Песни былых дней

Токио, 1930 год

Смерть, на смену ей — новое движение Осаму Дазай, «Записки слепого»

      Я очнулся на больничной койке после попытки двойного самоубийства с девушкой, с которой был едва знаком. Она захлебнулась в тёмных водах, а меня успели откачать. Очнувшись, я долго не открывал глаза и дышал размеренно, делая вид, что я всё ещё без сознания. Мне не хотелось видеть людей, мне вообще ничего не хотелось. Я вспоминал ту девушку, с которой мы сбросились со скалы, и горло сдавливала обида из-за того, что она умерла, а я — нет. В палату то и дело кто-то входил и выходил. Я слышал голоса брата, врача и медсестёр, они встревоженно переговаривались о моём состоянии. Врач уверял брата, что оно стабилизировалось, и я обязательно поправлюсь.       Когда в палате, наконец, воцарилась тишина, я открыл глаза и вздрогнул от неожиданности. На железном стуле рядом с кроватью сидел Чуя и молча смотрел мне в лицо. Он повзрослел и был щёгольски одет: на нём был брючный костюм, а в руках он держал шляпу.       — Так и думал, что ты притворяешься, — тихо сказал он. — Ты любишь это делать.       — Как ты узнал? — спросил я, садясь на постели. Голова у меня немного кружилась, но в целом я чувствовал себя вполне сносно для человека, которого вытащили с того света.       — В газете писали о тебе и той несчастной, которую ты уговорил на двойное самоубийство.       — Почему ты думаешь, что именно я уговорил? Может быть, она сама…       — Потому что я тебя знаю, — оборвал меня Чуя. — Ты умеешь убеждать и обладаешь нужным обаянием.       — Если ты считаешь меня таким чудовищем, то почему ты здесь?       Чуя пожал плечами и ничего не ответил. Возможно, он и сам не знал правильного ответа.       За пять лет, что мы не виделись, со мной столько всего произошло! Я переехал в Токио и, немного поучившись, принялся кутить и проматывать те деньги, что высылали мне старшие братья. В большом городе мне быстро стало тоскливо: я чувствовал себя ещё более одиноким, чем раньше. Вступил в коммунистическую организацию, но вскоре разочаровался в ней и в идеалах революции. Меня угнетала партийная дисциплина, противоречащая моему природному стремлению к свободе.       Своё одиночество я скрашивал алкоголем и объятиями продажных женщин. Только в состоянии сильного опьянения или в постели с ублажающей меня любовницей я не чувствовал себя лишним на этой планете. С одной из них даже жил некоторое время вместе, из-за чего семья исключила меня из семейной книги, прекратила всяческое общение со мной и, самое главное, перестала высылать мне деньги.       Жить теперь приходилось на заметки для газет да проценты от заложенных в ломбард ценностей. Одеваться я стал плохо, жил где попало, и все деньги спускал на выпивку и женщин. Эта попытка самоубийства не была первой: я уже пытался отравиться, и тоже неудачно. Я ненавидел жизнь, но она не желала выпускать меня из своих объятий.       — Хочешь, я познакомлю тебя с Ибусэ Масудзи? — предложил вдруг Чуя.       — С писателем? — удивился я. — Ты его знаешь?       — Я публикуюсь в его издательстве. Он всегда рад молодым талантам, и…       Я хрипло засмеялся, и Чуя, прервавшись на полуслове, замолчал.       — Какой из меня талант, Чуя? — я покачал головой в ответ на его удивлённый взгляд. — Я не писал прозу много лет.       — Можешь начать снова, у тебя ведь хорошо получалось. То, что ты хоронишь свой талант — это не значит, что его нет.       Я внимательно посмотрел на него, пытаясь понять причину, по которой он помогает мне после того, что случилось в школе.       — Я думал, что больше не нравлюсь тебе, — сказал я, когда тишина уже становилась неловкой.       — Терпеть тебя не могу, — подтвердил он.       Мы расхохотались, вспомнив похожий диалог перед нашим первым поцелуем. Я поднял руку и провёл кончиками пальцев по его щеке и подбородку.       — Не надо, — попросил он, перехватив мою ладонь. — Не надо давать мне надежду.       — Кто знает, может, моя единственная надежда — это ты?       Некоторое время он задумчиво глядел на меня, а потом поцеловал, и этот поцелуй послужил началом нового витка наших отношений.       Пока я лежал в больнице, Чуя каждый день навещал меня. По моей просьбе он приносил книги, которые могли помочь мне развить художественный вкус и стать писателем. Я прочитал Чехова, Достоевского, Данте и других, и эти книги вдохновили меня на собственные рассказы. Поселившись после выписки у Чуи, я писал, не переставая. Впервые мне начало казаться, что жизнь имеет смысл.       Сам Чуя увлёкся поэзией французских символистов. Особенно его привлекало творчество Поля Верлена и Артюра Рембо, он переводил этих поэтов на японский язык. Чуя учился в университете на отделении французской литературы и старался по возможности подражать внешнему виду и образу жизни европейских писателей. Зарабатывал он в основном переводами с французского, но журналы печатали и его собственные стихотворения. Под влиянием французов Чуя тоже стал писать как символист, но его стихи сохранили и прежнюю музыкальность, и тему одиночества.       Он действительно познакомил меня со своим издателем и с другими писателями и поэтами, с которыми общался сам. Мои рассказы начали печатать, и один из них даже получил местную премию.       Я писал очень много не только из-за жажды славы. Мне претило, что Чуя содержит меня. Он никогда не попрекал меня деньгами, но мне казалось, что, обеспечивая мою жизнь, он имеет определённую власть надо мной. Мне хотелось больше свободы, и несколько раз я сбегал из дома на несколько дней, тратил всё, что у меня было, и снова возвращался к Чуе. Не только из-за денег, но и потому что было в нём что-то такое, без чего я долго не мог обходиться. Много раз мы ругались из-за моих побегов. Характер Чуи с возрастом не изменился, и он всё так же в гневе переворачивал мебель, хлопал дверьми, а потом молчал сутками напролёт.       В хорошие же дни мы, как и раньше, часами разговаривали о литературе, ходили в кино или кафе или просто лежали на футоне в обнимку и слушали дождь за окном.       Жизнь вновь подкинула мне испытание через несколько лет после попытки двойного самоубийства. Как-то вечером у меня сильно заболел живот, меня отвезли в больницу и диагностировали приступ аппендицита. После операции начался перитонит, и, чтобы облегчить боль, врачи вкалывали мне морфий. Наркотик обеспечивал не только часы без боли, но и прилив вдохновения. После операции я почти непрерывно писал, и, как мне казалось, самые яркие образы, самые цветистые строки получались именно после дозы морфия. До сих пор помню, как после укола тесная палата с мутным окошком под потолком казалась мне творческим раем. Перо летало по бумаге само собой, а перспектива дальнейшей жизни виделась исключительно в радужных тонах. Я предвкушал получение всевозможных премий, заслуженного денежного вознаграждения и поголовное восхищение моим талантом.       К сожалению, у морфия оказался катастрофический побочный эффект — я впал в серьёзную зависимость. Выйдя из больницы, я покупал дозы уже не из-за боли, а из-за желания вновь погрузиться в спасительную эйфорию. Руки у меня были исколоты, поэтому следы от иглы я скрывал длинными рукавами кимоно или, если надевал рубашку, то обматывал предплечья повязками.       К тому времени мы оба — и Чуя, и я — стали довольно известными литераторами. Мою написанную в больнице повесть опубликовал крупный журнал, а у Чуи вышел сборник поэзии. К сожалению, известность в нашей профессии не гарантирует хороших заработков. Премий мы не получали, и денег едва хватало на всё растущие дозы морфия. Долг перед аптекой приводил меня в отчаяние.       Мы с Чуей снова начали ругаться, теперь уже из-за наркотиков. Он просил меня лечь в психиатрическую лечебницу, чтобы избавиться от зависимости, но я утверждал, что с морфием пишу больше и лучше, и игнорировал его просьбы.       Ссоры с Чуей становились всё более затяжными, иногда мы не разговаривали неделями. В результате я снова начал пить и заводить любовниц. Чтобы оплатить свои похождения, я нередко закладывал что-нибудь в ломбард. У меня самого к тому времени ничего ценного уже не осталось, так что я закладывал вещи Чуи. Однажды я, обыскав весь дом, нашёл только золотой медальон его матери. Выбора не было, так что я отнёс в ломбард его. На вырученные деньги я снял комнату в отеле для себя и любовницы, и мы ни в чём себе не отказывали целую неделю. После этого я вернулся домой, ещё не протрезвевший, и наткнулся на мечущегося по комнатам Чую. Увидев меня, он остановился и грубо спросил:       — Где медальон?       Он не раз показывал мне его, так что притворяться, будто я не знаю, о чём идёт речь, не имело смысла. Но и сдаваться так легко я тоже не собирался.       — Не знаю, — пожал плечами я, стараясь принять как можно более независимый вид.       — А где ты был?       — Гулял.       — На какие деньги?       — Чуя, хватит вопросов.       Я примирительно улыбнулся и хотел было взять его за руку, но он прищурился и вдруг резким движением ударил меня по лицу, да так, что искры из глаз посыпались.       — Скажи мне, что ты отнёс его в ломбард, а не подарил очередной девке или продал! — прорычал Чуя таким тоном, что я не решился ему врать.       Он схватил меня за ворот рубашки и вытолкнул за дверь.       — Ты хочешь, чтобы я выкупил его? Но у меня нет денег!       — Я хочу, чтобы ты убрался вон! — рявкнул Чуя. — Медальон я сам выкуплю. А вот тебя я чтобы больше здесь не видел!       Он захлопнул дверь у меня перед носом и не впускал, хотя я просидел на крыльце несколько часов. В конце концов я вернулся к любовнице. Узнав, что мне негде жить, она договорилась со своей родственницей, и меня пустили в крохотную комнатушку без окон. Потратив все деньги, вырученные от медальона, я остался без средств. Спасала меня всё та же любовница, приносившая кое-какую еду и деньги на морфий. Её родственники косо на меня смотрели, и я, вспомнив навыки шута, отвлекал их тем, что умел лучше всего — изображал дурака. Иногда ко мне заходил и редактор. Я продолжал писать, как сумасшедший, особенно под дозой, и кое-что редактор даже брал в печать, но в основном отбраковывал. В конце концов он, используя довольно жёсткие выражения, уговорил меня лечь в психиатрическую лечебницу.       Я провёл там всего месяц, но за это время что-то прояснилось в моей голове. Я осознал, что писать могу и без морфия, и делаю это неплохо. Возможно, я не великий писатель, но хороший, и мне есть, что поведать миру. Я выстрадал это право. А ещё я почувствовал, как сильно нуждаюсь в Чуе. Если до этого мне хотелось быть вольной птицей, то сейчас наоборот, я чувствовал сильную потребность в доме, тишине и покое. От зависимости я избавился, поэтому сразу же после выписки пришёл к Чуе.       — Я лежал в лечебнице, — объяснил я вместо приветствия. — Больше никакого морфия.       Он посмотрел на меня каким-то долгим больным взглядом, но впустил, и мы стали жить по-прежнему.       Я обратил внимание на то, что Чуя теперь постоянно носит на шее злополучный материнский медальон. Вначале мне показалось, что он больше не доверяет мне. Потом же я понял, что он слишком сильно испугался тогда потерять последнюю вещь, что напоминала о ней.       — Какой она была, твоя мать? — спросил я как-то вечером. Я улёгся к нему на колени, и он рассеянно гладил меня по голове, пока взор его бегал по строчкам очередной книги.       Услышав вопрос, Чуя отвлёкся и тепло улыбнулся своим воспоминаниям:       — Она была очень доброй. Всегда повторяла, что даже в самом плохом человеке можно отыскать хорошее. Даже в отце, который пьяным таскал её за волосы, и то находила.       — Ты похож на неё?       — Ну... как видишь, я тоже склонен прощать тех, кого, может быть, и не стоило.       Года два прошли очень мирно, мы даже путешествовали вдвоём по стране. Это время без морфия, алкоголя и ссор я до сих пор вспоминаю с теплотой и любовью. Путешествия нас вдохновляли: мы оба много писали, а я вспомнил детское увлечение живописью и рисовал места, в которых мы бывали. Мы жили и в горах, поросших багряными деревцами, и на берегу моря, и в крошечных деревнях, затерявшихся среди рисовых полей. Чуя подготовил к выходу второй сборник поэзии, и несколько стихотворений из этого сборника он послал издателю вместе с моими иллюстрациями.       Особенно вдохновило меня произведение о том, как цветок пиона вынесло волнами на берег в лунную ночь. Я так много рисовал этот красивый образ, что Чуя порекомендовал открыть выставку одного произведения.       Впервые для меня не играло роли чужое мнение о наших отношениях. До сих пор я просил Чую говорить всем, что я лишь снимаю у него комнату. Он злился, но повторял эту ложь ради меня. А теперь, даже если кто-то и смотрел с осуждением на путешествующих вместе мужчин, мысль об этом не мучила меня.       Всю свою жизнь я чувствовал себя так, словно нахожусь на сцене под светом софитов. Вечный комик внутри своей личной трагедии. Я то и дело задумывался о том, как выгляжу со стороны, какое впечатление произвожу. Гадал, что люди думают обо мне и какие выводы делают, и расстраивался, если их мнение не совпадало с тем впечатлением, которое я хотел произвести. По этой же причине я старался показать себя либо лучше, чем я есть, либо настолько смешать себя с грязью, что у «зрителей» не доставало фантазии подумать обо мне ещё хуже.       Сейчас же я чувствовал себя свободным, был откровенным с собой и Чуей; и даже в рассказах того времени отражалось меньше тоски и отчаяния, моих вечных спутников.       Но жизнь никогда не давала мне долго собой наслаждаться. Вскоре нас сразила новая беда: заболел Чуя. У него начались сильные головные боли, и когда врачи, наконец, смогли поставить диагноз — менингит — он уже не мог подняться с постели.       Чую положили в больницу. Когда меня пустили к нему в палату, я уселся на стул рядом с кроватью и сразу же увидел на его предплечье следы от уколов.       — Морфий, — объяснил Чуя и криво ухмыльнулся: — Я говорил врачам, что лучше потерплю боль, чем впаду в зависимость, но они меня утешили. Сказали, что жить мне осталось так мало, что зависимость развиться не успеет. Но это всё равно смешно, да? Мы словно поменялись местами.       Я практически умолял врачей позволить мне остаться с ним в палате, и они, скрепя сердце, согласились. Я проводил с ним всё время, пытался сквозь слёзы развлекать его, но он угасал с каждым часом. Когда у него уже не было сил открыть глаза, я улёгся рядом, крепко прижал его к себе и не отпускал до самого конца.       Смерть, такая равнодушная к моим попыткам встретиться с ней, забрала его — самого талантливого поэта и самого лучшего человека, которого я когда-либо знал. Ему было всего тридцать. И, хотя с тех пор прошло уже одиннадцать лет, никого важнее него я так и не встретил.       Оглядываясь назад, я и сам удивляюсь, как прожил ещё так много времени без Чуи. После похорон я вновь отправился в путешествие: бесцельно бродил по лесам и лугам, постоянно ощущая его присутствие. Мне всё время казалось, что стоит повернуть голову, и я увижу его голубые глаза, сосредоточенно рассматривающие очередной цветок, готовый стать героем произведения. В шёпоте ветра я слышал его голос, в пламени костра мне чудились огненно-рыжие пряди.       Я никак не мог отпустить Чую, не удалось мне это и через одиннадцать лет. За годы, проведённые бок о бок, он стал моей опорой, той скалой, за которую я всегда мог ухватиться в бушующем океане моей хаотичной жизни. Он держал меня на плаву.       Я хотел умереть сразу, но не мог себе этого позволить из-за долгов. Так уж меня воспитали: вернуть долг — это священная обязанность мужчины. Почти все эти годы я писал, даже во время бомбёжек, и сейчас наконец-то смог вернуть кредиторам все деньги.       Чуя умер очень рано, но в каком-то смысле это даже к лучшему, ведь он не застал войну, принёсшую авианалёты, разрушенные города и позорную капитуляцию нашей страны. Меня хотели было призвать к службе, но от неё меня спасла хроническая болезнь лёгких. Иронично, что та же самая болезнь сейчас делает мою жизнь поистине невыносимой. Я не хочу снова подсаживаться на наркотики, но терпеть эту боль нет никакой возможности. Увидев на подушке пятна крови, я понял, что не могу больше ждать. Я вновь нашёл девушку, готовую утопиться вместе со мной, но, скорее всего, в момент смерти я буду думать лишь о Чуе.       Все счастливые моменты моей жизни связаны с ним: его бесконечным терпением, заботой и любовью. И сейчас, смотря в лицо смерти, хочу лишь поблагодарить Чую за то, что только рядом с ним я чувствовал себя полноценным человеком.