Дорога Жизни

«Здравствуй, братишка! Мы с мамой очень обрадовались, когда получили весть из госпиталя. До того думали, что тебя потеряли. Во время оккупации, мы были в партизанском отряде. Когда Белгородчину освободили, я просилась на фронт, но меня отправили на восстановление колхоза. Страну надо кормить. Будем поднимать молочную ферму. Пока партизанили, мама в лесах застудилась. Сейчас очень слабая. Но к нам прислали нового фельдшера. Надеюсь, мама поправится. Я в партизанском отряде замуж вышла. Но мужа моего через неделю фашисты схватили и замучили. Мы потом два их поезда под откос пустили, ловили полицаев. Но милого моего не вернешь. А еще…» — Хватит-хватит! Софочка, голубушка, не рви мне сердце. Прекращай. — Не прекращу! Так и буду читать, пока у вас совесть не проснется! Глядите, чего выдумал — домой не пишет! Чего отчаялся? Вениамин Самуилович еще не сказал, что это навсегда! Вот снимут с глаз повязку, и прозреете. Она говорила еще что-то, но раненый с забинтованной головой и глазами, думал: «Я — мужик, вся моя жизнь — работа. А теперь что мне делать? Маскировочные сетки плести? Я теперь обуза. Домой не поеду. Еще у моих баб на шее сидеть… Кто им только сообщил обо мне?» Медсестра погладила его по плечу: — Ну что ты, миленький? Продиктуй письмо родным. Я напишу и отправлю. — Напиши, сестричка. Напиши, что я умер. *** — Товарищ Дагбаев… Товарищ Дагбаев. Алтан вскинулся и огляделся. Главврач военного госпиталя товарищ Рубинштейн легко касался его плеча. — Все в порядке? — приветливо улыбнулся он. — Да-да, — Алтан кивал головой, протирая глаза. — Задремал просто. — Может завтра выступите? Сегодня отдохнете, выспитесь. — Нет. Мы завтра дальше поедем. Врач вздохнул. — Тогда через двадцать минут начинаем. Но вы не сильно спешите. Пациенты пока доковыляют… — Спасибо. Доктор удалился, чтобы не мешать певцу приводить себя в порядок. Алтан посмотрелся в зеркало, висящее на стене в процедурной, и поправил галстук. Два года назад, по приезде из Ленинграда в Москву, он наотрез отказался выходить на сцену Большого Театра. А вместо этого ходил на партсобрания творческих коллективов с пламенной речью о том, как важна поддержка солдат на передовой, каким ценным для них бывает любой глоток мирной жизни, в том числе и песня. Алтана даже перестали пускать на такие собрания. Поскольку музыканты оставляли свои коллективы и шли за ним, чтобы отправиться в неизвестность. Туда, где рвутся снаряды и свистят пули, где холодные землянки и сырые окопы, где крестьяне, рабочие и интеллигенция смешивались воедино, но выживали далеко не все. В конце концов, вокруг Алтана сложилась небольшая группа музыкантов и артистов: «Ансамбль имени красного партизана Михайлова», готовый для отправки в действующие части Красной Армии. Антикварные драгоценности своей матери, бережно сохраненные Алтаном в узорной шкатулке, он отдал на строительство самолетов. Этих средств хватило на два новеньких истребителя Як-3. За это Дагбаев получил благодарственную телеграмму от высшего партийного руководства. Хотел написать на самолетах напутствие врагам: «Скатертью — по ж*пе!», но такое конечно бы не разрешили. Попросил написать: «Дадим прикурить!». С этой надписью самолеты и ринулись в бой. Алтан не считал совершенное неуважением к матери. Тысячи матерей в стране страдают в тылу на непосильных работах, находятся на оккупированных территориях, гибнут в концлагерях. Каждая единица боевой техники приблизит конец этого кошмара. Он оставил себе на память только брошь — золотой гладиолус с янтарем, который носил во внутреннем кармане у сердца. Дагбаев сменил сценические костюмы на простой строгий пиджак и брюки. Но это надевалось на выступления. А зачастую в длительных переездах зимой он кутался в ватник, летом носил застиранные рубашки. Артистам запрещено было подъезжать к передовой ближе, чем на тридцать километров. Но «Ансамбль имени Михайлова» лез в самое пекло. Например, выступал на развалинах только что освобожденных городов, поздравляя солдат с очередным шагом к победе. Особенно тяжело было петь в госпиталях. Здесь все было пропитано обреченностью и горем. Их слушали искалеченные люди, навсегда потерявшие здоровье и возможность нормально жить, быть нужными членами общества. Сначала Алтан был в растерянности. Что он может сказать им? Чем подбодрить в такой ситуации? Но затем он услышал историю о Зине Туснолобовой — медсестре, вынесшей с поля боя больше ста двадцати раненых, которую война оставила без рук и ног в двадцать три года. Но Зина не сдалась! Любимый человек остался с ней несмотря ни на что. Она заново училась ходить, писать, обслуживать себя. Её письма поддерживали солдат и придавали мужества работающим в тылу. Свои выступления Алтан начинал прежде всего с песни-благодарности солдатам. С его личной благодарности за сохраненную ему жизнь. *** — Вадюх, хорош лежать! Вставай, там артисты московские приехали. В соседней палате выступать будут. Пошли, я тебя провожу. — Вот, сам и гляди на них. У тебя хоть один глаз есть, — Вадим отвернулся от источника голоса. Но Максим, приятель Вадима из соседней палаты, потерявший один глаз, не унимался, строчил, как пулемет: — Вон, соседа твоего нету уже. Ушел, небось, на концерт, даже палку свою забыл — бегом побежал. — Помер Федор Иваныч. Ночью еще. Максим ненадолго замолчал. — Ну что ж… земля — пухом. Но мы-то живые еще! Пошли, что ты киснешь, как простокваша! Вот сейчас один уйду, без тебя! — Скатертью — по ж*пе… Максим не обиделся, но понял, что уговаривать бесполезно, махнул рукой, и вышел из палаты. Вадим остался лежать, вспоминая радости жизни, которые ему теперь недоступны: видеть лица матери и сестры, деревенские закаты и рассветы, высокое звездное небо. Радость проделанной работы, когда налаженная тобой машина вновь уходит на сбор урожая. Когда видишь, как девки, засучив юбки, утопая крепкими полными ногами в сыпучем золоте, перебрасывают пшеницу лопатами, чтобы не «загорелось» в буртах. А ты знаешь, что в богатом урожае есть и твоя заслуга. Когда заканчиваешь очередной рейс в блокадный Ленинград. Когда в рукопашной фашист падает, напоровшись на штык твоей винтовки. Радость субботних танцев под гармошку в родном клубе, где играют пластинки Дагбаева. Как он там, кстати? Москву отстояли. Наверное, с Алтаном все хорошо. Поет себе оперу, радует слух и глаз… тех, у кого есть глаза. Вадим вспомнил его голос — украшение мирной жизни. Он вспомнился так четко, что казалось, звучит сейчас, на самом деле, в этом госпитале. Хотя… кажется, ему не кажется… Михайлов резко привстал и навострил уши. Песня точно звучит! И это Дагбаев, его ни с кем не спутаешь! — Максим! Максимка, дорогой! Ты здесь? — завертел перебинтованной головой Вадим, надеясь, что друг еще не ушел и проводит его в соседнюю палату. Но Максим не отозвался. Кажется, Вадим остался в палате один. Ну и что? Руки-ноги есть, он и сам дойдет! Доползет если надо! Нельзя вот так просто сдаваться! Хоть один раз услышать живой голос, что когда-то дарил ему радость! Московские артисты… это не пластинка играет. Поет живьем! Алтан! Он здесь! «Только пой. Продолжай петь! И я найду, где ты!» И песня лилась: «Ой, ветер, мой ветер… Скажи мне: куда ты Торопишься целую ночь. Скажи ты мне, ветер — товарищ крылатый. Не хочешь ли мне ты помочь?» Вадик зашарил по кровати покойного Федора Ивановича в поисках трости. Прислоненная сбоку палка, упала со стуком на пол. Вадик слез со своей койки. Стоя на коленях, ударяясь головой о ножки соседней кровати и её каркас, нашел на ощупь трость на полу и поднялся. В эту палату он попал уже с повязкой на глазах, и не знал, где тут что расположено. Но направления, по которым ходил на перевязки, примерно помнил. Хорошо, что кровати стояли близко друг к другу. Держась за грядушки одной рукой, а второй нащупывая дорогу тростью, он продвигался по проходу к двери. Он не чувствовал расстояний до предметов, все время забирал вправо, прихрамывая раненой ногой. Он натыкался на все подряд, шипел от досады. Идти нужно было быстрее — звучал уже второй куплет: «Лети ты — мой ветер… Мой ветер — лети ты. Скорее, лети — не ленись». В этой ужасной пустоте, которая теперь окутала мир Вадима, с возникающими ниоткуда препятствиями, голос Алтана, словно луч фонаря в метель, освещал дорогу, пробуждал желание стремиться к чему-то, когда, казалось, стремиться уже не к чему. Вадим пошел быстрее, споткнулся о тумбочку с какими-то склянками и упал на колени. Трость укатилась, он не стал её искать. О край тумбочки он ободрал только недавно заживший ожог на руке от запястья до локтя. Рукав пижамы тут же пропитался теплой кровью и прилип к болезненной коже. Уже почти в отчаянье Вадим нашарил перед собой стену, и двинулся по направлению звучавшего голоса, который был все ближе. Внезапно рука провалилась в пустоту — дверной проем! Он вышел из своей палаты. Двинулся на голос — вправо. Споткнулся о поставленную в коридоре койку, упал. Поднялся. Обошел койку. Снова ориентир на стену. И снова открытая дверь! «И друга-солдата На фронте найди ты. И в ноги ему поклонись!» — пел Алтан. Вадим не хотел, чтобы его заметили. Только сделал шаг вперед, чтобы слышать лучше. Но под ноги попалось что-то живое. Голос снизу возмутился: — Да куда ты? Слепой, что ли? Скорее всего, Вадим помещал безногому инвалиду на каталке — дощечке с четырьмя маленькими колесиками. — Тихо, тихо! Прости, браток. Не вижу, — вполголоса сказал он. Песня оборвалась, послышались торопливые шаги и гомон раненых. Вадим не понимал, что происходит вокруг и как себя вести, чтобы не привлекать внимания. Его руку, выставленную вперед, чтобы найти ориентир, вдруг взяли за запястье и положили на чье-то крепкое плечо. Золотой голос Союза сказал: — Вадим, держись за меня. Конец.