Песни былых дней

Аомори, 1925 год

О, если бы вы, господа, могли понять ту близкую к отчаянию скорбь, что срывает без помощи ветра лепестки с ранимых цветов шутовства!.. Осаму Дазай, «Цветы шутовства»

      Мы познакомились с ним, когда я учился во втором классе средней школы в Аомори. Мне тогда уже исполнилось шестнадцать, и я был высоким болезненным юношей с россыпью прыщей на лбу, которых ужасно стеснялся. По словам моей матери, я был некрасивым от природы, самым некрасивым из её детей, а прыщи только ухудшали ситуацию. На людях я не снимал маску шута, потешался над собой и собственным внешним видом, а дома старательно замазывал прыщи мазью и молился о том, чтобы они поскорее прошли. Когда смотрелся в зеркало, мне хотелось умереть на месте.       Утром того дня, когда он пришёл в наш класс, у меня на лбу, прямо по центру, выскочил ещё один прыщ, размером с муху. Закрыть его чёлкой никак не получалось, и пришлось вырезать из пластыря кусочек и заклеить злосчастный прыщик. Чтобы это выглядело веселее, я придал пластырю форму цветочка. Показался в таком виде родственнику, у которого жил. Он расхохотался, глядя на меня, и я удовлетворённо кивнул. Смех — именно та реакция, которой я добивался от окружающих. Только выставляя себя на посмешище, я мог найти с людьми хоть какой-то контакт. Только так чувствовал себя хотя бы относительно нормальным человеком, который умеет взаимодействовать с людьми.       Я зашёл в класс прямо перед началом урока. Никто из одноклассников не успел пока разглядеть пластырь, и я сидел на задней парте, подперев голову рукой, и скучающе разглядывал дерево за окном.       Урок начался, и в класс вместе с учителем вошёл он, наш новый одноклассник. Происшествие невероятное, ещё никто не присоединялся к классу посреди учебного года. Я тоже обратил внимание на новичка. Честно говоря, на него сложно было не обратить внимание — слишком уж выдающейся внешностью он обладал. Нет, он вовсе не был классическим красавчиком, да и роста был ниже среднего, но огненно-рыжие волосы и голубые глаза настолько приковывали к себе внимание, что оторвать от него взгляд было решительно невозможно. Класс замер и в едином порыве, не дыша, рассматривал удивительного пришельца. До этого рыжеволосых людей я видел только на картинках в отцовском альбоме изящных искусств, но вживую это оказалось ещё красивее.       — Как вы поняли, это ваш новый одноклассник, — прокашлявшись, объявил учитель и обратился к новенькому: — Представься, пожалуйста.       — Чуя Накахара, — сказал он и склонил голову в приветствии. — Переехал сюда из Йокогамы.       От звука его голоса что-то ёкнуло у меня внутри, в районе желудка. Он был низким, глубоким и с какой-то притягательной хрипотцой. Почему-то я сразу решил, что этот Чуя Накахара курит, как паровоз. Как показало время, я не ошибся.       Единственная свободная парта находилась во втором ряду, справа от меня, и так мы с Чуей стали соседями. Это было очень волнующее соседство. Чуя вызывал у меня странные, противоречивые эмоции. Я восхищался его спортивной подготовкой и подтянутым телом — он каждое утро перед учёбой спускался к морю и занимался плаванием. От звука его низкого голоса всё внутри у меня сжималось. Если же он звал этим самым голосом меня по имени, то щёки предательски краснели, и я старался прикрыть лицо или вовсе сбежать.       Я ужасно смущался, когда ему случалось прикоснуться ко мне. Как-то раз мы компанией одноклассников тайком от учителя курили на заднем дворе. Чуя подошёл к нам, достал из кармана пачку и попросил прикурить от моей сигареты. Наши пальцы случайно соприкоснулись, и я от волнения перекусил зубами сигарету, которую держал во рту. Одноклассники рассмеялись, посчитав, что я, как обычно, шучу. Чтобы убедить их в этом, я уже специально продолжил жевать сигарету, строя при этом смешные рожи, которые к тому времени мне уже отлично удавались. Хохотали все, кроме Чуи. Он как-то странно посмотрел на меня и слегка покраснел.       Возможно, всё на этом бы и закончилось, но нас свела литература. Литература давно уже стала моей отдушиной: я глотал все книги, которые только мог найти, и в свободное время писал сам. Когда я задумывался о своём будущем, то единственное, что приходило в мою голову — это стать писателем. Мне хотелось быть знаменитым: войти в историю японской литературы, получить несколько премий и, возможно, даже стать родоначальником нового жанра. Короче говоря, я хотел всеобщей любви и признания.       Ещё в прошлом году мы с приятелями открыли школьный журнал. Выходил он раз в месяц, и я писал для него философские размышления на тему морали и небольшие эссе.       Чуя же оказался поэтом. Если бы я своими собственными глазами не видел процесса сочинения, то подумал бы, что свои стихи он у кого-нибудь украл. Слишком уж резкий контраст составлял Чуя со своими произведениями. Одевался он неопрятно: подол рубашки вечно торчит из брюк, форменная чёрная куртка распахнута, фуражка то сдвинута на затылок, то вообще надета козырьком назад. И когда он в таком виде с зажатой в зубах сигаретой что-то энергично рассказывал, вставляя тут и там крепкие ругательства, то невозможно было себе представить, что этот же человек пишет стихи. И какие! Когда я впервые прочитал его лирику, то плакал два часа, уткнувшись носом в подушку.       Центральной темой его стихов являлось одиночество. Иногда он говорил об этом прямо, но чаще, как многие поэты, метафорически. И всегда казалось, что пишет он обо мне. Чуя не мог знать о моём личном отчаянном одиночестве, потому что я ни с кем не делился этими переживаниями, но его слова и образы настолько сильно совпадали с моим душевным состоянием, что, казалось, будто он способен читать мысли.       Я предложил ему публиковаться в нашем журнале, он согласился, и я, как редактор, получил право читать его чудесную лирику раньше остальных. Надо сказать, что на литературном поприще к тому времени Чуя добился более весомых результатов, чем я. Его стихи брали на публикацию некоторые литературные журналы, и на конкурсе юных поэтов ему удалось взять третье место.       Разумеется, я страшно ему завидовал. И не только таланту, но и популярности среди девушек. Если мне, кое-как поборов мучительное стеснение, удавалось дурацкими шутками и фокусами вызвать у одноклассниц всего лишь улыбку и заинтересованный взгляд из-под ресниц, то Чуя, не делая буквально ничего для этого, получал то записочки, то домашние пирожки, а однажды я видел, как девочка на год старше поцеловала его в губы, звонко рассмеялась и, помахав ему на прощание рукой, убежала. Он ещё долго смотрел ей вслед с каким-то растерянным видом. Правда, потом я видел, как она пыталась поговорить с ним, уговаривала пойти прогуляться, но он отказывался. Чуя вообще странно реагировал на знаки внимания со стороны девочек — словно не знал, что ему с ними делать. Для меня женщины тоже всегда были существами крайне загадочными, я их не понимал и жутко стеснялся, но если бы меня вдруг поцеловала девочка на год старше, да ещё такая красивая, я бы точно не упустил свой шанс.       Благодаря литературному журналу постепенно мы начали общаться с Чуей чаще. Я тогда занимал комнату в доме родственников. На первом этаже находился магазин тканей, а на втором — жилые комнаты, в том числе и моя. Чуя не очень любил бывать у себя дома. Как выяснилось позже, из-за пьянства отца, который в нетрезвом виде поднимал на него не только руку, но и все попадавшиеся под неё предметы. Мать Чуи умерла несколько лет назад от пневмонии, а братьев и сестёр у него не было.       Я жил совсем недалеко от школы, поэтому мы часто приходили ко мне домой. Поднимались на второй этаж, обедали, разговаривали о литературе или писали в тишине. Я описываю этот период так, как будто нам удалось поладить, но на самом деле это впечатление обманчиво.       Демоны раздирали меня на части. Я продолжал завидовать ему и при этом с ума сходил, когда он своим низким голосом зачитывал мне строки нового стихотворения, как всегда вторящие моему собственному одиночеству. В результате мне хотелось одновременно плакать, злиться и крепко прижимать Чую к себе. Временами посещало желание его убить; в другой раз, что более для меня характерно, хотелось умереть самому. А иногда душило жадное желание оставить его в этой комнате навсегда, чтобы он писал стихи только для меня и вообще принадлежал мне, как слуга.       По своему происхождению он, конечно, был не ровня мне, и, узнай мои родственники, с кем я якшаюсь, немедленно приехали бы и забрали меня на домашнее обучение. Меня же всегда угнетали обязательства, которые накладывали моё происхождение и состояние, и я никогда не рассказывал Чуе ни об огромном родительском доме, ни о тех деньгах, которые ежемесячно получал от старшего брата. Я проникся коммунистическими идеями, и мне гораздо больше нравилось чувствовать себя свободным интеллигентом, чем избалованным барчуком. Тем более, что Чуя, не зная о моём истинном статусе, чувствовал себя в моём обществе свободно: курил, ругался, спорил со мной на политические и экономические темы. Пару раз мы даже дрались, а однажды я выгнал его ночью из дома, потому что во время жаркого спора его лицо оказалось слишком близко к моему, и, чтобы не выдать своего смущения, я просто выставил его вон. Чуя не обиделся, и уже на следующий день мы вновь заседали в нашем литературном штабе плечом к плечу и писали.       Я считал, что однажды привыкну к его обществу, перестану смущаться и обрету уверенность в себе. В конце концов, с другими приятелями было именно так, а стеснялся я обычно девочек. Но однажды вечером произошло событие, в корне изменившее наши отношения и, возможно, даже дальнейшую жизнь.       Чуя весь день что-то сосредоточенно писал. Его рыжие брови были сведены к переносице, зубы сжаты. Свободной от пера рукой он накручивал локон на палец, по-видимому, сам не замечая этого. Я читал лёжа на футоне и краем глаза рассматривал его профиль. Интересно, раздумывал я, какое значение для Чуи имеет мнение окружающих о его внешности? Что касается меня, то я постоянно думал о том, какое впечатление произвожу в ту или иную минуту. И будьте уверены, если я выглядел глупо, значит я именно этого и добивался. Для Чуи я старался казаться умным, смелым и вдохновлённым, а ещё всегда следил за тем, как лежат у меня волосы, закрыты ли пластырями прыщи, отглажен ли воротничок рубашки, и всё в таком же духе.       В какой-то момент Чуя развернулся ко мне лицом и молча протянул листок бумаги.       — Прочитай сам, — попросил я. — Мне нравится воспринимать стихи на слух.       — Нет, я не хочу. — Он покраснел и, теребя воротник рубашки, отвернулся к окну. — Прочитай ты. Только не вслух.       Пожав плечами, я прочитал небольшое стихотворение, и с первых же слов с удивлением понял, что в нём говорится о любви к мужчине. Имя возлюбленного не называлось, но по описанию я догадался, что речь идёт обо мне. Кровь прилила к моим щекам. От смущения я нарочно громко фыркнул, отвернулся к стене и понёс околесицу:       — Это хуже, чем то, что ты писал до сих пор. Даже то стихотворение о скале посреди океана было лучше. Ни один журнал не взял бы это в печать, и школьный не возьмёт, — бормотал я.       — Это не для печати, — буркнул Чуя.       Я смял листок со стихотворением и кинул бумажный комок в Чую, попав ему по голове.       — Вот почему ты такой? — спросил он, даже не вздрогнув от удара.       — Какой?       — Тебе понравилось стихотворение, я же вижу.       — Неправда. — Я упрямо мотнул головой, избегая смотреть ему в глаза. — Мне не нравятся твои стихи. И ты сам тоже.       Произнеся эту чушь, я чуть сам себе не отвесил подзатыльник. Чуя имел полное право обидеться, уйти и никогда больше со мной не разговаривать. А моя гордость не позволила бы попросить прощения. Я закрыл глаза и услышал шум. Уже расстроился было, что Чуя решил уйти, как вдруг почувствовал, что футон рядом со мной прогнулся под тяжестью чужого веса. Сердце бешено заколотилось, когда его ладони оказались на моих пылающих щеках, а губы прикоснулись к моим. Это был первый поцелуй для нас обоих: робкий и неловкий. Когда я осмелился открыть глаза, Чуя нависал надо мной, тяжело дыша. Тоже весь красный и с каким-то странным отчаянием в глазах.       — Что, правда не нравлюсь? — спросил он.       — Терпеть тебя не могу, — подтвердил я и потянулся за новым поцелуем. Зарылся пальцами в рыжие локоны и притянул плотнее к себе, чтобы он точно не вырвался.       Чуя не вернулся домой ни в ту ночь, ни в последующие. Он практически поселился у меня. С утра мы вместе шли на море, где он плавал, а я чаще всего сидел на берегу и смотрел на него. Потом отправлялись на уроки, из школы приходили ко мне домой, и так повторялось изо дня в день.       Губы у нас обоих вспухли от постоянных поцелуев, лица были одуревшие, а учёбу мы забросили. Повезло, что родственники, у которых я жил, были глуховаты, и не замечали звуков, доносящихся из моей комнаты по ночам.       Прыщи на моём лице внезапно прошли, и от радости я решил изменить причёску: убирал волосы назад, чтобы открыть лоб. Это сразу же заметила девочка, живущая по соседству. Она кокетничала со мной при каждой встрече. Чую это внимание раздражало. Он бросал на неё злобные взгляды и напоминал, что ему я нравился с прыщами и дурацкими пластырями.       В то время мою жизнь омрачало только одно чувство — навязчивый страх того, что кто-нибудь догадается о нашей связи. Мне часто снились кошмары о том, как нас разоблачают, дразнят и презирают. Я бы не вынес такого позора, лучше уж сразу броситься в море. Чтобы не допустить у окружающих даже мысли в эту сторону, я развлекал одноклассниц с удвоенной силой: придумал смешную пародию на нашего директора. Каждый раз, когда я её разыгрывал на импровизированной сцене, девочки визжали от восторга, а я выдыхал от облегчения.       Однажды, это было через несколько месяцев после начала отношений с Чуей, одноклассница пригласила меня в воскресенье в кафе — событие небывалого масштаба. Разумеется, отказать я ей не мог. Соврав Чуе, что заболел и хочу полежать дома один, я надел лучший костюм, пригладил волосы и отправился на первое в жизни настоящее свидание.       Всё шло хорошо: одноклассница рассказывала о себе, я поддакивал в нужных местах и улыбался. И в тот самый момент, когда она позволила поцеловать себя, в кафе вошёл Чуя. В руках он держал пакет из аптеки, по-видимому, с лекарствами для «болеющего» меня. Увидев нас, он пришёл в ярость. Никогда прежде я не видел его в таком состоянии. Он швырнул мне в лицо аптечный пакет, опрокинул столик, за которым мы сидели, рявкнул на подбежавшую официантку и выбежал из кафе, хлопнув напоследок дверью.       — Что это с ним? — удивлённо спросила одноклассница.       — Ты ему нравишься, — немедленно соврал я и пояснил: — Ревнует.       — Бедный.       Я продолжал улыбаться ей, а по спине градом катился холодный пот. Я до смерти перепугался, что Чуя в порыве ярости ляпнет что-то такое, что выдаст нас с потрохами. На моё счастье, этого не произошло. Одноклассница ничего не заподозрила, и наши отношения остались тайной.       Чуя в этот вечер ко мне не пришёл и вообще не появлялся ни в школе, ни у меня целых три дня, а потом заявился в класс с огромным синяком на лице. Я написал ему записку, интересуясь, отец ли его побил. Он разорвал записку, не читая.       С тех пор мы не общались. Стихи для школьного журнала Чуя больше не приносил. Я встречался сначала с той же одноклассницей, потом с девочкой-соседкой, в потом с той самой старшеклассницей, которая когда-то поцеловала Чую. Мне очень льстило внимание девочек, но я не мог прогнать из головы навязчивые мысли о Чуе. Волновало, смотрит ли он на меня, думает ли обо мне, встречается ли с кем-то другим. Я пытался привлечь его внимание рассказами в литературном журнале, но он перестал его читать. Поговорить с ним у меня не хватало духу, особенно когда случалось перехватить его мрачный взгляд.       Каникулы я провёл в родительском доме. Хвастливо рассказывал младшему брату о своих романах с девочками — тот слушал, открыв рот. Я решил улучшить свою физическую форму: много бегал вместе с братом и плавал в море. В то же время у меня случился небольшой роман с молодой служанкой. Я начал обретать уверенность в себе в общении с противоположным полом. Действовал я всегда по одной схеме: смешил очередную девушку, засыпал её комплиментами, а потом давал волю рукам и губам. Приблизительно с этого момента девушки в один голос стали называть меня милым, забавным и хорошим юношей. Ни одно из этих определений не являлось правдивым, но я и не давал им возможности заглянуть себе в душу и обнаружить там тоскливую пустоту.       Чудовище, дремавшее во мне до сих пор, теперь пробудилось и жаждало внимания. Самое страшное, что оно было ненасытным. Сколько бы сердец я ни покорил, этого всегда казалось мало. Если меня любило три девушки, мне непременно хотелось, чтобы полюбила и та четвёртая, которая до сих пор оставалась ко мне равнодушной. Я неустанно думал только о ней и не успокаивался, пока и она не оказывалась в моих руках. Чудовище внутри меня жаждало всеобщей любви; для него эта любовь и борьба за неё стали смыслом существования.       Последний год средней школы я провёл, окружённый девушками. Приятели тоже считали меня обаятельным парнем и хорошим другом. Постепенно вся школа начала плясать под мою дудку. Мы могли прогулять занятие и пойти в кино или на пляж только потому, что я это предложил. Или бойкотировали особенно неприятные уроки, например, математику. Многие одноклассники прониклись коммунистическими идеями, о которых я много писал в литературном журнале, и мы вместе мечтали о революции после окончания школы.       Чуя оставался в стороне от этих забав. Он не разговаривал не только со мной, но и с большинством одноклассников. Хмурый, замкнутый, частенько со следами побоев на лице и сбитыми в кровь костяшками, он в конце концов остался совсем один. Мои приятели называли его странным, девушки вздыхали о голубых глазах и, бросая иногда взгляд через плечо, жалели Чую, но не подходили и больше никуда не приглашали. Годами позже я увидел в токийском журнале одно из стихотворений, что он написал тогда и послал на публикацию. Оно дышало болью. Прочитав его, я изумился, что человек способен вынести такое и не покончить с собой.       Пока я упивался вниманием сверстников, Чуя занимался учёбой. Он окончил школу с отличием и уехал учиться в старшую школу в другой город. На выпускном его не было, как и на школьных фотографиях. Только его стихи, сохранившиеся у меня с того времени, свидетельствуют о том, что мы учились вместе.