Город обмана

Не то чтобы Амриту не было интересно, как жила Амала до него, но он надеялся, что отделается несколькими рассказами и альбомом черно-белых фотографий. Прошлое в Англии было неотвратимым придатком его омеги, не имеющим большого значения в настоящем, где отныне главенствовали он, Калигхор с Дюжиной, и Индия — именно в таком порядке. Для Амрита мало что существовало вне него — для него не существовало жизни неприкасаемых, других богов и религий, снежных зим и японского чая; в этом смысле английских друзей Амалы для него тоже не существовало, и — почему он должен был стоять в зале аэропорта, встречая их? — было недовольным риторическим вопросом к своей богине. Переполненной людьми Калькутты для Амрита тоже не существовало: толпа была уделом бедности и грязи, а значит вне его брахманской кармы. Ради того, чтобы даже во время службы быть отделенным от страданий грешников, работали поколения Дубеев. В аэропорте Амрит бывал, кажется, раз в жизни, предпочитая встречать гостей дома, как хозяин, а не помогать им с чемоданами искать свое такси на парковке. И, честно говоря, Амрит бы спокойно прожил без этого опыта и дальше. Взгляд не останавливался на рассевшихся прямо на полу, в пестрых тряпках будто в гнездах семьях, бегущих на регистрацию людей, или озирающихся громких туристов. Ничто не интересовало Амрита и все раздражало. Но Амала уговорила его, и прежде, чем он опомнился, он уже ехал с ней в одной машине за город, чтобы встретить ее гостей из Англии. — Смотри, объявили о посадке! — хлопнула в ладоши Амала и бросилась к нужному выходу. За ней — служанка, чуть не споткнувшаяся от неожиданности, и двое охранников из людей Дубея. Амрит отказался ускорять шаг и нагнал их делегацию почти последним, не считая своей вечной тени Шерхана. Да, вот это воодушевление, что не отпускало его невесту целый день, было главной причиной Амрита согласиться поехать с ней. Только хлебные крошки ее смелости и веселого нрава доставались ему со стола, где буйствовал пир напряжения от своей новой роли невесты Дубея и страха перед трансцендентными проявлениями Махадэви и демона Кали; и такой совершенно объяснимый и логичный контраст заставлял черную ревность поднимать свою тяжелую голову из каменных глубин его сердца. Одно наличие этого чувства было очередной разбитой иллюзией относительно Истинности. Амрит был уверен, что в состоявшейся паре не было ревности места, не с его стороны уж точно: не существовало того, ради кого можно было бы пренебречь Амритом Дубеем. Но, конечно, предоставьте Амале Басу разбивать все его убеждения даже о нем самом. Что так радовало ее в этих далеких друзьях, вынужденных спутников одинокой участи в чужой стране, которых пристало бы давно забыть и отпустить, когда у нее есть любовь всей жизни и целый город лежал у ее ног? Амрит лишь смутно понимал, что ответ кроется в самом вопросе и лежит за пределами его собственных взглядов на мир. Оттого решил наблюдать, и, о великая Богиня, наблюдать было за чем. Например за тем, как высокий светлоглазый мужчина подхватил его Амалу и радостно закружил в объятиях. Или как рядом появилась рыжая девушка в мужских армейских штанах и тут же зашептала что-то ей на ухо, прежде чем кинуть на него пристальный взгляд. Бурно воссоединившись прямо в центре зала ожидания, они не спешили возвращаться обратно к Амриту. Возможно, потому что на его лице царило такое выражение, словно кто-то сунул ему под нос миску скисшего риса. Ведь он как чувствовал, что дальше будет только хуже. — Так ты тот павлин, которого ей навязали, — вместо приветствия ухмыльнулся мужчина и протянул руку. — Кил! — рявкнула Амала, отвесив ему удар в плечо, потому что до затылка не дотянулась бы. Английский ублюдок был слишком высокий — даже чуть выше Амрита. Сильный — размах плеч соответствовал военной должности, и это сочетание заставляло грозный могильный холод расползаться от кончиков пальцев Амрита, искушая обрушить кошмарную силу бхутов на того, кто продолжает наследие растерзавших его страну в прошлом. Да еще и, как оказалось, с отвратительным чувством юмора и полным отсутствием манер. Видимо, женская энергия Шакти, способная приютить весь мир, расцветала в Амале не только яростью Кали, но и сострадательной матерью всего — Парвати. Поэтому Амала вечно на глазах у Амрита подбирала каких-то ущербных. То уличная проститутка, то служанка Чауханов, то вот это… — Да, — ответил Дубей, вместо рукопожатия сверкнул на руку презрительным взглядом. — А еще я тот, благодаря кому ты вообще добрался до моей страны. И благодаря кому ты так же быстро улетишь обратно. — Амрит! — От Амалы и ему достался грозный тон и ладонь по плечу. — Кхм. А я Лима, — махнула рукой рыжая европейка, и Амриту оставалось только сдержанно кивнуть. — Пойдемте быстрее! Вам здесь понравится, обещаю, — произнесла Амала, прежде чем развернуться и вцепиться в локоть Амрита. Утащив его на пару шагов вперед — что в общем было не нужно, так как англичане не понимали бенгальского — она прошипела: — Ладно, Кил давно идиот, но ты чего, шуток не понимаешь?! — Любым шуткам есть время и место. — Они мои друзья, а не твои подчиненные… холопы… или за кого ты там считаешь всех остальных. Мои друзья равные мне, значит, равные тебе! Амрит закатил глаза — аргумент был столь абсурдным, что не был достоин даже серьезного ответа. Это была уже, кажется, сто пятьдесят седьмая тема, на которую из-за взаимного упорства Басу и Дубей они не могли найти компромисс. Пятью шагами позади проходил очень похожий разговор. — Ты же обещал вести себя нормально, — вполголоса проговорила Лима. Их речь доносилась до окружившей их свиты отрывистыми звуками, и оставалось надеяться, что английский у охраны был недостаточно хорош для понимания их с Киллианом акцента по этим буквам. — А ты эту надменную рожу видела?! — Не привлекай к себе внимание, пока мы не поймем, что происходит, и не составим план действий. — Даже в строгом тоне Лима не изменила своему спокойствию, и это охладило пыл Киллиана — возможно, до следующего разговора с Дубеем. На самом деле, в отличие от амалиного жениха, Киллиан не ревновал. Для него Амала всегда была скорее младшей сестренкой, и в Лондоне он ничем не отличался от индийской свахи, пытаясь уговорить ее дать шанс кому-то из своих друзей-альф. Разумеется, тем, кто прошел проверки, запугивания, дал клятву обращаться с Амалой как с принцессой и был готов давать отчеты по первому требованию. Но в этом и таилась грань, за которую Киллиан не был готов даже заглядывать. Ведь он знал, кого выбирал, а выбранные знали, кому были обязаны и от кого в случае любой жалобы от Амалы будут ждать возмездия. А вот выбор, что за Амалу сделала природа, не был никому ничем обязан. От вещей, что Киллиану о Дубеях рассказал Эммет, холодок бежал вдоль позвоночника и горячая кровь билась в висках от гнева: преступная сеть, фактически захватившая власть во всем штате, коррупция и «свои» люди в каждом государственном кабинете, крупный бизнес так или иначе аффилирован с ними, отчего крупнейшие предприятия формируют финансовую олигархию сторонников, друзей и дальних родственников Дубеев, и даже полиция работает на них как личная охрана. И Амала в центре этого гадюшника живет в доме жениха еще до свадьбы, светит синяками и бросается на людей, как озлобленный раненый зверь. Однако Лима, разделявшая неприязнь Амалы к Эммету, не спешила верить его словам. Она помнила, какую Амалу обнимала накануне дня ее отбытия — нервную, отчаявшуюся, бледную; Амала так замкнулась в себе, что вместо обычного взрыва характера только пассивную агрессию срывала на каждой молекуле мира. Здесь ее встретила Амала совсем другая — не прежняя, но новая. С бархатным румяным загаром на естественной смуглости, без спешащей дерганности, такая же громкая и улыбчивая, но теперь часто оглядывающаяся на жениха с самыми разными выражениями — то с лукавым блеском, то с искрой раздражения, то с теплом и таким безошибочным влечением, что подсвечивало все ее лицо какой-то мечтательностью. Лима считывала такие вещи, даже если они длились меньше секунды. Если бы Эммет был прав, то это Амала была бы скованной под прицелом взгляда Амрита, но пока что было наоборот. Амриту было некомфортно с ними, и он предоставил Амале заполнять собою все пространство, направлять движение, позволял схватить его за руку и задавать темп их шага. Киллиан был всего лишь альфой. Когда феромоны били в нос, и он, и Амрит становились заложниками своей природы и конкурировали просто потому что привыкли захватывать лидерство. Амрит — в своей калькуттской вотчине, Киллиан — в своей военной иерархии. Но Лима, к счастью, была бетой — самым далеким от инстинктов видом, и сейчас как никогда благодарила судьбу за это. Впрочем, даже если Эммет приукрасил грехи Амрита в отношении Амалы — возможно, по той же чисто биологической причине, по которой Киллиан пытался прожечь дыру в его спине — то к его словам о положении сил в Бенгалии стоило присмотреться. Потому что руки Амрита украшали драгоценные перстни, и в ушах Амалы качались настоящие изумруды в золотой оправе; их чемоданы взяли слуги, у охраны было оружие, а у выхода из аэропорта ждало не такси, а настоящий кортеж из двух машин и микроавтобуса для гостей. Причем внутри него были не ряды сидений, а диванчик и блестящий салон, в котором ничего не скрипело, даже когда водитель помчался по забитым улицам Калькутты. Амала радостно сообщила, что поселят их не в гостинице, а прямо дома у Дубеев — там, где уже жила и она сама. Лима мысленно подписала Амриту плюсик: она точно знала, что настоящие манипуляторы стараются отделить свою жертву от друзей, а не селят их под одной крышей. Но Киллиан и тут остался недоволен: — Зачем это? — Конечно, чтобы следить за вами, — съязвил Амрит. Амала глубоко вздохнула, призывая на помощь все свое терпение, и Киллиан тут же повернулся к ней: — Заметь, не я это сказал. — Я вам обоим языки подкорочу. — А как же я принесу тебе свадебные клятвы, невестушка? — ухмыльнулся Амрит, перейдя на бенгальский. — И так поверят, еще и спасибо скажут. А потом оказалось, что дом Дубеев немногим уступал гостинице, и весы наблюдений Лимы снова тревожно сравнялись. Они с Киллианом едва ли не разинули рты, глядя на эклектичный двухэтажный особняк с внутренним двориком; интерьеры его сочились роскошью и стариной. Да, Амала выходила замуж за настоящего раджу из сказки, а сказки, к сожалению, часто куда кошмарнее бытовых триллеров. — Киллиан думает, что Амрит невыносимый, — фыркнула Амала на ухо Лиме, пока Амрит вышагивал впереди и не слышал ее. — Но это он еще не встретил его отца.

***

Действительно, даже кислинка в презрительной ухмылке Амрита была сладким мандарином по сравнению с едкой гримасой на лице Девдаса. Глава дома Дубей стоял на пороге, приветствуя гостей, и мысленно умолял Махадэви дать ему сил спокойно пережить чертову свадьбу и отправить англичан обратно за океан. Он хотел отдать гостевые комнаты дальнему родственнику, депутату из Дели, но Амрит распорядился иначе. И если бы Рэйтан Вайш не стоял истуканом за его плечом, безмолвно поддерживая абсурдные решения наследника рода, то в доме бы разразилась очередная ссора. Когда-то Девдас считал себя победителем, раз смог вынудить Индиру исчезнуть из общественной и политической жизни Бенгалии. Матриарх Басу, что почти выровняла покачнувшиеся два поколения назад весы и почти забрала свою половину руководства Калигхором, вместо этого ушла в подполье ради внучки, которую нужно было оберегать в Клифаграми от ее собственной судьбы, а потом — ради всего остального рода Басу, которому требовался новый дом после пожара. Казалось, сама судьба была на стороне Девдаса, поддерживала его под руки, подставляла под них подлокотники трона. Но, пожалуй, он слишком привык к тому, что попутный ветер бьет в парус, и можно отпустить руль. Теперь ветер — такой же прохладный, как острый взгляд Рита-Шивы и аура наполненной загробными духами Тамас-Виталы вокруг него — дул в сторону его одаренного, но своевольного сына. Управление окончательно вышло из-под контроля Девдаса, когда Амрит и Амала вернулись из храма после обряда майтхуны и обмена парными метками. Поначалу ничего не предвещало слома в привычном быту. Тем же вечером Девдас сдержанно поздравлял пару и приветствовал Амалу в качестве не гостьи, но хозяйки дома. Потом ужин был съеден, чай допит, за окном заскрипели сверчки, провозглашая время, когда формальности опускаются до следующего утра. Девдас расправил плечи, готовясь приступать к вечерним делам, и обратился к Амале: — Дочка, теперь мне нужно переговорить с Амритом о делах. Ты можешь наконец-то отдохнуть. Но она не опустила голову в благодарности и покорности, вообще не шевельнулась, не считая вздернутой брови, сделавшей ее ужасно похожей на Индиру; зато Амрит опустил руку ей на ладонь и произнёс так твёрдо, чтобы любые возражения были тут же прибавлены намертво: — Амала теперь часть всех наших дел, отец. Девдас обернулся к Рита-Шиве, вечному гостю семейных посиделок, и тот посмотрел в ответ — невозмутимо и как будто даже недоуменно, словно для пути событий не было почвы крепче, чем слова Амрита. — Что ж, — процедил тогда Дубей-старший. — Полагаю, так даже к лучшему. Вопрос касается семьи Басу. Пока вы… отсутствовали… на дом Индиры был совершен налет. — Что?! — Фарфор издал нежный звон, когда Амала совсем не нежно отставила его на столик. Хватка Амрита на ее руке усилилась: романтический жест превратился в попытку удержать ее на месте. — Она в порядке?! — Да, не волнуйся. Никто не пострадал. Индира в тот день задержалась по делам и заночевала в доме своего помощника. Что было полностью объяснимо — Амала помнила, как она планировала телефонные переговоры с США в другом часовом поясе, и видимо звонок, в котором участвовали несколько человек, состоялся в доме одного из ее партнеров по бизнесу. — Естественно, обнаружив взлом на следующее утро, она сразу вызвала полицию. Это было похоже на ограбление. На дежуривших слуг напали сзади, не убили, они отделались ушибами. А вот весь дом был перевернут вверх дном, но пропало только несколько побрякушек с камнями, которые Индира хранила на видном месте. Разумеется, расследование я взял под свой надзор. Однако шок на лицах его детей слишком быстро сменился задумчивостью, словно в этом налете была известная им одним закономерность. Амрит и Рэйтан переглянулись, и Девдасу было этого достаточно, чтобы понять — некоторые беседы в этом доме теперь будут вестись без него. Зато, кажется, с Амалой — потому что ей, надувавшейся от злости и бессилия тоже хватило одного взгляда, не вопрошающего, но подтверждающего и ее собственные опасения, чтобы вдруг успокоиться и сесть место, а не требовать мгновенные ответы. Амала знала, что ответы будут, когда Девдас выйдет из комнаты. И эта мысль взбесила патриарха Дубеев ещё больше. — Где моя бабушка сейчас? — спросила Амала. — Пока живет в резиденции Шарма. Ее дом — место преступления, с ним работают следователи, так что ничего не поделаешь. — Я думаю, в твоих силах ускорить процесс, отец, — заметил Амрит. — Не хотелось бы, чтобы глава такого влиятельного дома и наша союзница долго оставалась без места жительства. Девдас раздраженно стянул губы в тонкую линию. Зрение не подводило его, в комнате ничего не изменилось — но на невидимом уровне настроение, лишь слегка задетое мрачными новостями, скрылось за пеленой недосказанности. Они все что-то знали, даже Амала, которую Девдас все еще подозревал в сотрудничестве с английской пиявкой Роузом и его бестолковой командой. Могли ли быть убийства, совершаемые (как все еще считал Девдас) с целью подставить Дубеев, быть связаны с ограблением дома Басу? И что на самом деле искали в доме ведьмы, что долгое время даже не хотела вовлекаться в дела Дюжины? Полиция не давала ему ответов, и теперь Девдас убедился, что принести их ему может только Амрит. И то, только если пожелает. Девдас не хотел думать, что для них, Дубеев, власть была зависимостью сродни алкоголя. Где львицы Басу могли уступить главенство сильной дочери ради обновления порядка, на горло эгоизму наступив ради блага общества, там Дубеи держались за власть так, как держатся за веревку над пропастью, не жалея о порванных из-за них нитей. А еще Девдас не хотел думать о том, что стареет — но он засыпал раньше и спал беспокойней, его желудок работал медленнее и хуже, все реже девушки смущались от его взгляда, а в отражении зеркала щеки опускались ниже, скрывая некогда острую линию челюсти. Он говорил своим соратникам, что мечтает о достойной старости среди таких же почтенных мужей, чтобы видеть, как юное поколение множит плоды его трудов и оказывает ему уважение. Но на самом деле Девдасу нужно было не уважение, а контроль. И он уже видел, как Амрит пьянеет от той же отравы, что однажды их род посеял в Дюжине, и как теснее отцу и сыну становится на пьедестале власти в Калькутте. Абсолютная монархия была лишь очередной иллюзией города обмана — иллюзией силы и безнаказанности, подначивающей быть смелее и безрассуднее, чтобы потом карма ударила тебя твоим же хвостом. Особенно, если карму раздавал сам аватар Махадэвы. Это он открывал Амриту дороги, ведомые только им двоим; дороги, которые шли вразрез с замыслами Девдаса. Они закрывались в библиотеке, обсуждая знаки, приходящие Амриту во сне или во время службы их богине; Девдас видел, как среди книг и трактатов на полке выстраивается новый порядок, будто их переставляют по мере использования. А теперь эта прихоть, поддерживаемая Рэйтаном: пустить каких-то случайных англичан в их дом, порог которого всегда переступали только достойные. Девдас, как и все, благоговел перед Рита-Шивой Бхутешвара — фигурой, что осталась неизменной статуей прекрасного белолицего молодого человека, пока сам Девдас превращался из ребенка в юношу, из юноши в мужчину, из мужчины в старика. И с этой разницей, когда на его десятки морщин ни одна не пересекла уголки миндалевидных темных глаз божества, Девдас отчетливо понимал, на что порой тихо сетовал Вимал: богам нет дела до краткого мига человека. Что для смертных сломанная жизнь, то для богов заноза в ладони. От крамольных мыслей становилось страшно, Девдас заглушал их мантрами, замаливал в Калигхате, откупался пожертвованиями и наказывал себя аскезой. А потом Рита-Шива вновь стирал все усилия Девдаса одним распоряжением, никчемность его амбиций оставалась лежать между ними сброшенным со стола черновиком, и Девдас снова проглатывал еретические мысли. Откуда их было столько? Он действительно завидовал энергичности и прозорливости сына, вместо того, чтобы гордиться им? Пренебрегал молодой невесткой, вместо предвкушения появления внуков и радости появления женской руки в их давно осиротевшем доме? Что ж, все решит момент свадьбы, как предсказывали джйотишы. Ведь именно ради него был явлен Рита-Шива столетие назад, ради него у Амрита была Истинная. Светский порядок вернется в Калькутту, когда они перейдут Рубикон, и процветание вернется в Дюжину. А пока он приветствовал чертовых англичан и наблюдал, как они спотыкаются о порог, где пристало снять уличную обувь.

***

Даже обед в доме Дубеев — и тот был насколько возможно европейским по распоряжению Амалы, новой хозяйки. Впрочем, «распоряжения» ей пока давались плохо и больше напоминали просьбы. Властность Басу притаилась в уголках характера, запуганная бедностью и лишениями, в которых они жили в прошлом, и только осторожно трогала львиной лапой землю, убеждаясь в отсутствии ловушек. Нелегко было остаться с друзьями наедине, вовремя отогнать любопытствующих слуг или спрятаться от тяжелого взгляда Девдаса. Оттого решение прогуляться по Калькутте было принято почти сразу и единогласно — как в прежние времена, когда троица друзей была практически неразлучна. Только когда у выхода их встретил Шехар с двумя слугами и Рэйтан Вайш, Амала окончательно поняла — как прежде никогда не будет. Здесь она была Басу, представительницей древнего и богатого рода, управлявшего Бенгалией, не потому что Амрит был ее женихом. А наоборот — помолвка с ним была естественным продолжением этих фактов. Словно альтернативная линия жизни, прерванная с отъездом Амалы, продолжилась как ни в чем не бывало, а она — не самозванка, не попаданец, не ошибка в метрической книге, а путник, сбившийся с пути и теперь вынужденный догонять остальных попутчиков. Так что львицу из сердца вскоре придется вытаскивать за шкирку, как кота из-под дивана. — Добрый вечер, — с мягкой улыбкой обратился к гостям Рита-Шива. — Меня зовут Рэйтан Вайш. По просьбе господина Дубея я буду вашим переводчиком и проводником по Калькутте. Вы можете задавать мне любые вопросы про наш город и нашу культуру. На лице Киллиана отразился скептицизм — Амала почти прочитала слова «Слежка! Опасность!», которые могли бы быть написаны поперек хмурых линий на его лбу. А вот Лима, как всегда, завоевывала людей безупречной вежливостью: — Я боюсь, наши вопросы будут очень глупыми. — Тем полезнее будет получить на них ответ. — Рэйтан склонил подбородок к груди, почти пронизывая Лиму взглядом темных глаз, но его следующий вопрос явно предназначался не ей. — А что, госпожа Басу не рассказывала вам о своей родине? О своей вере? — Мы не думали, что она вернется, так что были довольно плохими слушателями. Амала мысленно попросила Махадэви и Махадэву заботиться о своей мудрейшей и преданной подруге, как если бы она была частью Дюжины. Рэйтан, возможно, услышав эту молитву, издал тихий, но звонкий смешок. Безусловно, его божественная сущность была достаточно многогранной, чтобы не только подавлять Амалу благоговением перед ее величием, но и практически растворяться в воздухе, уходить от ее внимания и позволять друзьям наслаждаться обществом друг друга. Он и сам видел, как этого общения не хватало Амале, окруженной с момента прибытия в Калькутту только учителями, слугами или врагами — или Амритом, объединяющим все три ипостаси. Его присутствие было одновременно слишком давящим и сложным, и одновременно недостаточным, чтобы дать Амале необходимое ощущение безопасности в стенах родного дома. Но вовсе не по этой причине они с Амритом настаивали на размещении английских гостей поближе к Амале, поближе к Амриту и самому Рэйтану. Но еще и потому, что информаторы передали телеграмму, в которой упоминалось, что у Эммета Роуза, копавшего под Дубеев, и Киллиана Лайтвуда, гостя Амалы — один начальник. И этот начальник находился под непосредственным влиянием Вимала Дубея — вместилища демона Кали-пуруша. И Амала, конечно, еще при первой встрече с Роузом у трупа Хейза знала по крайней мере о первой части этого сообщения. — Вот уж мисс «обещай ничего не утаивать», — процедил Амрит, спародировав ее писклявым тоном. — Припомню еще тебе, невестушка. Это заставило Рэйтана предложить себя в проводники. Он бы предпочел оказаться рядом с англичанами, а не со взрывоопасной парочкой, когда они начнут выяснять отношения. Или мириться: все знали, чем заканчиваются бурные ссоры Истинных. И вопреки опасениям Киллиана, которые действительно отражались у него на лице на универсальном языке человеческих эмоций — Рэйтан не собирался унижаться до подслушивания и собачьей слежки. Его наблюдения были иного рода. Аватар Шивы, чье имя означало «Закон», чьим атрибутом было «Владыка духов», спускался с пьедестала истины, и его тонкие энергии прошивали Майя насквозь, нанизывали материю иллюзорного мира на них, и делились всем, что в них было запаяно запертыми в Сансаре существами. Этого было достаточно, чтобы не позволить подобраться к Амале и ее друзьям ни демоническим силам с явными намерениями, ни источающим ненависть людям. Ведь гость — особая категория вне бытовых каст. Гость находится в почете, потому что он чужак; вы делитесь лучшим, зная, что он вскоре уйдет. Он как праздник, что продолжается лишь отведенное ему короткое время. Но если Девдас делал акцент именно на временности события, с нетерпением ожидая, когда гости Амалы упакуют вещи и улетят обратно, то Рэйтан со всей свойственной ему индифферентностью ценил возможность показать чужакам все лучшее, что было в культуре, которой он покровительствовал. Ее красоты и богатств хватит на каждую светлую северную голову. Поэтому когда Амала предложила первым делом облачить Киллиана и Лиму в шервани и сари — Рэйтан согласно склонил голову, радуясь ее идее. Он назвал водителю адрес того же магазинчика, где и сама Амала выбирала себе первое сари после возвращения в Бенгалию. Тогда она, еще путаясь в нежной серебристой ткани, шла с Рэйтаном под руку по шумному проспекту торговых рядов, никем еще не узнанная, и со страхом говорила о своем неясном и скорее всего несчастливом будущем. Ныне ее по-прежнему мало кто узнавал в лицо, но молва о невесте Дубеев из рода Басу уже разнеслась по городу, и даже самый тугой ум сложит очевидное, когда она появится перед ним. Хозяин магазинчика в прошлый раз радушно улыбался в пышные усы, говорил как с дочкой и так и не спросил ее имени; в этот раз он поклонился так низко, что Амала испугалась за сохранность его тюрбана на голове. — Прошу, прошу… Вам сейчас же подадут чай, милостивая госпожа. Вы с гостями, какая честь! Изволите проверить свадебный наряд? Приданое? Я немедленно пошлю в мастерскую… — Нет, я хотела познакомить своих друзей из Британии с настоящими индийскими нарядами, и решила, что только вы сможете произвести нужное впечатление, — улыбнулась Амала, и хозяин, несмотря на почтенный возраст, густо покраснел от такой похвалы в адрес дела всей своей жизни. — Конечно! Может быть, гости желают экскурсию? I can tell your dear guests a history tour about my clothes, — добавил он, демонстрируя свой хоть и несколько ломанный, но вполне внятный английский. — Да, пожалуйста! — воскликнула Лима, завороженная пестротой тканей и разнообразием вышивки, и даже Киллиан закивал, признавая красоту и мастерство, достойное музея. Дорогая лавка здесь была старше, чем большинство французских модных домов, но ее пространство совсем не напоминало просторный изысканный бутик, где скудность ассортимента в зеркальных просторах отражала эксклюзивность. Магазинчик скорее напоминал шкатулку, где от готовых и сравнительно недорогих вариантов постепенно вглубь усложнялись виды тканей и орнаменты и укорачивались аккуратные стежки. Шум базара с его криками, сигнальными клаксонами мопедов и грохотом рикш оставался за стенами; гостей окутали древесные запахи кедра, который отгонял вредителей, и сандала от благовоний. Пылинки кружились в теплом свете ламп, когда хозяин разворачивал очередной рулон и рассказывал — без словесного изящества, и тем впечатляющей — об особенностях индийской парчи, и гости разве что не носом тыкались, рассматривая тончайшее искусство переплетения нитей, или с трепетом водили руками по мягкому невесомому кашемиру. Около зеркальных шкафчиков с драгоценными застежками зазвенели бусины — прислужник покинул одну из комнат для уважаемых клиентов. В мелькнувшем проеме Амала увидела знакомое лицо одной из девушек из компании Лалит, с которой они делили шатер на ее День рождения. Амала шагнула к ним, считая хорошим тоном поздороваться, но замерла, услышав отрывок беседы. — Но ведь Басу красива, так что наиграется он нескоро… — А кто у нас не красивый? — фыркнул голос ей в ответ. — Но жена из нее будет просто дьявол. Сам побежит спокойную гавань искать. — Интересно, Амрит темпераментом пошел в отца? — сально протянул третий женский голос, и ответом ей было смущенное хихиканье. — Да и помоложе есть. И женственнее, — упрямо продолжал перечислять кто-то. — Заявилась в джинсах сюда, как одна из этих западных дешевок. — Но они Истинные. — И что? Похоть — тоже инстинкт, и мужчины не могут ему сопротивляться. Он может любить и развлекаться на стороне. Он брахман, Дубей, а она кто — кшатрийка из потерявшего власть рода? — знающим тоном прозвучал ответ. «Выученная беспомощность, недостойная дочерей Кали», — пронеслась в голове Амалы последняя разумная мысль, прежде чем ревность окончательно взяла бразды правления в свои руки. — Кажется, кто-то слишком тоскует по той ночи на позапрошлый Холи, — перебила ее одна из собеседниц, и раздался синхронный злой смех трех или четырех голосов. — Скоро услышим, как храм вновь закроют на ритуал, — подытожила одна из собеседниц. Стыд, злость, обида с такой силой захлестнули Амалу, что уши словно накрыли чужие ладони, и она слышала лишь шум собственного сердца и глубокого неспокойного дыхания. Кем они себя возомнили? Кто они вообще такие? Откуда возникли в счастливом закрытом мире, который они выстроили с Амритом друг для друга, зачем заглядывали в их окна, словно в террариум зоопарка? Нет, скорее как будто грязными языками в мерзком жесте коснулись святыни, и Амала разрывалась от желания вымыть алтарь своей любви или отрезать эти языки, разведя еще больший бардак. Что они, в конце концов, знали? Эти жестокие в своей наивности барышни, цвет местного общества, знали браки по расчету, где не было места ни чувствам, ни верности. Они знали историю Басу так, как им скормил ее гребанный Девдас. Они знали свою змеиную подлость — единственное оружие в руках тех, кто был лишен царственного положения женщины в изначальных принципах Калигхора и не умел его вернуть. Они знали касты, навязанные ведами обществу тантриков, и судили людей по ним. Они обвешивались украшениями на родительские деньги, как священные коровы, вели такую же бессмысленную жизнь и осуждали свободу Басу и их борьбу. Со злостью Амала подумала — они бы не выжили и дня в чужой, холодной Англии, где ей пришлось похоронить отца, воспитывать брата, работать почти наравне с матерью и не знать, насколько стабильно распланированное тобой будущее. Амала могла бы ворваться в роскошное убежище трусливых сплетниц, раздать отплеух бесстыжим щекам, плеснуть чаем в их перекошенные от испуга лица. Басу знала, что здесь ассам не подают горячим — она бы не оставила следов, но жар ее гнева запомнился бы навсегда. Им не хватило бы сил даже разжать ее пальцы, когда она схватилась бы за эти девичьи косы, чтобы намотать их на кулак и дернуть, поставив на колени. Они бы могли только пищать, заливаясь слезами и захлебываясь извинениями, а потом собирали бы с пола все свои сережки и шпильки, потому что Амала бы здорово их потрепала. И ей бы даже ничего за это не было — потому что она «кшатрийка», внучка расчетливой и опасной Индиры, и невеста «брахмана», мстительного и гордого Амрита. Потому что она — Басу, а они — кто?.. Амрит, напомнила себе Амала, сжимая кулаки. Да, он спал с одной из этих куриц; но что это значило? Разве эта бывшая знала его, раз так пренебрежительно говорила о его выборе? Что она видела, размер его члена? Слышала глухой, скупой вздох, когда он кончал — разумеется, не в нее? Нет, имя возлюбленного, а тем более представление его в чужих объятиях вообще не успокаивало Амалу. Запах ее феромонов стал, должно быть, весьма различимым в воздухе, потому что по ту сторону занавеси стало подозрительно тихо, и, кажется, кто-то начал звать ее по имени из глубины магазина. Да, Амала была ревнива, не менее ревнива чем и сам Амрит; но как она говорила мрачнеющему от темных мыслей возлюбленному, что его злость беспочвенна, так и ее собственную следовало выкорчевать сразу. Что, в конце концов, они знали? Вряд ли Амрит называл их ласковыми, раздражающими своей приторностью прозвищами. Уж тем более не звал ни одну из них махарани — титулом, достойным только хозяйки дома. Не смотрел, сидя на кровати, снизу вверх, завороженно и пронизывающе, до сладкой тяжести в груди — как на нее буквально прошлой ночью, пока Амала нарочно медленно стягивала с его плеч жесткий шервани, переливающийся золотыми нитями в свете благоухающих лампадок. Только с ней Амрит дрожал, стоило ей положить руку на его смуглую грудь, раскрывал губы, чтобы благоговейно прошептать: — Не могу поверить, что ты наконец-то здесь. Здесь — в его собственной спальне, где он и так провел часы в мечтах о ней, где теперь они проведут вместе остаток жизни; и где точно не было и не будет иных женщин кроме нее. Вряд ли Амрит с таким же трепетом орошал чью-то кожу стихами, как делал это с ней. Уложив Амалу на живот, бормотал одержимо — но не комплименты, а древнюю поэзию, по строке на каждый поцелованный позвонок. — Шествует, стан величаво склоняя, Лебедью лебедь, играя мирами; Вторит зато сладкогласная лебедь Звону браслетов ее драгоценных… Вряд ли иная душа, кроме Амалы, могла представить, что любовной лирики Амрит знал наизусть не меньше, чем ритуальных мантр; что санскрит был для него не только языком богослужений, но и языком поэтического восхищения, которое иначе он не смог бы выразить. Впрочем, индийские стихи — не то что европейская стыдливая блажь, и горячий шепот бесстыдно нашептывал красивые, откровенные, полные желания слова, которым было более тысячи лет. Когда Амрит властно, но бережно согнул ее ногу в колене и отодвинул вверх по простыне, раскрывая ее, когда прильнул всем телом и медленно заполнял ее сзади, мучая их обоих этой нежной медлительностью, он не переставал шептать сорванно, сбиваясь с ритма поэзии, но не теряя ни одного слова: — Неутомимо качается, Глубже в бутон окунуться стараясь, В сладких объятьях жасмина Пчела, на крыло опираясь… Нет, все это было только ее. Амала Басу — звучит гордо, Амала Дубей — звучит даже устрашающе, и если раньше это устрашало ее — теперь пусть устрашает любого, кто попытается оспорить ее место. Так что она решительно откинула занавесь со своего пути, заходя в логово сплетниц, как лиса забегает в курятник. — Услышала знакомые голоса и не могла пройти мимо, — преувеличенно радостно произнесла Амала; впрочем, надрывные нотки ярости, кажется, придали этой радости жуткий оттенок. — Намастэ! В ответ ей раздались нестройные приветствия. Амала обвела девушек одним медленным взглядом. Конечно, красивые, хотя бледность страха несколько портила их большеглазые лица с плавными чертами. Знать бы, какая удостоилась близости с Амритом — та, что прикрывает половину лица сари? Или та, что нервно прячет руки в складках юбки? Не важно, не важно. Все равны теперь; все одинаково далеки от них. — Красивые ткани. Готовитесь к важному событию? — продолжила знакомство Амала, указав на разложенные по столу между ними заготовки сари. — К вашей свадьбе, милостивая госпожа. — Да, я слышала, что вы как раз меня вспоминали. То, как девушки невольно сжались глубже в кресла, ожидая дальнейшей расправы, заставило ее улыбнуться. Однако, осознала Амала, их беспомощность вовсе не была таким уж источником развлечения. Пережив насмешки и изоляцию в старшей школе, Амала не хотела уподобляться обидчикам слабых и давать сплетницам новые поводы ее ненавидеть или догадываться о ее слабых местах. Пусть первый раз будет предупреждением. Пусть у них будет история только о собственном пережитом стыде. — Не хотите мне ничего сказать? — Амала выдержала паузу, глядя на переглядки украдкой, и сжалилась. — Поздравить с приближающимся праздником, например? — Конечно! Поздравляем! Долгих счастливых лет вашему браку! — Спасибо. Именно так и будет. Мы очень счастливы. — «И у меня нет соперниц», хотела добавить Амала, но прикусила язык. Очевидное вслух не произносят, иначе можно было подумать, что осталось место для обсуждений. — И раз уж вы подбираете сари, чтобы разделить со мной праздник, позвольте вам их преподнести в подарок. Я хочу, чтобы каждый насладился этим счастливым мгновением со мной. Пока девушки сидели, осознавая резкий контраст между ожиданиями и реальностью, Амала обернулась, чтобы позвать хозяина. Осужденные столь странным наказанием даже не успели начать возражать — их чеки были уже записаны на имя Дубей и приготовились отправиться в оплату следующим платежом вместе со всем, что выберет Амала дальше. Девушки, слипшись в одну испуганную толпу, спешно покинули свою комнату и теперь неловко отдалялись к выходу, разрываясь между желанием исчезнуть как можно быстрее или на всякий случай принести еще благодарностей. — А теперь давайте оденем моих друзей, — всплеснула Амала руками. Голова кружилась от сумасбродного поступка и легкой победы: сари были дорогим удовольствием, но это абсолютно стоило абсолютного недоумения на лицах сплетниц. О да, ничто не могло испортить Амале праздник — и она приглашала этих кумушек предстать во всем блеске нарядов, купленных объектом их никчемных насмешек, потому что даже все вместе они не смогут затмить ее. — И я хочу для Лимы и Киллиана что-то роскошное. Как для лучших друзей невесты моего статуса! Пусть знают: теперь еще и англичане смогут поспорить по одеяниям с лучшими их Дюжины. Рэйтан за спиной Амалы не смог сдержать улыбки. Как он и предсказывал в тот раз, во время их первой прогулки сюда же — однажды ее энергия Шакти сможет поставить на колени весь мир.

***

Амала отказывалась рассказывать друзьям суть той беседы, проходившей целиком на бенгальском. Ограничилась только: «обычные крыски, сующие нос не в свое дело; некоторые вещи не меняются от перемены места жительства». Вот только Киллиан и Лима могли с легкостью сказать — поменялось почти всё. Потому что раньше, сталкиваясь со сплетнями, Амала могла только ругаться и нарываться, а теперь даже самые надменные стервы трепетали от одного ее появления, не смея поднять глаз. Хозяин стал еще услужливее, осознав, что Амала оказалась втянута в конфликт в его магазине. Шервани подходящего для Киллиана размера не оказалось, но его пообещали сшить в течение суток, а легкое на вид сари для Лимы прижимало ее к земле весом драгоценной вышивки. В конце концов, в суммах на чеках, что Амала подписала не глядя, было слишком много нулей. Или они не привыкли к курсу рупий? После покупок они зашли в вечернее кафе, и друзья видели, как один из их проводников — мрачный, молчаливый и вооруженный — шепнул что-то официанту. После этого их усадили с поклонами, расположив проводников за другим столиком, а первые закуски появились на столе через считанные минуты как комплимент от заведения. — Это все из-за твоего жениха? — уточнила Лима. Справедливости ради — Амала тоже не ожидала того, что подобострастие случайных людей вырастет в арифметической прогрессии, ведь, казалось, совсем недавно она гуляла по Калькутте почти инкогнито, пользуясь тем, что мало кто знает ее или Рэйтана в лицо. Началось ли это после того, как Амрит переполошил Дюжину, поднимая знатных мужчин на месть целой деревне за нападение на нее? Или после того, как он поставил на ней метку, окончательно закрепляя в правах своей избранницы? А может быть, все вместе — и запах пары от шрама на ее шее, и небольшая свита на машине с дубейскими номерами, и то, что она при этом все еще оставалась Басу. Поэтому Амала лишь в замешательстве пожала плечами. Адреналин после вспышки ревности и гнева отступал. Как Амрит и предсказывал, ей было комфортно в своей злости, но запоздатый стыд нашел себе уютный грешок — Амала была уверена, что не станет злоупотреблять властью так, как Амрит. Она словно кичилась тем, чего у нее нет, прикрывалась именем супруга, не заработав собственного. Теперь все вокруг приносили ей бонусы, которые она не заслужила, и почва уходила у нее из-под ног. — Моя семья тоже со связями. Дядя — мэр, у бабушки огромный бизнес. Но Дубеи… — Амала осеклась, не зная, как описать их магическое — в прямом смысле слова — влияние на всю Калькутту и, возможно, даже всю Бенгалию. — Кажется, будто их боятся, — подсказал Киллиан. Вдали от природного конкурента альфа в нем успокоился, и он весь день просто тихо и внимательно изучал другую жизнь, даже сейчас больше не взрываясь от иррациональных эмоций. Такого друга Амала и полюбила — сострадательного, мягкого, сердечного человека за фасадом жесткого военного. — Боятся, — согласилась Амала. — Но не потому, о чем вы подумали. И Дубеи, и Басу — из очень древних знатных семей. Они напрямую влияли на историю Бенгалии почти тысячу лет. Раньше почти все принадлежало им — храмы, земля, даже люди. Колонизаторы пытались разрушить этот порядок, но в итоге сумели лишь сойтись на компромиссе. Так что эта власть приобрела более современные формы — политические и экономические, но продолжает вести свой древний порядок, при котором Дубеи — неофициальные махараджи Бенгалии. Это не цивилизованная европейская система, но… — Амала со вздохом подперла щеку ладонью. — Сейчас она эффективней всего держит штат хоть в каком-то порядке. Во времена, когда в Дюжине правили две семьи вместе, Бенгалия была одной из самых процветающих областей. Нынешней коррумпированной полиции было не справиться с такими ублюдками, вроде сутенеров Прийи, которых Амрит вырезал своими руками. А с ролью совести, что не даст жениху — то есть мужу — злоупотреблять властью, Амала точно справится. — Но мы слышали много неприятных вещей, — обеспокоенно признался Киллиан. — От твоей мамы, от моего начальства. Роуз ведь тоже здесь, и он говорит о мафии, убийствах… а недавно и вовсе перестал выходить на связь. Амала закатила глаза. — Этот придурок навел суеты больше, чем принёс пользу. Я с ним встретилась как-то, ага. Он сразу начал с обычных сексистских оскорблений, потом обосрал всю страну, от погоды до стрижки усов в полиции, умудрился даже вломиться в дом Амрита и попытался с ним подраться. Это, конечно, было преувеличением, и пинка ему в итоге дала Амала, но какая разница? Она думала, что все давно уяснили не связываться с Роузом. — В последнем сообщении он говорил, что ты была в синяках. — И первое, что он мне сказал, увидев их: «неужели ты все-таки довела своего жениха», — фыркнула Амала, примерно вспоминая суть того разговора. Впрочем, перевести тему на любимое обсуждение возмутительного поведения Роуза не удалось — Киллиан поджал губы, а глаза Лимы сделались еще печальнее. Черт, и как им объяснить всю историю — начиная с того, как Амала оказалась в лесу, попутно рассказав о чудовищной системе эксплуатации женщин, бывшей нормой для Индии, и заканчивая тем, что ее совершенно невиновый ни в чем плохом жених Амрит собственноручно расправился с виноватыми? Амала никогда не врала друзьям даже ради «их блага» — считала это отмазкой для слабаков и трусов. Ни она, ни ее друзья такими не были. Но теперь были вещи, которые ей, наоборот, стоило оберегать от них, и это касалось трансцендентных сил, необходимости культа Кали и приближающейся битвы с Кали-пурушем. Принципы усложнялись, но выбор оказался для Амалы на удивление прост. — Это пиздец история, — наконец, выдохнула она, контролируя каждое свое слово. — Меня пытались похитить. — Что?! — в один голос воскликнули Кил с Лимой. — Да. Трое нападавших, прямо на улице, когда я поздно возвращалась домой. Расследование еще идет, скорее всего был чей-то заказ, я не знаю. Но со мной была служанка… и… простите, я не хочу пересказывать подробности, в общем, она чудом спряталась и сразу позвала на помощь. Меня едва успели вывезти за город, когда машину уже остановили. После этого я переехала к Амриту, а эти, — она легко кивнула в сторону проводников, — таскаются за мной. — Какой кошмар. — Лима схватила Амалу за руки, и та опустила взгляд — совесть за ложь впивалась в нее изнутри острыми иглами. — Но кому нужно было твое похищение? Что у вас за враги такие?! — Это тяжело объяснить. В основном, конечно, война за деньги и влияние. Ты думаешь, в Англии иначе? На уровне директоров и министров, я уверена, происходят истории и похуже. — То есть Амрит тебя не бьет? Клянешься? Даже рука не дергается? Даже стены не пинает? — Киллиан подался вперед, грозно нахмурив брови под стальными глазами, но здесь Амале не было нужды врать. — Нет. Обещаю. — Да ты просто влюбилась в него и не замечаешь. — Впрочем, судя по тону, он начал дразнить ее. — Они Истинные, — напомнила Лима. — Но ее буквально выдают замуж за местного авторитета! — А это правда, — кивнула подруга, неожиданно сменив сторону. — Свита, золото, дворец, те девушки готовы были умолять о пощаде, в ресторане угощают просто так, а у охраны кобура под кафтаном. — Да, я такое только в боевиках про итальянскую мафию видел! — То, как твоя мама описывала переезд в Англию, очень похоже на побег от целой силовой структуры, а не просто от одной властной бабушки. — Еще раз — мы Истинные, — прервала их Амала. Слушать доводы друзей было невыносимо, пусть они были и очень разумными. — Что мне теперь с этим сделать? Амрит любит и ценит меня, и я тоже полюбила его, когда узнала получше! Мафия наживается на чужих слабостях и скрывается от закона, и это абсолютно противоположно тому, как ведут дела Дубеи! — Да мы переживаем, потому что это все не твое! — воскликнул Киллиан. — Вот этот золотой китч и отсталая страна, где женщин похищают с улиц!.. — Ну вот тут я не соглашусь, — влезла Лима и заработала два удивленных взгляда. Хихикнув, она поспешила оправдаться: — В смысле, похищения, коррупция и отсталая страна — конечно, нет, это никому не подходит. Но остальное… — она грустно покачала головой. — Ты ведь никогда сердцем не уезжала из Индии, Амала. Ваш дом всегда был другим, а твоя комната — и подавно. Ты смотрела болливудские фильмы и постоянно что-то напевала на родном языке. У вас был настоящий домашний алтарь с этой устрашающей богиней, и там всегда лежали свежие цветы, даже если это были какие-то облезлые ромашки с университетской территории. Ты носила кольцо в носу. И говорили между собой вы всегда по-индийски… — По-бенгальски, — машинально поправила Амала. — А еще ты работала в магазине индийских товаров, и даже в университете взялась изучать историю Бенгалии. Ты занималась индийскими танцами в единственной в Лондоне студии, даже когда свободного времени тебе едва хватало на сон. Ты практиковала йогу! Амала машинально покачала головой. Лима словно говорила про какого-то другого человека — ведь она стремилась к западной культуре, считала себя прогрессивной девушкой с европейским менталитетом. Но, возможно, все это закончилось на джинсах и образовании; детали быта, мыслей, суеверий, вкусов Амалы остались такими, какими их описала Лима. Амала считала это мелочью, но из такой мелочи и складывался ее образ, как вышитый бисером рисунок. — Тебе дадут здесь возможность работать? — перебил Киллиан. — Или снова учиться? — Не знаю. Я даже не успела об этом подумать. — Амала провела ладонями по лицу, смахивая усталость, что накатывала, когда кто-то упоминал все нерешенные вопросы. — Мы не говорили с Амритом об этом детально. Мы… вообще много ссорились, если честно. Мы начали понимать друг друга совсем недавно, поэтому тяжелые вопросы все еще боимся поднимать. Но он знает, что я не собираюсь только сидеть дома и вести хозяйство. — Может ему это и не нужно, — вставила Лима. — Обычная скромная жена не смогла бы запугать сплетниц, как ты сегодня. Амала фыркнула, вспоминая тех девиц — легкая добыча, если честно, не противницы ей вовсе. Хотя остатки злости все еще клокотали внутри, не слишком терпеливо ожидая свою цель — самого Амрита, не умеющего держать член в штанах или хотя бы трахаться похуже, раз приспичило. Но и с Лимой Амала не могла не согласиться. Невозможно было представить покорную девицу в качестве махарани Дубей. Под крылышком у Амрита греться — не пухом и перьями укрываться, порой оно становилось железным и тяжелым, а его забота не обнимала, а душила, сжимала в тисках. Хрупкий хребет переломится и сложится в горстку прямо у его ног. Как, скорее всего, произошло с его матерью, женой Девдаса. Зато Амала не даст ему спуску, будет правительницей, достойной своего титула, потому что сражаться было в ее природе. — Но это не значит, что тебе нужно постоянно чего-то добиваться или доказывать, — вдруг продолжила Лима, словно прочитав ее мысли. Бледная девичья рука накрыла другую, смуглую, где уже красовалось фамильное золото и мутным озером блестел в оправе фиолетовый аметист. — Я знаю, что ты привыкла к трудностям, и тебе кажется, что все, что получилось просто так — не настоящее. А здесь сразу сказка, без финансовых трудностей, предрассудков, опасности провала. Но, правда, я просто хочу сказать, что тебе не обязательно быть кем-то, чтобы занять свое место сейчас. — Ты прижилась очень быстро, — согласился Киллиан. Его рука заняла спинку стула Амалы, приобнимая ее с уверенной поддержкой. — Тебе никто ни разу не бросил вызов, хотя ты была без дьявольской рожи своего жениха и даже с нами, презренными англичанами, в нагрузку. — А тот опыт и смелость, что ты привезла с собой, будут твоей изюминкой и преимуществом. Слова друзей будто снимали невидимый груз с ее плеч — сумки, узелки и чемоданы, пакеты и мешок с рисом впридачу. Амале вдруг дышалось спокойней, глубже, но в воздухе, что широко раздувал теперь грудную клетку, притаился запах разочарования. Нет, конечно, друзья не имели в виду, что она обманывала саму себя. И тоска по английскому дому была не выдуманная, слезы, пролитые в подушку на кровати у Чауханов, были искренние. Но когда-то она так же украдкой плакала по беззаботной деревенской жизни в Клифаграми. Всего раз — прежде чем обстоятельства схватили за руку, сжали сердце и заставили с головой погрузиться в выживание. Тогда это здорово отвлекало, вдруг осознала Амала. В одиннадцать лет у нее просто не было ни времени, ни осознанности, чтобы остаться наедине с собой, понять свои чувства и отделить их от ликования сбежавшей матери. И сейчас она снова переживает тот же опыт, и все, что маленькая девочка затолкала под кровать и завалила делами, всплывало наружу. Амала была дома. Действительно, дома. Переездам настал конец. — Ох, я обещал отзвониться домой, — вдруг выпалил Киллиан, взглянув на наручные часы. — Здесь есть недалеко таксофон? Шехар вызвался проводить его, быстро покинувшего кафе, пока Лима наклонилась вперед, чтобы заключить Амалу в объятия и напомнить, что любит ее; что всегда есть люди, которые будут любить ее бескорыстно, даже за тысячу километров. Поверх ее плеча Амала встретилась взглядом с Рэйтаном, смотревшим на разговор со стороны. Расстояние между их столиками не позволяло сопровождающим подслушивать, но, должно быть, эмоции искрились так, что Рита-Шива не мог не почувствовать их, даже если бы нарочно смотрел в другую сторону. И потому он позволил себе едва заметный, но такой нужный Амале кивок — все было именно так. Ничего, если ей требовалось услышать это от английских безбожников, а не ведающих любимцев Махадэви; дхарма порой идет самыми извилистыми путями, лишь подтверждая неотвратимость самой истины. В уме Рита-Шива произнес краткую хвалу Махакали — ее любимая дочь окончательно вернулась в лоно Великой Матери. Значит, когда придет время встретится с Кали-пурушем, она будет готова взяться за оружие и защищать свою богиню от всего сердца, до последней капли крови.

***

Когда новая хозяйка и ее гости вернулись в резиденцию Дубеев, когда вечерняя суета успокоилась и дом погрузился в долгожданную тишину отдыха — Киллиан выскользнул за ворота обратно на улицы Калькутты. Он сразу поразился плотной как вата и душной индийской ночи: дневной жар будто и не спадал вовсе, и теперь копилась под темным покровом. Лайтвуд ожидал тот же резкий контраст, что застал его врасплох на одной из военных миссий в Северной Африке; там после знойного дня луна приносила кусачий холод. И это было единственным сражением, о котором он мог рассказывать после возвращения, пряча свои шрамы и сжимая зубы даже во время ночных кошмаров. Он раньше был хорош в том, чтобы не рассказывать. Быть осторожным, незаметным, красться под носом у врага на кошачьих лапах, несмотря на внушительный рост. В этот раз личное волнение чуть не подвело всю операцию; оставалось надеяться, что Лима и Амала не подсчитают разницу между часовыми поясами и не поймут, что звонить домой в этот час он никак не мог. А пусть проклятая дубеевская ищейка стояла в нескольких шагах от таксофона, и вряд ли слуга владел иным иностранным языком, кроме английского, Киллиан все равно не рискнул говорить открыто. К счастью, у них с Эмметом Роузом и вовсе был свой собственный вербальный шифр — пережиток тех событий, о которых нельзя говорить. Инструкции Эммета он, как полагается, запомнил на слух: за воротами повернуть направо, дойти до проспекта, там ориентир — перекресток с мечетью, свернуть в переулок у синей двери, до конца, потом снова налево, у ворот рынка белое здание, сбоку постучаться под красную вывеску «Indian Coffee House». Путь занял около получаса, и, к раздражению Киллиана, проходил через людные места: чертовы Дубеи жили прямо в центре Калькутты, а Эммет ещё и вел его в эпицентр ночной жизни. Сказка, в которой они днем пировали изобилием и красотой, ночью приобретала сюрреалистические черты разваливающегося театра: единичные лампы уличного освещения выхватывали тенью бесконечные обрывки реклам и выбеленные лица выцветших плакатов, стрекотали насекомых, будто «каменные джунгли» были не метафорой, и по ним бродили люди, источая запах мускуса и иногда алкоголя. Город не был бедным; наоборот, он был насыщенным. В нем не было середины между щекотавшими нос запахами специй и сладковатым смрадом мусора, белокаменными английскими поместьями и кружевными фасадами местной архитектуры, цветными вывесками и навесами, логотипами Coca-Cola и целыми фразы на неведомом, похожем на врачебный курсив языке. В этой пестроте контрастов Киллиану негде было скрыться, и только опыт и выдержка позволили ему преодолеть путь как ни в чем не бывало. Ведь каждая пара глаз здесь могла принадлежать Дубеям — рабским сердцем или подкупом, и каждый брошенный на него взгляд Киллиан воспринимал как будущий доклад Амриту лично. Кил умел хранить хладнокровие, вышагивая по улицам без нервной спешки, с деланным любопытством озираясь вокруг, не шарахаться от прохожих. Только подойдя к двери под вывеской, он не удержался и оглянулся. К счастью, никому не было до него дела; и только заостренная верхушка Калигхата — храма Кали, подсвеченная луной с одной стороны, возвышалась над низкими крышами центра города, будто молчаливый страж. Киллиан поспешно скрылся за открывшейся ему навстречу двери. Внутри он встретил ровно то, что ожидал: шум, толкотню близких друг к другу столиков, запахи крепкого кофе, еды и людей. Гораздо больше удивил Эммет, ждущий его за столиком у стены. Он выглядел осунувшимся и усталым даже несмотря на сильный загар, в роскошных кудрях не было ни намека на порядок или частое расчесывание, зато добавилось седых прядей; дужка у левого виска была замотана скотчем. Даже костюмную сорочку он сменил на льняную белую рубаху, как у местных. А его прикосновение в нервном рукопожатии было необычайно холодным. — Роуз, ты в порядке? — обеспокоенно начал Киллиан, усаживаясь напротив него. Эммет потряс головой. — Нет, Кил, все выходит из-под контроля. Это полный пиздец. Я проклинаю тот день, когда согласился на эту ебучую работу. Сектор Газа, Афганистан — там было так просто, но здесь… черт… Прервавшись, Роуз вздрогнул всем телом и оглянулся, словно кто-то мог его преследовать. Однако над полем сидячих компаний высились лишь официанты, и Эммет заметно расслабился, не увидев потенциальных врагов. Киллиан отметил другое — сервис здесь был совсем не как в Лондоне, без улыбок, дистанции и подчеркнутой чистоты. Кажется, если не вскинуть руку, напоминая о себе, то можно так и просидеть без заказа; судя по высохшей корке в кофейной кружке Эммета, он этим и пользовался. Он выглядел так, словно его вот-вот накроет психоз, причем явно не первый за последнее время; и оставалось только догадываться, были ли его рассказы о преступлениях Дубеев результатом этого помутнения, или наоборот — его до этого довели, чтобы когда дело дойдет до показаний, никто не поверил безумцу. — Расскажи мне по порядку, потому что Амала ничего не знает. — Киллиан наклонился поближе. — Эммет, что происходит? — Я не могу. Мы уже не успеем. Нужно действовать немедленно, иначе всему конец. Снова начиная дрожать, Эммет схватил Кила за руку. Контраст с холодной кожей посреди жаркой ночи заставил вздрогнуть, а блеск в глазах напротив — замереть от тревоги. Он был похож на человека, который пытается отчаянно согреться, сжимал так, словно Киллиан был его спасательным кругом, и вслед за явно потерянной надеждой на глазах терял даже гордость. Все это было так не свойственно Эммету, что на языке сгорал вопрос: что ему нужно было на самом деле? Но спросить Киллиан не успел. Эммет сам наклонился ближе, одержимо, хрипло шепча: — Мы должны убить Амрита Дубея.