Черный-черный Ворон

Вдохнув поглубже – но снова не получив от этого должного удовлетворения, – Нечаев вплыл головой вперед в золотящуюся сеть. Где-то там, совсем близко, – переход в соседний отсек. Но где? Свечение раздражало и рассеивало взгляд. Нечаев поднял руку и активировал сканер. Это немного помогло: свечение померкло, и нейросеть осталась в поле зрения лишь тонкими беспорядочными росчерками плохо пишущей ручки. Впереди ясно проступил скругленный квадрат проема. Интересно, почему не идеально круглый? Прочность была бы выше. С другой стороны, знакомые очертания гермодверей как-то успокаивали, что ли: на Предприятии часто встречались похожие. Этих воспоминаний он никогда не лишался, и они, несмотря на общую негативную окраску (погибли люди, как-никак), служили ему своего рода якорем. Они напоминали, кто он есть. Как говорил Сеченов несколько недель назад – защитник Родины, не принадлежащий себе. Кажется, в прошлом всё было так же. Новые-старые воспоминания не противоречили этому. Плутоний был таким, П-3 остался прежним. Кажется. Пока без деталей… Он хватался за эту мысль, когда к груди и горлу вновь подкатывали адреналиновые волны безотчетного гнева. Откуда-то в голове всплыл даже отрывок из медицинской статьи или чьего-то доклада: “...чрезмерная активация нейронной констелляции провоцирует уникальные по своему разнообразию психомоторные явления, от судорог до аффективных взрывов…“. По меньшей мере половину слов отрывка он не понимал, но “судороги” и “психомоторный” отзывались в памяти вполне четкими понятиями. Оставалось надеяться, что “Восход” не блокировал эпилептические припадки: в отличие от вспышек ярости, с этим он силой воли не справится. Возникло мимолетное желание уточнить у академика, но Нечаев себя остановил. Во-первых, это знание ему ничем не поможет. Во-вторых, Сеченов и без того беспокоится. В-третьих, память на время перестала фонтанировать тревожными отрывками прошлого, и провоцировать ее снова не хотелось. Не время и не место. Наконец, Нечаев переплыл границу отсека. Снова вскинул руку в привычном жесте, оглядел ближайшее пространство, – чисто, – повернулся к отсеку спиной и принялся запирать за собой люк. Легкий гул от вхождения двери в проем, поскрипывание уплотнителя, когда он проворачивал вентиль механической блокировки, – подобные мелочи дарили странное ощущение безопасности. Ага. Безопасности на покинутой людьми космической станции, захваченной черно-полимерными пришельцами. Здорово же он снизил планку всего за пару часов! Судя по обилию мелкой утвари, плавающей в воздухе, этот отсек являлся в некотором роде жилым. Со стен на него смотрели фотографии Гагарина и какого-то круглощекого академика, судя по пиджаку и значкам на его отворотах. Странный, конечно, выбор против симпатичных советских девушек, но, судя по атмосфере на станции, нормальные люди здесь не задерживаются… – Товарищ академик Королёв, нужен ваш совет, – проговорил Нечаев, пристально озираясь. Здесь золотая паутина казалась немного менее густой, но увернуться от нее полностью все равно не представлялось возможным, равно как и полноценно оглядеться без применения сканера. Благо, с непроходящим ощущением повышенной раздражительности он уже почти свыкся. – Где мне искать шлем для скафандра? Еще мне будет необходимо перезарядить баллон кислородом. – Аварийный запас всегда есть на борту “Бурана”. Где ты сейчас? – Произошла техническая неполадка, так что путь к указанному вами “Бурану” блокирован. Отсек разгерметизировался, без шлема я там не пройду. А ведь зря он шлем-то выкинул – хотя в тогдашнем состоянии хорошо еще, что голову себе не прошиб. Но можно было попробовать залатать пробоину полимером… Ну да ладно, уже неважно. – Понял тебя, П-3. К станции пристыкован третий аппарат. Постарайся хотя бы его не угробить… – зашелестела бумага. – До первого поворота, там налево и по прямой до конца. Если где-то по пути увидишь бесхозный шлем – можешь его… что? А, верно, карантин. Отставить предыдущую команду: чужие шлемы не надевать, тебе всё ясно? – Всё ясно, товарищ академик. Вообще-то, могли бы и поблагодарить? – За что? – Станцию ведь взорвать придется, а так вам ее хоть жалко не будет. – Мне и сейчас ее не жалко, – с еле уловимой угрозой процедил Королёв. – Да, жалко, что вы ее прямо сейчас взорвать не можете. Кажется, я взял сигареты, где-то под скафандром спрятаны. Хотите, все кислородные вентили открою и прикурю? – Он не хочет, – с куда более отчетливой угрозой в радиопереговоры вмешался Сеченов. Нечаев прикрыл глаза и с кривой усмешкой выдохнул, точно выпускал из лёгких дым. – Я тебе обещаю при всех, кто сейчас здесь сидит, что отвечу на все твои вопросы, только вернись живым, Сергей. Отставить суицидальные настроения, понятно? – Так точно, шеф. Но закурить я бы и правда не отказался. – Вы что, не проверили, что он кладет в рюкзак? – услышал он приглушенный голос Королёва и едва сдержал смех, снова оглядываясь по сторонам. – Если по прилету окажется, что он пронес с собой зажигалку, – подам рапорт, чтобы вас перевели в “Вавилов” работать, понятно? Будете там за курами помет вымывать! – Понял, зажигалку выброшу здесь, – вмешался Нечаев. – А меня тоже за это в “Вавилов” переведут, шеф? – Шутишь, П-3? Это хорошо, – ответил Сеченов. – За три года многое изменилось. Официально ты с сегодняшнего дня вышел из отпуска. Буду ждать тебя на Предприятии 3826, когда вернешься. Увидишь много нового. – И узнаешь. – И узнаешь, – согласился академик. – Замечаешь сам, насколько ты становишься импульсивнее без “Восхода”? – Да не так уж всё плохо, – пожал он плечами. Конечно, исключая недавний приступ, который своими последствиями отрезал его от “Бурана”. Но не прикончил, а значит, уже не так уж плохо. – Я думал, будет хуже. Но с непривычки тяжело, конечно. Внимание рассеивается, даже взгляд сложно на чем-то зафиксировать. – У тебя были куда более серьезные проблемы с самоконтролем. У нас обоих не было выбора. – Стоп. Если я сейчас вспомню… – Извини, Сергей. Задумался. Доложи статус. – Бытовой отсек, я думаю, – тут же отозвался Нечаев. – Соседний со стыковочным, который я только что опечатал. В ближайшей видимости враги отсутствуют. Тихо. Мне это не нравится. Он прислушался. Кругом раздавался лишь слабый шелест, когда он касался полуматериальной золотой паутины. По прямоугольному отсеку медленно плыли карандаши, какие-то радиодетали, обрывки бумаги. Латунным круглым оком ему подмигнул щебетарь. Нечаев дернулся вперед и схватил его. Отщелкнул крышку с гербом, заглянул внутрь. Хм… Без прежней перчатки он понятия не имел, как вытащить из него информацию. После недолгих размышлений он сунул щебетарь в рюкзак и двинулся дальше. Казалось, сеть и редеет, и при этом становится… более внушительной. Как будто он движется от ветвей к основанию, стволу дерева. Местами ее цвет переходил в оранжевый и даже – в красный. Нити утолщались и порою окончательно теряли прозрачность. Заглядевшись на одно из таких плетений, он врезался в резиново-упругую субстанцию, висящую на нескольких ножках в гуще нейросети – как будто с потолка свисал брошенный с размаху ком слизи. От касания кокон разорвался, и из него посыпались шарики поменьше, каждый примерно с кулак. От них исходило зеленовато-желтое свечение. Что-то сухо застрекотало. Нечаев спешно отплыл подальше, – вернее, попытался. Слепые и глухие с виду, непонятные шарики двинулись строго за ним. Он вскинул руку и применил шок. Шарики взорвались от одного прикосновения полимерной молнии – с такой готовностью, точно каждый был взведенной гранатой. “Плутоний! Бросай всё и за ней!”. Он поморщился и вцепился пальцами в виски. – Дмитрий Сергеевич… Я опять тут чуть не подорвался! – выдавил он, часто дыша. Память не желала возвращаться четкими образами, но душила фантомным жаром, тошнотой, металлическим привкусом на языке. Этого хватало с лихвой, чтобы испытывать дезориентирующую смесь злости и ужаса. – Что произошло? – Какие-то твари… они взрываются. Шеф, я не выберусь отсюда. Я… меня тошнит. – Используй непрем! Прямо сейчас. Он на время блокирует неприятные ощущения. Не задумываясь Нечаев потянулся к рюкзаку, извлек колбу, поднес к левой руке. Содрогнулся: доза полимера прокатилась неожиданным, но отрезвляющим холодом внутри ладони и выше, выше, к плечу. Тошнота постепенно отступила. Он перевел дыхание и стиснул пальцами переносицу. Эмоции притупились, хотя все равно мешали сосредоточиться. – Откуда вы узнали? – Внутри станции в некоторых точках фиксируется повышенный радиационный фон. Один из космонавтов успел включить все сканеры, находящиеся внутри, и мы можем получать хотя бы часть объективных показаний. Практической пользы эти показания приносят мало, но на будущее… Один из первых признаков лучевой болезни – тошнота. Как самочувствие? – Я уже в норме. Но нервы ни к черту. Похоже, мне понадобится еще один отпуск, – попытался пошутить он. – Прости, что не сообщил сразу. Ты не должен был здесь оказаться. – Нет-нет, я понимаю. Пришельцы из полимера поедают трупы людей и говорят их голосами, непонятная нематериальная хрень тем временем пытается войти в контакт с “Коллективом”, а теперь еще и радиационное заражение! Ничего не упустил? Если бы я знал обо всем заранее, ни за что не согласился отправиться сюда. – Ты не изменился, – и по тону было невозможно понять, как Сеченов относится к этому. Но ему самому это принесло даже больше облегчения, чем он ожидал. Он прежний – что бы это ни значило, что бы ни имел под этим в виду академик. А значит, ничто больше не выбьет его из колеи, не сможет удивить или дезориентировать. Он готов к чему угодно, притаившемуся на дне его мутной памяти. Потому что всё это – это он сам. – Так точно, Дмитрий Сергеевич, – согласился Нечаев и взял в правую руку разводной ключ. – И, если я всё еще прежний, то я практически уверен: мина охраняла что-то важное. И я это выясню. Обходного пути у меня все равно нет. Правда, прежде чем продолжить путь, он просканировал остатки кокона, тряпочкой качающегося над головой. Сканер вывел на сетчатку предупреждение: “Радиационная опасность”. Вот и думай теперь: это он, как всегда, понесся сломя голову, или данные были получены только сейчас, из его сознания? В том, как работает нейроконтакт перчатки, он разбирался лишь на уровне общего принципа (проще говоря, дополнительный орган чувств), а большего от него никто никогда и не требовал. Сеченов прекрасно знал, с кем имеет дело, а полимерная сопля не горела желанием делиться своими секретами. Продвигаясь вперед, он встретил еще пару коконов. Но на сей раз он уже знал, что делать: бросить в кокон любую вещь, попавшуюся под руку, а когда из него посыплются “мины” – поприветствовать их разрядом перчатки. Цепная молния уничтожала всех разом. Нечаев учился быстро: положение обязывало. Несмотря на кажущуюся угрозу, избавляться от тварей не составляло труда. А судя по тому, что при их уничтожении радиационная угроза пропадала и он переставал слышать в ушах стрекот счетчика Гейгера (все-таки это был счетчик!) – твари излучали гамма-радиацию. Правда, с чего он это взял, было еще одним вопросом без ответа. Наверное, когда-то по всем правилам учился на офицера и еще не полностью растерял полученные знания. Неясно только, зачем их-то блокировали… С другой стороны, ему не доводилось обращаться к ним уже очень давно, могли стереться и сами. – Шеф, я же не всегда был придурком? – задумчиво спросил он. – Что? О чем ты говоришь? – такого вопроса Сеченов явно не ожидал. – Так, мысли вслух, – передумал Нечаев и осторожно подплыл к очередной гермодвери. Почему-то в этой стороне станции все они были обесточены и распахнуты. Впрочем, объяснение само ложилось на язык: сквозь проемы тянулась непрерывная ветвящаяся золотая полоса. Он, невольно морщась, вплыл в полосу и заглянул за угол. Увиденное… потрясло бы, будь он чуть менее готов к любому дерьму. В отсеке-перекрестке, похожем на тот, где он впервые повстречался с нейросетью пришельцев, красно-золотые ленты сплетались в огромный, сложно организованный клубок. Казалось, все отростки расходятся именно отсюда. А над главным узлом в невесомости парило… нечто. Черная, глянцево поблескивающая хрень сучила щупальцами, от которых тянулась тонкая полупрозрачная золотая нить. Походило на уже встреченных ранее бесформенных тварей, которых Сеченов называл “мимиками”, но… что-то в новом пришельце заставляло отводить взгляд и стискивать зубы: от долгого зрительного контакта начинало необъяснимо потряхивать. – Волшебник, как меня слышно? – полушепотом пробормотал Нечаев, вновь укрывшись за углом. – Я нашел корень всех проблем станции. Здоровенный мимик прядет нейросеть своими отростками. Перчатки здесь маловато будет. На станции точно нет хотя бы табельного ПМа? Едва договорив, он вспомнил недавнюю перебранку, и его как током ударило: зажигалка! В памяти ярким образом встал объятый огнем Плющ. Отлично! Нечаев полез в рюкзак, вытащил пару колб с полимером и закачал в систему перчатки, затем – ощупал себя, ища застежки и ремни. Залезть рукой под скафандр оказалось непростой задачей: неудивительно, что космонавтов облачают посторонние, причем как минимум в две руки, – но он все-таки нашарил початую пачку сигарет и зажигалку в одном из нейрокомпрессионных бездонных карманов комбинезона. – К сожалению, нет, – ответил Сеченов в момент, когда Нечаев застегнул “молнию” скафандра и сжал зажигалку в кулаке. – Высок риск потери герметичности станции. – Табельный пистолет космонавта находится под кодовым замком в каждом спускаемом аппарате, – вмешался Королёв. – Это аварийный запас на случай, если аппарат приземлится в нерасчетном месте и космонавтам придется обороняться от кого бы то ни было. Прежде всего, от диких животных. – Ты не сказал мне об этом сразу? Почему? – возмутился Сеченов. – Ты сам только что сказал почему, Дмитрий Сергеевич. – Почему вы не заказали полимерные перчатки? Это более безопасное снаряжение. Нечаев не стал дослушивать, равно как и вмешиваться. Он выплыл из-за угла, служившего ему прикрытием, вскинул обе руки и щелкнул зажигалкой в секунду, когда мышечный паттерн подал команду выплеснуть из перчатки полимер. Струя огня на миг ослепила его самого. Горящий состав облепил пришельца, как напалм, и тварь с нечеловеческими звуками заметалась в резко ставшем тесном пространстве отсека. Нечаев всем телом прижался к стене, не прекращая подачу полимера. Видимо, именно поэтому на Предприятии не было огнеметов в общем доступе… Жутко и крайне эффективно. Мимик пронесся мимо его носа. Обезумевший от боли, он явно не понимал, с кем надо бороться, чтобы это прекратилось. Нечаев ощутил болезненный жар на своем лице и на секунду порадовался, что перед облачением в скафандр его заставили побриться начисто: борода вспыхнула бы немедленно. И больше не выросла бы, кстати. Отряхнув руку, – по пальцам бегали “мурашки” от резкого напряжения, – он ударил мимика шоком. Парализованный, тот на пару мгновений застыл, по инерции ударился о стенку отсека, и Нечаев смог оценить нанесенный врагу ущерб. Горящий полимер минимум на треть разъел тело; щупальца, ткавшие паутину, выжгло полностью. Отвык он, конечно, от мощи полимерной перчатки за три года, пока ею не пользовался. Воздух зарябил, точно полимерная линза, и рядом с обгоревшим мимиком из ниоткуда возникла группа взрывчатых шариков. Нечаев сквозь зубы выругался и рванулся в другую сторону. Не успел: импульсом промеж лопаток его подкинуло и швырнуло лицом в переборку. Он едва успел смягчить удар, приняв его на скрещенные предплечья. Мозг на адреналине работал, как компьютер: мгновенно сориентировавшись, Нечаев окутал себя полимерным пузырем и вновь повернулся лицом к врагу. В следующий миг о щит разбилось три ударных волны разом, и он разлетелся на жидкие осколки. – Ах ты сволочь! – Нечаев стиснул зубы, из последних сил останавливая себя от впадения в ярость, и взял мимика в телекинетический захват. Это дало ему небольшую передышку. Дождавшись, когда перед глазами перестанут плясать цветные пятна, он телекинезом швырнул пришельца в стену и тут же снова окатил огненным потоком. Защищаясь, мимик вновь создал взрывчатые шары. Но на этот раз оказалось даже проще: попав под поток жидкого пламени, они полопались прямо рядом с их создателем. Взрывами они расплескали горящий полимер по стенам. Угодило даже на скафандр. Ругаясь в голос, Нечаев облил себя и отсек в местах подпалин криогенным составом. Пока что он не ощущал ни усталости, ни боли, но, похоже, когда всё закончится, он пару минут вообще пальцев не будет чувствовать. Вновь вспомнив о мимике, он выпрямился и вскинул руки в его направлении, готовый снова чиркнуть зажигалкой. Пришелец догорал. Он пассивно плыл по отсеку, цепляя мелкие детали приборов и внутренней обшивки. Те прилипали к тлеющему полимеру и сгорали маленькими яркими вспышками разных цветов. Признаков жизни в нем больше не наблюдалось. Нечаев отер лоб тылом ладони и осторожно сжал левую руку в кулак. Пальцы и впрямь были как чужие. Страшно захотелось потянуться за сигаретой. Но вместо этого он достал из рюкзака фляжку с водой и в пару глотков осушил ее. – Просто охуеть… Я надеюсь, такого здесь больше не водится. Он огляделся, пытаясь вспомнить, откуда приплыл. Поскольку перекресток вел ровно на четыре стороны, это было критически важным, чтобы понять, какое “лево” ему необходимо.