Черный-черный Ворон

"Доброго дня, майор. Надеюсь, вы достаточно отдохнули. Вы вновь нужны Родине! К письму прилагаются ключ и карта. Прибудьте на место, как только будете готовы, но не позднее конца этой недели. В месте назначения вам будет вживлена новая нейроперчатка и проведен ряд физических тестов на выносливость. По итогу их прохождения я встречусь с вами и в личной беседе донесу суть задания. P.S. Обещаю, что на этот раз ваш новый помощник будет полностью предсказуем". Хотелось ли ехать – особенно, после новости о новой перчатке? Конечно, мать его, нет! Но отказать Сеченову он не мог (да и что еще ему осталось в этой жизни?), и поэтому, собрав рюкзак и надев повидавшую всякого дерьма, но вполне еще пригодную форму, майор “П-3” Сергей Нечаев уже после обеда отправился по указанному в письме адресу. Удостоверение всегда помогало преодолевать любые расстояния в кратчайшие сроки, и все же он добрался до нужного участка только в ночи. У входа в комплекс он применил ключ. На первом посту его встречала пара роботов, но практически сразу за ними подошли – нет, подбежали – трое сотрудников. Два лаборанта в белых халатах и один военный по форме и при оружии. Последний исполнил воинское приветствие, Нечаев ответил тем же. – Я вас провожу, товарищ майор, – военный кивнул своим спутникам, и те буквально испарились. Нечаев скосил глаза и прочел на груди у провожатого: “Кузнецов Е.В.”. Взглянул на плечо: капитан. Нехило встречают, конечно. Обычно в спутники выдают осточертевших роботов, а тут целый живой капитан! Похоже, и впрямь что-то серьезное. Хоть бы не роботы снова, а? – Не поделитесь, к чему такая теплая встреча, товарищ капитан? – Никак нет, – заученно ответил тот, чеканя шаг, будто рядовой. Нечаев невольно подстроился под него. – Мне приказано отвести вас в ваш блок. На протяжении всех тестов вы будете проживать на территории комплекса, питание на вас также уже рассчитано. Никуда выходить не потребуется. – А что за тесты на выносливость? Слышал, у нас какие-то проблемы с орбитальной станцией, меня не туда ли часом посылают? – Не могу знать. Сюда, проходите, располагайтесь. Будете жить здесь. Через десять минут вам необходимо явиться в нейрополимерную лабораторию, следовать строго по этому указателю. Разрешите идти, товарищ майор? – Разрешаю идти. До свидания, – кивнул Нечаев. Долго располагаться он не стал. Кинул рюкзак на койку, поглядел на свои руки: поврежденная три года назад, затертая и выцветшая перчатка зияла щербатым отверстием на месте черных полимерных отростков, – и направился в лабораторию. Он перешагнул порог – и едва смог заставить себя поставить на пол и вторую ногу: среди лаборантов и роботов-помощников, частично скрытый стальными силуэтами двух балерин, сидел за столом академик Сеченов. Его спину Нечаев никогда и ни с чьей бы не спутал. И спина эта пребывала в заметном напряжении. Честно сказать, он и сам еле сдерживался от того, чтобы либо извиниться и сбежать, либо пройти мимо балерин, поднять Волшебника за ворот и хорошенько потрясти: может, еще какой грязный секретик выпадет? Ему казалось, что за три года всё пережитое стерлось, прошло и он смирился с тем, что не станет прежним; тем прежним, которого никогда уже не вспомнит… Как оказалось, это не так. Пока Нечаев стоял с приоткрытым ртом и подбирал слова – а те никак не находились, – по лаборатории прокатился усталый вздох. Сеченов встал и повернулся к нему лицом. Позади него, на столе, мелькнуло что-то похожее на ветвистое, с трубками, устройство нейроперчатки. – Рад видеть тебя в добром здравии, товарищ Нечаев, – академик огляделся по сторонам, отер руки о тут же поданное полотенце и протянул ладонь для рукопожатия. Нечаев несколько секунд смотрел на нее. Так и хотелось бросить “Извините, руки грязные”. Но, с другой стороны, Сеченов всегда по-своему желал ему добра. Спас жизнь. Может, было и что-то еще, чего он, П-3, не помнит? Может… Нечаев подавил вздох и крепко, до боли, сжал и потряс протянутую руку. – Здравия желаю, академик Сеченов. Чем обязан? – Для начала, займемся ремонтом, – Сеченов указал на его левую кисть. – Я сожалею о том, что произошло, и я приношу свои извинения. Я не знал. – Прям вообще ни о чем не знал? – это должно было прозвучать более нейтрально, но контролировать себя становилось все сложнее. – Харитон отплатил мне злом за добро. Я ведь спас его. Как и тебя, Сергей. Я надеялся, что вы… сработаетесь, но он предпочел последовать собственным целям. Я должен был это предвидеть. – Все вы тут добрые такие, – Нечаев обвел взглядом лабораторию, сжал левую руку в кулак так, что в перчатке затрещали швы, и на секунду зажмурился до ломоты во лбу. В ушах зашумело. – Одного меня спросить забыли. – Отпусти мою руку, пожалуйста. – Отпущу. Как только выскажу тебе все, что я, мать твою, думаю! Разве можно так с людьми? Кем ты, блядь, себя возомнил? Сначала одного, потом другого на опыты, а потом – дай-ка я поставлю в пару этих моральных инвалидов, ничего же не может произойти?! Да и еще… – он скользнул взглядом по стальному овалу пустого лица балерины и осекся. Он знал, кто это. Кем это должно быть. Но он… не помнил ни образов, ни эмоций. Знал, что должно быть больно и тошно, и за себя, и за нее, но… но ничего не чувствовал, кроме навалившейся усталости. Да и вообще, за минувшие месяцы он гонял это по кругу в голове так часто, что от попыток начать заново из живота поднималась дурнота. – Ой, блядь, – уже тише промолвил он и разжал хватку на руке Сеченова. – Да какая теперь уже разница? Что тебе еще от меня надо, Волшебник? У меня все равно больше ничего не осталось. – Как ничего, майор? А как же твоя Родина? Ее любовь, надежда и доверие, – его осторожно похлопали по плечу. Сеченов не рассердился. Странно. – Ни ты, ни я не принадлежим себе. Ты знаешь, что живешь не потому, что я так захотел. Ты живешь, потому что ты нужен нам. Мы не могли тебя потерять. – Я знаю. Я снова здесь именно поэтому. Так что? Избавите меня от последних воспоминаний об этом дерьме? – Нечаев поднял руку с перчаткой в жесте вроде приветствия. – Ты будешь помнить, – возразил академик. – Я обещаю, что прошлое не повторится. – Вас понял. Давайте, отдирайте эту хрень. – Сюда, на кушетку. Сними форму выше пояса, сядь правым боком к стене, левым – ко мне… Хорошо. Подайте спирт. Теперь – анестетик. Он ощутил несколько легких уколов в плечо, затем – в спину, вдоль позвоночника и вверх, к шее. Постепенно места инъекций онемели. Нечаев повел лопатками назад, пытаясь стряхнуть неприятное ощущение “деревянности”, но теплая рука, опустившаяся ему на плечо, как бы попросила этого не делать. Он понял и затаился, считая вдохи и выдохи, чтобы не сосредоточиваться на ощущениях в спине. Что-то гулко щелкнуло, отдавшись зудом в позвонках. Несколько следующих вдохов и выдохов минули в ощущении бездействия. Но так продлилось недолго. Затылок окатило жаром, затем Нечаев ощутил подступающий к голове холод и странное расслабление. На миг показалось, что он больше не может управлять своим телом. Но, собравшись с силами, он шевельнул пальцами на руке, вдохнул поглубже, и наваждение ушло. – Вся система взаимодействия с мозгом цела, – услышал он позади себя голос Сеченова. – Полимер для промывки вытек совершенно чистый, без обломков и слепков мыслей. Будет проще, чем я полагал. Я просто удалю старый модуль перчатки и установлю новый. С ним тебе будет посложнее, чем с прежним, придется самому контролировать любые движения полимерных нитей. Считай, как несколько дополнительных пальцев без костей. – Болтовни не будет? – Не будет. – Тогда разберусь. – Разумеется, он разберется. Опыт имеется. Академику простительно не помнить такие детали, но он пользовался этим своеобразным оружием еще до гениальной идеи начальства подселить ему в перчатку одну мертвую сволочь. – Хорошо. Сейчас лучше не смотреть, – предупредил Сеченов, и у Нечаева резко возникло желание именно это и сделать. Академик взял с лотка один из двух шприцев с раствором, более тонкий, с короткой иглой, и обколол анестетиком его запястье и фаланги пальцев. Затем – второй, с толстой иглой, которой он, предварительно прощупав, пронзил перчатку. Нечаев дернул верхней губой и еле слышно зашипел, но взял себя в руки и продолжил смотреть. Пальцы Сеченова уверенно вошли под полоску ремня-фиксатора на его запястье, нащупали там какие-то мелкие застежки, и те отскочили с тонким металлическим звуком. – Это еще что? – пробормотал Нечаев, точно боялся, что его отругают за слишком громкий голос в такой завороженной тишине. – Ты же никогда не пытался снять перчатку сам? – Нет, Дмитрий Сергеевич. Разглядывал, очень хотел, но видел, что сам не смогу. Слишком крепко сидит на месте. – В кости твоей кисти вживлено два ряда мелких фиксаторов, всего одиннадцать штук. Застежка на запястье их просто маскирует, – пояснил Сеченов, аккуратно отворачивая парой зажимов наружный край перчатки. Третьим, алюминиевым, он забрался глубже под материал. Несмотря на ощущение “чужой” руки, налитой анестетиком, внутри ладони, как будто прямо в костях, зародилась тянущая боль. Нечаев с непонятным облегчением разглядел под перчаткой полоску обычной, разве что очень бледной кожи, месяцами не видевшей солнца. – А где… фиксаторы? – Они под кожей. Работают на маленьких постоянных магнитах. При любых других вариантах фиксации рука отторгает перчатку. Нечаев облизал губы и до дрожи стиснул челюсти. Боль становилась все более отчетливой. Рука так долго была скована перчаткой, что он привык и просто не мог порадоваться свободе. Наоборот: он как будто остался в пренеприятной степени голым. Хуже, чем без формы. Сеченов взглянул ему в лицо – и явно что-то заметил. – Все нормально, боец? – Да, все в порядке… Нет, не совсем. Вы что, ее пришивать пробовали? – он вгляделся в кожу, но никаких шрамов так и не заметил. Удивительно. – Научный поиск – это всегда путь проб и ошибок. – Это значит “да” или “нет”? – В том числе. Готов? Хорошо. Три, два, один, – и он отщелкнул последний фиксатор и аккуратно снял перчатку. Нечаев с недоверием уставился на свою левую руку. Пошевелил пальцами. Приблизил к ней правую. Загорелые лишь на крайних фалангах, пальцы и особенно ладонь, пронизанная по центру ячеистой, сотовой сетью трубочек, казались неприятно чужими – и далеко не только из-за остаточного онемения от анестетика. Он просто так привык к перчатке, что забыл, как должно быть у обычных людей… А что он вообще еще помнит про “обычную” жизнь? Она была хоть когда-то, или всю жизнь – война-война-война? В последнем случае, быть может, и не так уж жаль не помнить такое прошлое. – Полюбовался и хватит, – по кивку академика к ним подошел лаборант с мерным стаканом, на две трети налитым чем-то прозрачным. – Суй руку в стакан. – Не понял? Зачем? – Это денатурат. Опусти руку, потом просуши на воздухе. Дезинфекция перед примеркой. – А я-то подумал, отрежете и в банку, а новую вместе с перчаткой пришьете, – хмыкнул Нечаев. – Не в этот раз, сынок. Действуй. Нечаев повиновался. Обратный процесс с новой перчаткой прошел куда скорее. Магнитные фиксаторы защелкнулись сами собой, едва встали на места. Круглая пластина с полимерными датчиками-нитями идеально вошла в контакт с центром его ладони, и внутри руки до затылка прошла мгновенная сильная щекотка. Нечаев сжал и разжал пальцы, щелкнул ими, прислушиваясь к ощущениям. Анестетик отпускал удивительно быстро. Полимер в теле нейтрализует его? Тогда понятно, почему Сеченов сделал так много инъекций. Так или иначе, новая перчатка сидела чуть-чуть иначе: проймы для пальцев ощущались более узкими. Очевидно, новенькая. Еще растянется по форме руки… Он быстро оделся, вскочил с кушетки и вытянулся в струну, ожидая дальнейших указаний. В груди шевельнулось предвкушение. Сеченов убрал куда-то за спину зажим и протянул ему колбу с нейрополимером: – Начинаем всё с нуля. – Так точно, шеф. Не знаю, куда вы планируете меня послать, поэтому предпочту быть готовым ко всему, – Нечаев поднес колбу к левой руке, сосредоточился и потянулся к ней давно позабытым, бескостным, тягучим движением. Получилось: контакт состоялся. Голова слегка закружилась; мозг, улучшенный полимером и имплантами, быстро сортировал новую информацию и принимал ее к сведению. – Здравая мысль, Сергей. Поэтому я и подготовил полный набор. Правда, я советую тебе растянуть процесс хотя бы на два-три дня. Сам знаешь, много полимера за один присест тяжело переносится. Оставь место для ужина, – и академик улыбнулся. Впервые за сегодняшний день. Показалось, будто они и впрямь… как родственники. И в эту минуту всё стало так, как и должно быть. Почему-то Нечаева от этого пронзил стыд, как двоечника перед родителем. – Простите меня, Дмитрий Сергеевич. Я виноват. – “В том, что позволил себе усомниться в вас, что почти поверил, будто обида может перевесить спасение жизни любой ценой”. – Нет, это я ошибся, сынок. Этого больше не повторится. Позволишь? – и он приблизился вплотную и обнял Нечаева, похлопал по лопаткам: – Я очень рад видеть, что с тобой все хорошо. Несмотря ни на что, ты со всем справился сам. Ты молодец. После такого нелепо стоять с разведенными в стороны руками уже не получалось. Нечаев осторожно обнял его в ответ. Подсознательно он боялся, что вот-вот услышит металлический голос прежней перчатки, но… его не было. Ничто не мешало понять и прочувствовать всю реальность происходящего. Конечно, виноваты оба. Но теперь они смогут хоть как-то это исправить. – Дмитрий Сергеевич, мы можем поговорить? – О чем? – Вы знаете, о чем, – Нечаев огляделся. Кругом в молчании стояли лаборанты, но они не решались приблизиться на расстояние ближе двух шагов к балеринам: те оказались совсем рядом, а Нечаев их и не заметил. Просто не обратил внимания на их мягкое, неагрессивное приближение. Видно, с памятью уходят и образы, и переживания. Плохо это или хорошо? Зависит, наверное, от образов и переживаний. Сеченов казался сейчас настолько искренним в своих радости и сожалении, что просто не верилось, что он мог отобрать что-то однозначно хорошее. Наверное, страдания были слишком тяжелы и не могли быть отделены от радостей. Но как на самом деле? Не узнаешь, пока не вернешь. Только жалеть потом будет поздно. Вот то, о чем предстоит хорошенько, на холодную голову, подумать. – Сначала тесты. Ты нужен мне с холодной головой, – Сеченов еще раз похлопал его по плечу и отстранился. Поправил пиджак, галстук: – На сегодня всё. Пора отдохнуть. Тесты начнутся завтра. Спокойной ночи, Сергей. – И вам того же, Дмитрий Сергеевич, – Нечаев по привычке вздернул руку к виску, поймал на себе веселый взгляд, и Сеченов зашагал к выходу. Поглядев по сторонам, Нечаев беспрепятственно взял со стола еще одну колбу: очевидно, академик оставил специально для него. Опустошил. Перед внутренним взором разлились вспышки быстро гаснущего дежавю. Жесты электрошока, телекинеза... Он знал это всегда, просто нейронные связи только что стали крепче. Чувствуя приятное волнение от новых-старых знаний, он метнул пустую колбу в помойку и тоже покинул лабораторию. Вернувшись в свою комнату, Нечаев размял ладонь, выгоняя из пальцев последние отголоски онемения, и встряхнул руками, чтобы пальцы щелкнули друг о друга. По кистям прокатилось приятное расслабление. В комнате по-прежнему стояла тишина. – Ну и? Перчатка? – проговорил Нечаев вслух, глядя на нее. Та осталась полностью безучастна – как и всё время до этого. Даже не выглянули полимерные датчики: они были полностью под его сознательным контролем. Значит, не обманул. Неплохое начало. Нечаев пошевелил пальцами, глубоко вдохнул и выдохнул, проигрывая в памяти давно не применявшиеся жесты. Нейроперчатка могла считывать намерения хозяина разными способами: от регистрации напряжения мышц кисти до перехвата импульсов из центральной нервной системы. Зависит только от степени интеграции с мозгом. Ну, и от объема полимера в организме. Чем больше, тем легче перчатка понимает тебя с полуслова. По крайней мере, так ему объясняли в прошлый раз. Он протянул руку в сторону ширмы, перевернул кисть ладонью кверху и слегка развел пальцы, одновременно сгибая в крайних фалангах. Ширма, а вместе с ней пара бумажек на полу и ближайший стул поплыли к потолку. Он тут же расслабил руку, и мебель с грохотом упала на место. Так, а где тут у них тир или что-нибудь подобное?