы становились громче; пальцы сжались на руке Амрита, ощупывая его вздувшиеся мышцы, работавшие в ритм пальцев, быстро и безжалостно ласкавших ее между ног; она снова сжималась вокруг него, жаркая, мокрая, почти до боли тесная; и они уже слабо различали, какие из этих свирепых, одержимых слов произносились вслух, а какие звучали в их головах, словно одна и та же мистическая химера застелила им взоры. - И я сделаю так с каждым, кто будет угрожать тебе. Я жестокий человек, но я устрою настоящий ад на земле любому, кто замыслит тебе вред. Ты — моя, омега. Тебя будут бояться. Я сожгу весь мир ради тебя. - Значит, ему суждено гореть, махарадж, — прохрипела Амала, прежде чем эйфория обоих накрыла их россыпью звезд, что, кажется, сорвались с неба силой их взаимного притяжения. Сомнения и страхи растворились, как песок уходит в землю. С ними отступил гон; с ними медленно и лениво, как полагается хорошо отлюбленной женщине, отступала течка. Амрит откинулся на спину, глубоко вдыхая мускусный запах их многочисленных соитий, смешивающийся с тлеющими благовониями, пытался сфокусироваться на расплывающихся линиях купольного свода над головой и, повинуясь внезапному порыву, прошевелил губами мантру Кали, даровавшей ему судьбу в лице Амалы и предвидение в своих знаках. Пока тихая, но непривычно трезвая мысль не рухнула куда-то в желудок. Тот сон подсказывал направление, но не предотвращал события. И Амрит вдруг вспомнил остальное: Амалу, бегущую по лестнице и чья-то отрубленная голова на ступеньках; он сам, оставляющий Амалу за дверьми храма и встречающий армию бхутов, которая жаждала его душу. Мантры, которые бормотал Амрит после этого, приносили ему спокойствие. Задремал он с надеждой, что отданной во время ритуала энергии будет достаточно, чтобы Кали не оставила их одних перед лицом непостижимого зла, с которым им предстояло встретиться.