Черный-черный Ворон

После недолгих, но мучительных размышлений Нечаев воспользовался сканером. Удалось разглядеть, в числе прочего, запертую и обесточенную гермодверь в глубине одного из проходов. Значит, оттуда он и пришел: тот отсек он заблокировал вручную, тогда как к другим обозримым люкам вели белые ниточки энергетических потоков. Следовательно… Повернув от выбранного коридора налево, Нечаев в относительном спокойствии добрался до стыковочного отсека. У шлюза он замялся. Нейросеть заканчивалась прямо перед переходом в “Буран”. А значит, заканчивалась и его нестабильная, но полнокровная жизнь, причудливо сплетенная из настоящего и внезапно вновь открывшегося прошлого. Почему-то от понимания, что спустя несколько минут он опять всё забудет, было не по себе. Да, это не лучшие воспоминания, но они принадлежат ему. И от одной мысли, что они вновь сотрутся, даже толком не придя в порядок, руки сами сжимались в кулаки. Но разве у него есть другой выход?.. Возможно, есть. Нечаев достал из рюкзака пойманный на станции чуть ранее щебетарь и подключил к нему полимерные контакты перчатки. Взломать и считать данные он едва ли сможет, это верно, но с форматированием справится наверняка. Ломать, как говорится, не строить. Три, два, один… Щебетарь открылся, и привычный звуковой сигнал дал понять, что всё готово к записи. Нечаев вытащил наушник и отвел его подальше от себя. Даже сам отплыл в другую сторону, чтобы наверняка. – Привет, Сергей. Тебе знаком этот голос, потому что это и есть ты. П-3, он же Плутоний, он же майор Нечаев. Это я. Надеюсь, эта запись не пригодится. Но если ты ее слушаешь, то Дмитрий Сергеевич Сеченов отказался доставать “Восход” из моей головы. Я помню всё, что со мной было. Иногда это страшно, иногда это сводит с ума, но это всегда был я. Возможно, раньше я не мог с этим справиться, но сейчас я знаю, что ты сможешь. Тебе не удастся во второй раз отключить “Восход” так же надолго, как это произошло со мной, но электрический разряд перчатки способен вызвать в импланте временный сбой. Только не сделай себе лоботомию… Попробуй вспомнить себя не только потому, что так просила Катя. Это нужно мне. А я – это ты, Сергей. Удачи тебе. Катя. Образ всплыл на поверхность памяти мягко, без ярких эмоций, точно выглянул на зов. Может, потому, что эти эмоции не были негативными? Катя нежно смотрела на него, чуть подняв подбородок: значит, он был немного выше нее. Волнистые волосы шевелились, наверняка щекоча ее скулы. Ворот светлого платья в горошек подергивался от легкого ветра. Пахло пряно-медовым яблоневым цветом. Нечаев потянулся коснуться ее волос, и пальцы в толстой перчатке встретили стену. Он опомнился и потер лоб. Сглотнул, зажмурившись. Шумно выдохнул. Жаль, что он не в силах записать на щебетарь это. Толчком большого пальца Нечаев захлопнул крышку щебетаря и долго смотрел на нее. Воспоминания теснились в голове, тревожные и приятные, жизнеутверждающие и страшные. Что-то – отдельными сценами, образами, что-то – лишь урывками переживаний. Голова шла кругом, внутри всё слегка дрожало. Он правда хочет оставить себе этот шанс? Он правда хочет… подвергнуть труды Сеченова сомнению? Что ж, не впервой. Богам тоже доводится ошибаться. А людям – тем более. Даже если он тоже сейчас ошибается – он в полном своем праве. Нечаев снова расстегнул скафандр, достал пачку сигарет. Вытряхнул все, кроме одной, и аккуратно упаковал щебетарь в пачку. Взял одну из выброшенных сигарет, задумчиво поглядел на нее – и отпустил обратно плавать в пространстве. Он спрятал пачку и зажигалку обратно в карман комбинезона – и отпер люк шлюза, ведущего на борт “Бурана”. Поймал и вернул наушник в ухо: – Шеф, я на месте. Захожу в “Буран”. Здесь всё было заперто, так что полимерных клякс на борту, скорее всего, не будет. – Хорошо. Помнишь инструктаж? – Сорвать пломбу, подключить перчатку, – согласился Нечаев. – Что?! – внезапно услышал он возглас Королёва и насторожился. – Что вы там у себя на Предприятии удумали? – Взлетно-посадочная полоса Предприятия 3826 примет “Буран”, как если бы он был обычным самолетом. Ее длины достаточно для безопасного приземления, – ответил Сеченов, и в его голосе звучал крайне непривычный металл. – Вмешательство в бортовую программу может привести к гибели аппарата, твоего протеже и образцов! – Предприятие 3826 располагает научным центром исследования космоса. У нас достаточно специалистов, чтобы рассчитать всё правильно, не нервничай так, Александр Петрович. – Дмитрий Сергеевич, ты… Кхм. Предлагаю спросить у П-3. Мы тут оба академики, но мы слишком далеко, решение всё равно остаётся за ним, – ответил Королёв и придвинулся к микрофону: – Кому ты доверяешь больше, майор? Я провел тебя через станцию, подсказал, что и где нужно делать. Без меня ты бы не справился. Если ты попытаешься взломать бортовые системы “Бурана”, это может тебя уничтожить. Я знаю, о чем говорю, я их проектировал. – Сынок, в НИИ-88 ты месяц просидишь в карантине и не сможешь доставить на Предприятие ни единого образца. Твое задание будет провалено, а ведь ты находишься под моим личным командованием, – возразил на это Сеченов. – К тому же, у тебя есть ко мне и личные вопросы. Нечаев поджал губы, старательно контролируя дыхание. Вся ситуация до тошноты напоминала ту, трехлетней давности. Но на сей раз ему прямо обещаны ответы на его вопросы, а не когда-нибудь, возможно, потом, если все выживут… Если, разумеется, он найдет в себе силы вновь поверить академику Сеченову, обожающему если не врать, то хронически недоговаривать… Он взглянул на свои руки, сжал и разжал их. Новая перчатка Сеченова не раз спасала ему жизнь. Академик Королёв – тоже, в некотором роде. – Честно? Блядь, меня это достало. Почему я вечно оказываюсь меж двух огней? Хороши академики! У каждого своя Родина, что ли? Что вы, договориться не можете? – беспомощно и зло сказал он, и без ответа прекрасно зная, что выбирать все равно придется. – Мы передадим половину образцов в НИИ-88, а также вернем спускаемый аппарат в течение пяти суток после приземления. – Мы получили гарантии, что “Буран” приземлится у нас, так как это наше обеспечение! – Александр Петрович, всё обеспечение принадлежит народу и партии. – А ты у нас здесь сегодня – партия. – Всегда. – Я уже попадал в ситуацию, когда чуть не погиб, выполняя приказ, – снова начал Нечаев, и оба замолчали. – Волшебник, я помню, хотя мне всё сложнее удерживать это в голове. Я помню, что вы обещали вернуть меня в строй. Я знаю, что вы желали мне добра. Что вы станете делать, когда узнаете, что для меня со временем изменилось понятие того, что вы считали добром? Повисла короткая тишина. – Сергей, ты можешь быть тем, кем хочешь. Ты человек. Я верю в это. Единственное, чем ты мне обязан, – ты выполняешь приказ, – помедлив, ответил Сеченов. Нечаев вздохнул, прикрыв глаза, отпер внутренний люк шлюза и вплыл внутрь “Бурана”. “Я очень хочу вам верить. Не подведите меня”. Здесь всё выглядело так, как будто он только что прибыл на станцию. Никаких повреждений или золотой паутины по углам. Неяркий белый свет сверху и с боков, электронное бормотание систем жизнеобеспечения. Нечаев огляделся, ища панель управления, приблизился к ней и отыскал снизу крышку, прикрепленную восемью болтами и свинцовой пломбой. Он медленно повел левой рукой слева направо, словно пытаясь описать круг. Не был уверен, что получится, но… похоже, сработало. Болты, оказавшиеся в эпицентре телекинетического поля, поползли из пазов наружу. Еще немного – и они выпали и поплыли по воздуху. Нечаев поймал их, зачем-то сунул в рюкзак и занялся следующими. Так он извлек все восемь. Затем, коротко выдохнув, сорвал кругляш пломбы и осторожно убрал защитную крышку. Под ней обнаружилось несколько текстолитовых листов в ряд, пронизанных проводками. Ужасающее количество радиодеталей будто бы всем своим видом запрещало к себе прикасаться. – Шеф, я понятия не имею, к чему тут подключаться, – растерянно сказал Нечаев, разглядывая ряды ламп и разноцветных деталей. – Все платы выглядят одинаково. – Ищи, куда уходят большие группы проводов. Там будут впаяны ампулы с полимером. В них содержится программа полета. Подключи к ним перчатку, дальше она всё сделает сама. Нечаев последовал совету и вскоре действительно нашел искомое. Рядом с пучком проводов, уходящим вглубь, в небьющихся ампулах переливались ртутные капли полимерных транзисторов. Он протянул руку, и контакты перчатки прикрепились к ампулам. Он ахнул и едва успел ухватиться за ближайший поручень, пока сознание не ускользнуло. Зрение стало туннельным. Сквозь разум пронесся тугой, неостановимый поток неосознаваемых ощущений. Раздался приглушенный скрип металла: отскочили зажимы, скрепляющие аппарат со станцией. В следующую секунду сработали пироболты, придавая начальный импульс ускорения. Нечаев опомнился и перевел взгляд на свою руку, соскользнул им по датчикам к электронной схеме. Запаянные ампулы, бывшие полупустыми, перестали отблескивать зеркальцами поверхности – а значит, наполнились до краев. Он осторожно повел руку к себе, и контакты с легким шипением отсоединились. – Кажется, готово. “Буран” отстыковался, – сообщил он. – Займи свое место и расслабься. Скафандр герметичен? – Точно, скафандр, я сейчас, – и Нечаев, не тратя время на поиски вручную, окинул кабину взглядом сквозь фильтр сканера, в чем немедленно преуспел. Запасной гермошлем с трудом сел на место: покореженные зажимы не желали его фиксировать. Нечаев, усмехаясь уголком рта, доломал их пальцами поверх нижнего кольца шлема, окончательно лишив себя возможности снять его, не разрезая скафандр. Следом он подключился к корабельной системе снабжения кислородом. Немного помолчал, слушая, не свистит ли где пробоина в скафандре. Похоже, что нет. Второй шланг – для полимера – защелкнулся, встал на замок, и Нечаев пристегнулся к креслу и уставился в потолок. Предстояло пережить пару неприятных минут, пока полимер, добравшись до головы, заполнит легкие. Он не душил, но все равно ощущения сильно отличались от дыхания воздухом. Секунды шли. Полимер заполнял скафандр, забираясь всё выше. Мысли в голове плыли всё медленнее. “Восход” вернулся к штатной работе совершенно незаметно: ни щелчков, ни искр в глазах. Просто потихоньку, как одеялом, его накрывала апатия. Мягкая, но неподъемная, она постепенно прятала в себе отрывки переживаний. Хорошие и плохие, тревожные и согревающие… Глубоко вдыхая, Нечаев закрыл глаза и мысленно затвердил, чтобы не потерять, чтобы запечатать в звучащем отголосками памяти полимере: “Вернуть себе свое прошлое”.

***

Он встретился с академиком Сеченовым лично только спустя два дня: прежде провёл около сорока часов в карантине. Комнату обустроили в одной из лабораторий “Вавилова”. На условия содержания жаловаться не приходилось. Признаться, чем-то даже напоминало его полупустое жилище в военном городке в ведении Предприятия. Его совершенно никто не беспокоил, лишь робот-лаборант приносил еду. Хотя зеркальная стена напротив койки немного напрягала: очевидно, что зеркало одностороннее. Понятно зачем: мало ли, майор Нечаев внезапно начнет превращаться в страшную полимерную тварь. Технически, он уже, но… но да, речь не об этом. Так или иначе, почти все сорок часов (исключая сон) его занимали мыслительные упражнения. Не то, что ожидал бы от него кто угодно посторонний. Он и сам от себя не ожидал еще месяц назад. Но дело было всего лишь в том, чтобы попытаться опять вытянуть сквозь блок едва проглянувшие воспоминания. “Восход” не затер всё вновь всплывшее, но напрочь обрубил эмоциональную привязку. Приходилось прилагать значительные мыслительные усилия, чтобы обесцвеченные – то есть, всё равно что несуществующие – образы прошлого снова вставали перед глазами. Ощущались они так, точно ему об этом рассказали, а он представил. Как чужая жизнь. Как будто он никогда не переживал этого сам, а, стало быть, не мог быть уверен, что помнит правильно. Ровно так же он не может быть уверен и в том, что академик будет отвечать на его вопросы искренне. – Здравствуй, Сергей. Рад тебя видеть. Заходи, – Сеченов обвел рукой свой кабинет, приглашая войти еще и дружелюбным жестом. Нечаев шагнул вперед, и балерины расступились перед ним, сложив руки за спиной. – Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Надеюсь, вам понравились подарки. – Непаханое поле для исследований, – согласился Сеченов. – Ты проделал очень важную работу. Ты молодец. Он указал Нечаеву на стул: весьма непривычно. Обычно, даже в тех случаях, когда Сеченов принимал его лично, времени рассиживаться не было, да и не полагалось как-то по статусу. Тем не менее, спорить Нечаев не стал. Академик еле заметно кивнул и сел напротив. Тут же он слегка наклонился вперед и сложил пальцы домиком: – Расскажи мне, что произошло там, на станции, когда произошел сбой “Восхода”. Думаю, у тебя ко мне вопросы о том же. – Я… вспомнил кое-что. И я хотел бы об этом поговорить. – И что же ты вспомнил? Нечаев нахмурился: – Я с трудом могу отделить то, что вспомнил сам, от того, что видел в Академии Последствий. Вы ведь этого боялись? Боялись, что я буду не только знать, что со мной было, но и переживать прошлое снова и снова? – Я боялся, что ты не сможешь это перенести. Ты и не смог. Тот ты, которого я видел перед собой больше пяти лет назад, был не в силах справиться ни с утратой, ни с ненавистью к самому себе. Несказанным в воздухе повисло: “Поэтому я взял на себя смелость помочь тебе”. – Я тосковал по Кате и не мог смириться с тем, что я выжил, а она – нет, – Нечаев прикрыл глаза. Носа как будто коснулся едва уловимый аромат яблоневого цвета. Яблони… Значит, это было весной. – Ты все еще тоскуешь? – вопрос, точно прикосновение датчика. – Я ничего не чувствую. Но я знаю, что должен злиться. Вы заперли ее в этих куклах – ради чего? – Нечаев не открывал глаз. Несмотря на то, что имплант блокировал чрезмерную агрессию – и с недавних пор он знал насколько, – в кончиках пальцев появился знакомый зуд, а в груди – горячая тяжесть. – Я должен был сберечь то, что от нее осталось, пока не найду способ вернуть ее. Но мозг не может просто плавать в колбе. Чтобы нейронные связи не распались, они должны функционировать. – Но почему их две? – он невольно открыл глаза и поглядел в сторону входа. – Я пытался восстановить ее разум в полимерной копии. У меня не получилось, но я не смог просто убить то, что вышло. С меня хватило, – Сеченов казался полностью потерянным. Намеренно он выглядел таким или показал свои искренние чувства, но Нечаев проникся к нему некоторым сочувствием. Не он один ценил и любил Катю. – Я понимаю, – само собой сорвалось с языка. – Эти существа, они обладают принципиально иной нейронной структурой. Они способны полноценно регенерировать, используя окружающие органические ткани. Возможно, если я смогу передать их свойства в полимер, то мне удастся залечить повреждения в расщепленном мозге… Кажется, это уже не касалось их беседы. Или касалось? – И вы вернете Катю? – Пока это только гипотеза, хотя и весьма обнадеживающая. Но пройдут месяцы, прежде чем я смогу провести испытания на практике. – А вы вернете меня? – Что конкретно ты имеешь в виду, Сергей? – Мне нужно мое прошлое, каким бы оно ни было. Дайте мне еще один шанс. Я прошу вас отключить “Восход”. – Это слишком опасно. Прежде всего, для тебя самого. – Я согласен сидеть в “Челомее” под присмотром. В крайнем случае, теперь у вас есть кому поручить меня придержать. – Сергей, я… я не думаю, что это разумно. Ну уж нет. Сейчас или никогда! – Дмитрий Сергеевич, вы уже один раз решили за меня, что мне не нужно ничего знать. В итоге я был готов идти убивать вас, потому что ваши друзья представили мне всё в наилучшем свете, – он намеренно бросал самые резкие слова, какие только приходили на ум. – Конечно, вы об этом знали, поэтому и не искали меня. И я тоже знаю, что сделал бы это, а потом вышиб себе мозги. У меня было достаточно времени, чтобы подумать о произошедшем. Я не хочу допустить даже шанса на то, чтобы это повторилось. Можете звать меня сыном сколько угодно, я ценю ваше доверие, но вы не сможете оберегать меня вечно. Я никогда об этом не просил. Разрешите мне самому за себя отвечать, кем бы я ни был. Вы мне обещали. Сеченов открыл рот, чтобы возразить, тут же его закрыл и приподнял подбородок. На лице отразилось непонятное выражение: смесь сострадания и чего-то еще. – Ты похож на себя прежнего, – его губ, но не глаз, коснулась улыбка. – Но прошлое нельзя вернуть. Все наши воспоминания – лишь иллюзия. Можно создать новые, даже придумать их себе и не замечать подвоха до конца своей жизни. – Мне не нужны новые. Я пойму, какие из них настоящие, – он вспомнил слезу, впервые за годы прокатившуюся по его щеке. Не дикую ярость, а сложную смесь тоски, скорби и потери. Что-то такое, что он, казалось, давно потерял где-то там, в прошлом, покрытом туманом. – Я не хочу придумывать себе то, чего не было. Я должен узнать, почему я такой на самом деле. – Какой, Сергей? – Такой, – он дернул уголком губ, совсем растеряв остатки красноречия, и в упор уставился Сеченову в глаза. Обычно это требовало огромных волевых усилий. Сейчас – тоже, но он намеревался пройти до конца. Раз уж у него появилась собственная цель, первая за последние годы… Не меньше минуты они смотрели друг на друга в полной тишине. Не выдержал первым все-таки Нечаев: отвел взгляд, тут же шумно выдохнул сквозь зубы и царапнул ногтями спинку стула, внезапно оказавшуюся под рукой. Вновь поднял на Сеченова глаза – но тот уже не напрягался. Плечи опустились. Казалось, он принял решение. Неужели они отвели взгляды в одну и ту же секунду? – Хорошо, сынок. Лучше поздно, чем никогда. В “Коллективе” все спокойно, и в ближайших планах у меня только ваша семья, поэтому жду завтра в “Павлове” в десять утра. Посмотрим, что мы с тобой можем сделать.