Дорога Жизни

Ветер все выл. Алтан покачивался на санках, которые шли не так ровно, как в начале. Теперь их постоянно дергало вперед отдельными рывками. Видимо, каждый шаг давался Вадиму с трудом. Холод пробирался под мешки, под платок и пальто. Алтан мелко дрожал. Круговерть снега и луч фонарика сливались перед глазами. Усталая рука, державшая фонарик, постепенно опускалась. Веки слипались… И вот Алтан оказался в поезде, на котором ехал с мамой в Ленинград. Он еще ребенок и прижимается к теплому боку матери, зарываясь носом в её душистый клетчатый платок. Вагон покачивается, летя в ночную тьму. Мерно стучат колеса. Перемены не страшны. Потому что родной надежный человек рядом. Внезапно их сильно тряхнуло, будто поезд затормозил. Потом еще! И еще! Алтан испуганно распахнул глаза. Вадим грубо встряхивал его за плечи. — Не спи! Не спи, дурак! Замерзнешь! — Не могу… — Дагбаев едва шевелил озябшими губами. — Ну-ка! Михайлов попытался дать ему отрезвляющую пощечину, но попал по платку. Алтан встряхнулся и уже хотел возмутиться. Но Вадим повернулся к нему спиной и сел на корточки. — Забирайся на спину! Живо! Одной рукой держи меня за шею. Так. Второй на, держи фонарик, — он подхватил певца под согнутые коленки, поднялся и зашагал в метель. — Не смей засыпать! Уронишь фонарик — мы его не найдем. В темноте заплутаем и все. Слыхал?! — Да… — Алтан закивал головой, потираясь носом о суконный верх ушанки шофера. Шапка пахла бензином и крепким табаком. Очевидно, Вадим часто брался за неё немытыми руками. Но Алтану было не противно. Это запахи живого рабочего человека, они лучше, чем стерильный морозный ветер, который несет смерть. Алтан держался за этот запах, чтобы не выпасть из реальности. На нем была огромная ответственность — он освещал дорогу. Как только рука с фонариком начинала опускаться, Вадим вздергивал своего пассажира повыше. Тот приходил в себя и светил ровнее. — Как настрой? — иногда спрашивал шофер. — Боевой! — как можно бодрее отвечал певец. — Отлично! Битый небитого везет, — смеялся Вадим, хотя сам спотыкался и поскальзывался на ровном месте все чаще. — Пусти, я сам пойду. — Сиди! — прикрикивал Михайлов и пытался ускорить шаг. Наконец снежная туча пролетела. Метель стала не такой плотной и вскоре закончилась совсем. Ветер еще пронизывал настывшую одежду, но луч фонарика бил дальше, а глаза не застилало белой пеленой. Алтан снова начал задрёмывать. Но тут Вадим остановился, тяжело дыша, и вдруг сказал: — Богиня… Дагбаев вскинулся и увидел, что в лунном свете на снегу стоит человек в белом маскировочном комбинезоне. И целится в них из ружья. - Стой, стрелять буду! - закричала белая фигура звонким девичьим голосом. - Свои-свои, сестричка! - ответил Михайлов. - Точно свои? А ну: если идет отряд походным порядком, где должен быть командир? - Ишь! Затейница. Впереди, на лихом коне! - А показывают диспозицию на чем? - На картошке. Свои мы! Подозрительная фигура опустила ружье и подошла поближе. Разглядела красную звезду на ушанке Вадима, заторопилась. — Ребята! Вы откуда? Скорей, идемте! — Спасительница ты наша! — растаял Вадим. — Раненый? — она кивнула на Алтана. — Давай, понесу! — Что ты! Что ты! Иди вперед, показывай дорогу. Он замерз просто. Алтан облегченно выдохнул. Фонарик выпал из повисшей плетью руки. И «богиня» подобрала его из снега. *** Потом было какое-то теплое помещение. Незнакомый мужской бас спросил: — Что это у тебя за «матрона»? — Сам ты матрона! Это боевой товарищ! — огрызнулся Вадим. С Алтана торопливо сняли одежду, оставив в одном белье. От резкого запаха спирта он сморщил нос. По спине заходила мокрая шерстяная ткань. Все тело пробирала крупная дрожь. Но тепло начало расходиться по натертой коже, возвращая жизнь. — Дрожи, дрожи, — говорила девушка, растирая его. — мышцы сокращаются и тело согревается. Дагбаев наконец поднял голову и взглянул на неё. На вид, не старше двадцати. Светлые волосы подстрижены под каре. Нос и щеки припухшие, неестественного темного цвета. Они были в большой палатке. Несколько застеленных деревянных нар у стен. Стопки одеял. Печка-буржуйка в углу. Тусклая керосиновая лампа. Вадим, завернутый в одеяло, тихо пересмеивался с каким-то мужиком. Кроме них четверых в палатке никого не было. Спасенным дали «для сугреву» по стопке водки. К удивлению Вадима, певец выпил, не поморщившись и со знанием дела занюхал сухариком. Оба уселись возле буржуйки, кутаясь в одеяла и не желая уходить от источника тепла. Девушка налила им по кружке кипятка, и Алтан с удовольствием грел руки о жестяные бока кружки. — Есть хотите? — хлопотала около них девушка. — Ничего мы не хотим, угомонись, — ласково сказал Вадим. — Ложись отдыхай. Тебя как зовут? — Рядовой Исаева. — Звать тебя как? — мягко улыбнулся шофер. — Оля… Он бережно взял её руку и накрыл своей широкой мужской ладонью. — Олюнь, ложись спать. Рассвет скоро. Ты устала. Мы — два взрослых мужика, дальше сами о себе позаботимся. Когда Ольга и дежуривший с ней мужчина, оказавшийся связистом, уснули, Вадим печально вздохнул: — Даже младше нашей Лерки. Видел у неё на руках язвы от волдырей? Обморозила. Он был суров и мрачен в эту минуту. Алтан смотрел на него и думал, как заботливо Михайлов обращался с девушкой. После разговора о доярках, Дагбаев решил, что у шофера к женщинам потребительское отношение, как к удовлетворению своих животных потребностей. Такими в представлении Алтана и должны быть «темные» крестьяне. Но Вадим бережно и заботливо обращался с ним, испугался, когда Алтан чуть не утонул. Он заботился о Шуре, которому холодно во льду. Теперь он был внимателен и добр к Ольге. Откуда в малообразованном механике эта чуткость и уважение к тем, кто слабее? Откуда привычка вести себя не по-скотски, как пьющие соседи по коммунальной квартире Алтана, с которыми мама запрещала ему общаться? Вадим спокойно брал ответственность и все трудности на себя, не показывая, что ему тяжело. Вести себя достойно, смело и ответственно — идеал советского мужчины. Далеко не все знакомые Алтана, творческие люди, могли похвастаться этими качествами. Дагбаев с горечью признавался себе, что и он не всегда вел себя подобным образом. — Лера, это твоя сестра? — осторожно начал расспрашивать Алтан, подавая Вадиму сухарик и с хрустом откусывая свой. — Да, младшая. — Ты женат? — Нет. А у тебя семья есть? — Мама. Умерла в прошлом мае, — Алтан поспешно отхлебнул кипятку и обжег язык. Вадим похлопал его по плечу, выражая поддержку и сочувствие. — У меня вот мама и сестра, — поделился он. — Мы все в одном колхозе работали. Но Белгородчина сейчас под немцами. Никаких вестей от моих нет. Хоть бы Лерка догадалась к партизанам уйти и мать забрать. — Зачем к партизанам в такой мороз? Да может их не тронут! — попытался поддержать его Алтан. — Ну, расквартируются немцы в хате, кур порежут. Или просто полицаев назначат по деревне. Ты же не знаешь наверняка. Они просто не могут тебе написать сейчас. Ну не всех же… — он не стал договаривать ужасных слов. — Ты что, немецкие листовки читал? — нахмурился Вадим. — Нет, конечно! - А с кем-нибудь с оккупированных территорий разговаривать приходилось? Алтан отрицательно мотнул головой. — Ты пойми, это война за землю, — терпеливо объяснил Михайлов. — Нам политрук рассказывал. Им нужна наша земля без людей на ней. Оставят только немножко рабов, как раз столько, чтобы обрабатывали землю, но не могли поднять бунт. Во многих деревнях всех истребляют на корню. Вообще всех! У нас же чернозём. Украина, Курск, Белгород — самые плодородные земли. Это фашисты устроили в Ленинграде голод, разбомбили продовольственные склады. Чтобы люди в городе перемерли. Чтобы место освободить. Им в Германии, видишь ли тесно! А Лерка партийная. Таких на оккупированных землях в первую очередь… — глухо сказал Вадим и устало потер лоб ладонью. — И че ж на нас все сыпется? Только вздохнули, мирно пожили, как опять… Мы же семья красного командира Михайлова. Слыхал про такого? — Это тот, которого на Урале белогвардейцы сожгли живьем в заводской печи*? — осторожно уточнил Алтан. Он слышал историю про командира красных партизан Михайлова и всегда старался не думать о том, сколько костей нужно сломать человеку, чтобы засунуть в печь. Вадим кивнул. — Батя за советскую власть помирал — мучился. И мы хлебнули горюшка тогда. Семнадцатый год. Победят красные или белые, неизвестно. По стране шатаются черт-пойми какие банды. Нас у матери пятеро было. Трое померли. Остались я да Лерка. Мне двенадцать, Лерке три месяца. Мамка — нас в охапку и бежать из родной деревни. Подальше, где нас никто не знал. Осели на Белгородчине. Мать нанялась батрачить к одному кулаку. От зари до зари в поле. Придет — кости так ломит, долго уснуть не может. Дитё кормить некогда, молоко в груди перегорает. Жар поднимается, она мечется в бреду. Я ей какие-то компрессы из отваров прикладывал. А толку… Потом кровь у неё начала течь… по ногам. Ну, понимаешь… Мне сказала, что надорвалась. Но приходить стала в синяках. Наш хозяин, кулацкая рожа, узнал, кто мы такие и… притеснял её. Я тогда уже постарше был. Падла эта не долго тешился. В речке утонул… с чего-то. Он присел на корточки, открыл заслонку буржуйки, помешал кочергой внутри и подбросил туда небольшое полено. Пламя печи сверкнуло в его тяжелом, как чугун взгляде. Алтану стало жутко. Вадим снова пересел на нары. Достал мешочек с табаком, понюхал его. Но курить в помещении не стал, а продолжил рассказ. — Потом пришла советская власть. Семью его раскулачили. Коллективизация. Колхоз. Нашей семье хату выделили. Легче гораздо стало. Да и Лерка выросла. А сначала… Мамка в поле. Хозяйская скотина на мне. Дом на мне. Двор на мне. И сестра тоже. Привяжу её к спине холстиной и весь день на себе таскаю. Доля у меня, видать, такая — всех младших на своем горбу таскать. — Он тепло усмехнулся, поглядев на Алтана, и продолжил с тяжелым вздохом: — За день намаюсь, упаду уже за полночь. Хоть бы поспать. На часик забыться… Так нет же. Дитё начинает реветь. Этот крик её… — Вадим сморщился, как от зубной боли. — Душу вынает. Будто её режут. Я на любой её всхлип кидаюсь. Ночью захнычет — в охапку её и бегом на двор. Чтобы мать не разбудила. Матери поспать надо перед работой. Хожу по двору, качаю её. Руки оттянет, спина лопается. А она не унимается все…. Он потер глаза и сгорбился под одеялом, отставив кружку в сторону и медленно устало моргая. Взгляд не останавливался ни на чем конкретно, устремленный вглубь воспоминаний, в прошлое. Алтан, замерев глядел, как смыкаются отяжелевшие веки собеседника, словно заново переживая ту страшную усталость, непосильную для мальчика двенадцати лет. — А на дворе… был колодец… черная дыра… — все более невнятно говорил Вадим. — Оттуда и летом… холодом веяло. Стою над ним с девчонкой на руках. Думаю… скажу… что нечаянно упала… сама, — голова его склонилась на грудь. Алтан не верил своим ушам. Он поспешно подсел к Вадиму и потряс за плечо: — Кто упала? — спросил он, боясь услышать правду. — А? Что, тревога? — вскинулся тот, ошалело вертя головой и тараща глаза. — Нет. Она правда упала? — Кто? — Твоя Лера. — Куда? — В колодец. При слове «колодец» обветренное лицо шофера побелело, как полотно. Он опасливо оглянулся. Медсестра и связист крепко спали. — Какой колодец? Кто сказал: «колодец»? — попытался он растянуть губы в улыбке. Получилось неестественно. — Да ты же сказал! — Я не говорил, — пожал он плечами. — Не было никакого колодца. Никто никуда не падал. Ты чего? Лера выросла, в школу пошла. Потом на зоотехника отучилась. В нашем же колхозе работает. Дагбаев недоверчиво сверлил его взглядом. — Приснилось тебе, наверное, — отмахнулся Вадим. — Покажутся ж тебе с устатку всякие ужасы. А ты чего не спишь? — он широко зевнул. — А ты чего? — Я не хочу, — соврал шофер, глаза которого опять стали закрываться. — Ну-ка ложись, — твердо потребовал Алтан, поднимаясь на ноги и упирая руки в бока, как делала его мать, когда говорила строго. — Это приказ младшего по званию. Сейчас же. — Чего ты пристал… — заворчал Вадим, тем не менее медленно укладываясь на бок и подтягивая колени к груди. — До Кобоны я тебе председатель… — он снова зевнул, закрыл глаза и задышал глубоко и размеренно. Алтан подобрал его одеяло и некоторое время держал у печки, согревая. Потом укрыл Вадима, подоткнув одеяло с боков. Тот, почувствовав тепло, растянулся во весь свой немалый рост. Дагбаев укрыл его ноги, а под голову положил еще одно свернутое одеяло из стопки. Сам Алтан хотел обдумать то, что услышал. Человек, которым он только что восхищался, сейчас признался в ужасных вещах. Но как только голова Алтана коснулась подушки, он сразу провалился в глубокий сон. *** Ему снился гул самолетов. Он приближался, нарастал вместе со страхом и паникой. Надо было срочно куда-то бежать, чтобы не провалиться в ледяную воду и не вмерзнуть в лед. Из-подо льда с треском вырвалась синюшная рука и схватила Алтана за ногу. Мертвец-Шура потянул его к себе, страшно разевая черный рот. Алтан брыкнул ногами, едва не свалившись со своих нар и проснулся. В палатке было пусто, но снаружи действительно что-то гудело. Он быстро завернулся в одеяло, сунул ноги в чьи-то валенки, проковылял к выходу и выглянул наружу. Мимо палатки по ледовой трассе шла колонна автомобилей по направлению к городу. Тяжелые полуторки ревели, нагруженные мешками с продовольствием и бочками с топливом. Сзади к каждой были прикреплены наскоро сколоченные сани, тоже нагруженные с верхом. Вадим недалеко от палатки колол дрова. Почти без напряжения он взмахивал особым топором, который назывался колун. Он состоял из небольшого, но толстого полотна и длинного топорища. В доме у деда Дагбаева такой тоже был, и Алтан помнил, какой он чудовищно тяжелый. Лезвие не было острым, но за счет тяжести в умелых руках разрывало на куски самую плотную древесину. Это сейчас и происходило. Вадим мощными взмахами разрубал массивные пеньки на четыре части, а связист обычным топором раскалывал их на поленья поменьше, которые хорошо поместятся в печь, отделял кору и щепу для розжига. Вчерашний ветер разогнал облака и утих. Выглянуло солнце и в его лучах в воздухе поблескивала микроскопическая снежная пыль. Вадим остановился передохнуть, пар валил у него изо рта. Он оглянулся на палатку. Увидев Дагбаева, махнул рукой и подошел к нему. — Здоров же ты спать, приятель! Во… — он кивнул на последнюю в колонне машину, которая удалялась от них, покачивая кузовом. — Обратно в Кобону поедут, и нас подберут. Пока ожидали обратного рейса, Алтана нарядили в ватник и теплые штаны, нахлобучили шапку-ушанку, почти как у Вадима, только без красной звезды. Ему вручили совковую лопату и сказали расчищать снег вокруг палатки после вчерашней метели. Алтан был не очень подготовлен к физическому труду. Вдобавок, в Ленинграде он уже некоторое время жил впроголодь. А спрессованные ветром сугробы оказались такими плотными, что приходилось отрезать лопатой тяжелые пласты снега и с силой откидывать в сторону. Алтан быстро устал и присел вместе с Вадимом и связистом отдохнуть на деревянные ящики возле палатки. Вадим снова рассказывал о сестре: — Лерку в двадцать лет приняли в партию, — хвастливо улыбался он. — Она у меня боевая такая, знаешь, решительная! Устав партии от зубов отлетает. Кругом положительная, строгая. Вот был у нас на деревне такой Киря. Не парень, а шило. Безотцовщина, понятно. Хулиганье. Подворовывать начал. Председатель видит, катится хлопчик, колонией закончит. Так Лерка взяла его на поруки! По струнке у неё ходил! Глядь — в восемнадцать лет приличный комбайнер. Связист восхищенно хмыкнул. — Ну что ты хочешь, если она еще в школе… — продолжил Вадим. — Им на уроке объясняют: когда у нас день, в Америке, значит, ночь. А она: так им и надо, буржуям! Связист засмеялся и предложил закурить. Вадим охотно угостился табаком. — Вот думаю иногда, кем бы она стала, не будь советской власти, — шофер огрубевшими пальцами скручивал очередную цигарку. — Никем, — уверенно сказал связист, мужчина в возрасте. — Очередной темной бабой, которая любую болезнь заговорами лечит, да на грозу крестится. Кулак бы с ней забавлялся, как хотел, а поп забивал бы в голову, что так все и должно быть. Ты уж не обижайся, брат. Мы-то помним, как оно было. — Да, — зло скрипнул зубами Вадим. — Если бы власть тогда не переменилась… Сейчас надо отстоять. Надо отстоять, чтобы наши люди уж никогда к такому не вернулись. — Я вот простой рабочий. А дочушка моя тоже выучилась, в Ленинградском институте работала, где, знаешь, растения, новые сорта выводят. Вадим понятливо закивал и уже открыл рот, чтобы похвалить, как связист закончил тихим голосом, опуская глаза. — Померла недавно. С Вадима тот час слетела веселость и между нахмуренных бровей залегла складка. — Бомбежкой убило? — осторожно спросил он. — Нет. От голода. В институте этом хранилище с семенами разной пшеницы, ячменя, картошки. Ценные, урожайные очень. Иные у нас еще ни разу и не сеяли, — продолжил связист, видимо, долго молчавший о своем горе и наконец желавший выговориться. Но слова выходили тяжело, с трудом. Падали с губ, словно тяжелые свинцовые капли. На войне свинец несет смерть человеку. Но и горе, словно пуля, ранит душу и сокращает жизнь. — Так она с другими работниками берегла хранилище. Печки топила, чтобы не испортились семена, крыс гоняла, чтоб не пожрали. А сами они получали по сто двадцать пять граммов хлеба. Ни единого зернышка не съели. Кровиночка моя… двадцать пять годков… как свечка растаяла… Его цигарка смялась в дрожащих огрубевших пальцах, табак просыпался на снег. Он отвернулся, но Вадим положил руку на его плечо, утешающе похлопал. — Держись, брат, держись. Она — герой. Не о себе думала, о том, что после войны сеять, как страну накормить. За людей муки принимала. Спасибо тебе за такую дочь. Героя ты воспитал. Связист стащил с головы шапку и утер ею лицо. — Все через это зверье проклятое, — рыкнул Вадим, кивнув куда-то в сторону Шлиссельбургской губы. — Вот когда жалею, что в пехоте не служу. В рукопашную охота - аж страсть! После небольшого перекура приведение в порядок хозяйства палатки продолжилось. И не зря — обратно колонна машин везла людей в эвакуацию. Несколько полуторок пришлось остановить у палатки обогрева, потому что кому-то из пассажиров стало совсем плохо от голода и холода. Вадим бегал от одной машины к другой в поисках мест для себя и Дагбаева. Но водители находили множество отговорок, чтобы не брать их «на борт». Алтан не понимал, почему так происходит. На его вопрос Вадим ответил: — Мы свою машину утопили, и теперь, вроде как приносим несчастье. Здоровые советские мужики, а в приметы верят. Мракобесы! Вот почему надо вступать в партию, там тебя быстро научат... В это время из палатки им навстречу вышла Ольга, неся в каждой руке по пустому ведру. Вадим шарахнулся от неё в сторону и обошел палатку кругом, только чтобы не идти по той дороге, по которой шла «баба с пустыми ведрами». С другой стороны палатки обнаружилась еще одна полуторка, водитель которой ожидая возвращения доверенных ему людей, возился под капотом машины и ворчал ругательства сквозь зубы. Это был суровый коренастый мужчина с обожженной кожей вокруг глаз. — О! Вов! Володька, здорова! — Михайлов заспешил к нему, на ходу раскрывая кисет, чтобы задобрить табаком. — Чего там у тебя не ладится? Давай, гляну, я ж механик. Владимир прикурил, и оба приятеля полезли под капот. Алтана позвали в палатку помочь переносить больных. Некоторое время он был занят, а когда вышел с ведром, набрать снега, чтобы натопить воды, увидел возле полуторки нешуточную перепалку. — Говорю, искры у неё нету! А ты своё толдычишь! — горячился Владимир. — Какой, к чертям, искры! Ты поддон пробил и масло ушло! Почему не следишь за машиной, едрить твою душу! — Чья бы корова мычала. Ты уж за своей проследил Вадим побелел от возмущения и уже набрал в грудь воздуха для достойного ответа. — Ну-ка потише, там дети и женщины в палатке! — прикрикнул Алтан, ведь до едущих в эвакуацию могла донестись грубая брань. А про себя подумал, что эта машина их точно не повезет. Но через полчаса стало слышно — мотор заработал. Сначала с перебоями и выхлопами, потом все ровнее. Вадим с довольным видом зашел в палатку и попросил воды и соли. — Все нормально! — хлопнул он Алтана по плечу, пожевывая папиросу. — С Володькой поедем. Сейчас только рассолом стекло протрем, чтоб не замерзло. Дальнейший путь до Кобоны прошел без приключений. Они тряслись в кузове, поместившись между ленинградцами, сидящими как можно плотнее друг к другу и державшими узлы и чемоданы с вещами. С приближением конечного пункта их совместного пути, Алтан стал непривычно разговорчив и засыпал Вадима вопросами: — Почему машины не проваливаются под лед? — В лед вморожены доски и стальная сетка. — Почему женщин тут называют богинями? — Как-то само прижилось. Спасают они нас. Да и в белом комбинезоне она на статую похожа. Я в учебнике истории видел. — Как зенитчики узнают, какой модели немецкий самолет, когда его еще не видно? — У них такие звукоуловители стоят — раструбы большие. И работают слепые слухачи. Небо слушают. По звуку мотора определяют самолет. У них-то слух получше, чем у зрячих. — Почему фашисты не бомбят Кировский завод? — Наши пустили слух, что там работают пленные немцы. Но я думаю, это ворьё просто хочет себе все станки оттуда растащить. Кобона встретила их тревожным шумом людской речи, окриков командиров, ржанием лошадей, стонов раненых и ревом моторов машин. Вадим доложил своему командиру, что оперный певец Алтан Дагбаев по приказу в Кобону доставлен. Командир принял рапорт и отчеканил: — Благодарю за службу! — Служу Советскому Союзу! — отдал честь Вадим. Дальше он рассказал о судьбе рядового Александра Воскресенского — Шуры, и сам вызвался вырубить его изо льда. Командир дал добро, сказал, что рапорт о списании утопленной полуторки на боевые потери напишут позже. А пока Михайлова направили загружать следующую колонну машин в Ленинград. Алтану нужно было в другую сторону. Дагбаев не знал, как задержать Вадима еще хоть на минуту, но тот сам предложил остановиться перекурить. Алтан курить не стал. Он стоял рядом, сжимая ручку своего чемодана и лихорадочно соображал, что бы сделать хорошего для своего спасителя на прощанье. — Ты состоишь в партии? — наконец спросил он. — На испытательном сроке, — Вадим выдохнул клуб дыма, наполнивший воздух запахом табака-самосада. — Сколько тебе осталось? — Четыре месяца. — Тебя примут. Обязательно, — уверенно кивнул Алтан. — Хочешь, я за тебя поручусь? — У меня уже есть два поручителя. И потом, поручиться может тот, кто в партии не меньше пяти лет. Но за предложение спасибо, — тепло улыбнулся он, почему-то опуская глаза, в углах которых залегли глубокие морщины, белесые на фоне покрасневшей от мороза кожи. — Я с восемнадцати лет в партии, — гордо вскинул голову Алтан. — А сейчас мне двадцать три. — О… — уважительно закивал головой Михайлов. Ненадолго наступило молчание. — Ладно, пойду я… — вздохнул он, но почему-то не уходил. — Вадим! Когда война кончится, бери свою маму и сестру и приезжайте в Ленинград. Придете в Ленинградскую консерваторию, спросите меня. Я устрою вас переночевать и всем билеты в первый ряд в оперу… какую захотите… я с удовольствием… спою для вас. Все будет хорошо. Обязательно. Вадим вынул изо рта ставший совсем коротким окурок и странно посмотрел на своего пассажира. — Спасибо, — сказал он тихо и принялся шарить по карманам. Наконец достал тот самый фонарик, с которым они пробивались через метель и протянул его Алтану: — На, держи. Пой для нас. Освещай нам путь. Он повернулся и зашагал по протоптанной в снегу тропинке. А Дагбаев остался стоять, глядя ему вслед и сжимая в руке холодный корпус фонарика, пока фигура Вадима не смешалась с толпой таких же солдат. * За основу взята история о командире Красных партизан Сергее Георгиевиче Лазо. Согласно распространённой версии, после пыток его сожгли в паровозной топке живьём казаки-белогвардейцы.