Единственный запасной вариант

      Море шумит. Хоть оно спокойно этим днём, но Петербург знает, что так кажется лишь на первый взгляд, вода не знает покоя. Будь то море, будь река, но она лишь обманывает неосторожного мечтателя. Как когда-то пыталась обмануть его, ещё ребёнка. И сейчас он видит спину, кажется, давно обманутого человека. Ветер, не сильный, но холодный, играет с белоснежными кудрями так влюблённо, что Саша чувствует укол ревности. Только он может так ласково касаться волос Архангельска… Мог бы, если бы получил то право по-честному. Но пока он сам не принадлежит Рафаилу, то не может предъявлять свои права на него. К сожалению. Возможно, Саше действительно хотелось бы иметь право говорить про Рафаила «мой парень». Но он сам лишает себя такого права.       Рафаил выглядит печальным. Романов не знает, был ли он замечен или Архангельск настолько погрузился в свои мысли и наблюдение за морем, что не услышал его шаги. Но стоит он уже долго, а со стороны не было замечено ни единого движения. Казалось, что Рафаил даже не дышал в своём немом восторге или страдании. Саша хотел бы услышать то, о чём Архангельск мог бы сказать только волнам… А он знал, что что-то наверняка да говорил. Но стоять весь день он так не мог, поэтому сделал ещё пару шагов, приближаясь к Рафаилу и садясь рядом с ним на холодную и слегка мокрую пристань. Он не услышал его мыслей от близости. Не услышал совершенно ничего, словно ничего не изменилось за несколько лет, а Рафаил сидит на этой пристани и смотрит на море всю свою жизнь.       — Здравствуй, — Саша хочет коснуться его плеча, чтобы привлечь к себе внимание, но это не требуется, Архангельск дёргает губами в секундной улыбке и поворачивает голову к нему, кивая. Снова молчит. Такой холодный и неприступный, завсегда недовольный, Рафаил был таким родным. Единственным, перед кем трепетала душа, а не тело. Петербуг должен ему о многом сказать, должен наконец-то взять себя в руки. Но он лишь роняет свою голову на плечо Рафаила, замечая, что он в ответ лишь садится удобнее для Саши, — Читал стихи Цветаевой? — вопрос звучит не к месту, но собеседнику это, кажется, не важно. Навряд-ли он вообще рад говорить, что подтверждает тяжёлый вздох со стороны Рафаила. Чем чаще собеседник пропадает без следа, тем сложнее ему открыться в следующий раз.       — Читал, — почему-то он отвечает вслух, и даже сам поворачивается к Саше, наклоняясь к его слегка влажным от погоды волосам. Кажется, в этот раз Архангельск соскучился сильнее, чем обычно. И от этого осознания у Романова глаза слезятся. Когда они в последний раз виделись в неофициальной обстановке? В четырнадцатом, кажется, году, когда… Он жмурится, не желая задумываться об этом моменте. Что было, то прошло. Плохо только, что оно повторяется, а Саша снова трусливо прячется в своём островке безопасности, в Архангельске. И плохо, что этот самый святой островок позволяет прибегать к его помощи лишь когда мир вокруг разрушается, — Хочешь обсудить стихи? — Рафаил говорит это с лёгкой насмешкой, и Петербург сначала даже не понимает, что это действительно его слова. Никогда ранее он не смеялся над глупыми темами, которые заводил Саша, не находя в себе слов, чтобы выразить своё сожаление. Привык?       — Нет просто… — приходится сделать глубокий вдох, прежде чем продолжить, — Мне нравится, что вы больны не мной, мне нравится… что я больна не вами, — Саша почти шепчет, вспоминая, как сорвался из Санкт-Петербурга в Архангельск, как только понял, что Москва не приедет на выходные в который раз за этот год. Как только понял, что бесконечное состояние напряжения и тревоги будет преследовать его до тех пор, пока он не сбежит хотя бы из своего города. Как только понял, что он вновь остался один в большом жестоком мире, где понять его может лишь один единственный человек. Запасной единственный, как бы то не звучало.       — Что никогда тяжелый шар земной… — Саша слегка отстраняется от Рафаила, чтобы заглянуть в его лицо, надеясь увидеть там причину, по которой Архангельск тоже знает это стихотворение наизусть, и по которой он читает его вместе с ним. Но не находит совершенно ничего, Рафаил выглядит удивительно спокойным, даже несколько отрешенным сейчас. В этом он даже похож на своего сына, — Не уплывет под нашими ногами, — продолжает, выдерживая небольшую паузу. В голосе его слышится такое понимание и смирение, что Петербургу тошно от себя самого становится. Ранее Рафаила это печалило, кажется… Саша всё делает неправильно. Но продолжает читать стихотворение, надеясь так высказывать все свои чувства. Хотя бы те, которые может понять сам.       — Мне нравится, что можно быть смешной, распущенной — и не играть словами, — он не меняет авторский род, чтобы не намекать на искренность своих слов слишком очевидно, Архангельск всё всегда понимает без лишних пояснений. Это Москве вечно надо разжёвывать свои чувства и мысли… Ещё бы был в этом толк. Понятно, что не каждый человек может сохранить в себе эмпатию, особенно бессмертный и находящийся в статусе столицы, Саша и сам когда-то с этим столкнулся. Но даже тогда казалось, что всё самое теплое в его душе мог найти именно Рафаил. Откуда только в нём это понимание… А может Саше это лишь кажется? Он так наивно доверяет своё сердце не тому человеку, что другие люди, знающие о его существовании, кажутся удивительными. Человек. Единственный запасной, — И не краснеть удушливой волной, слегка соприкоснувшись рукавами, — он врёт, ведь как бы там не было, всё меньше метра между ними вызвало смущение. Только какое-то неправильное, стыдливое, словно он отца ослушался и был пойман. Наверное, их встречи с Рафаилом считались изменой.       — Мне нравится ещё, что Вы при мне спокойно обнимаете другую, — Рафаил очевидно презирает эту «другую», что ощущается не только по его интонации. И правда, как может Саша касаться с лаской человека, от которого Архангельск пытался защитить его не так давно, в тридцатых, пятидесятых, шестидесятых… Кажется, это началось намного раньше, но Романов ослеп ещё до Гражданской войны, если не был способен это заметить. Он всю жизнь совершает одну и ту же ошибку, нарушает обещания, данные себе самому, из-за слабости. Ах, если бы мог он не чувствовать вину каждый раз, когда хочет позвать Москву чужим именем. Худшее — виноват он не перед Михаилом. Вся вина за ради любимого единственного запасного варианта.       — Не прочите мне в адовом огне гореть за то, что я не вас целую, — продолжает Саша, несмотря на ком в горле. Он и не хочет, может, давно целовать, но не способен бороться с привычкой к человеку. Да и навряд-ли его жизнь без Москвы будет такой же простой и стабильной… Но как же хочется иногда повторить прогулки с Рафаилом по зимнему или осеннему городу. Поцеловать… Он хочет целовать Архангельск больше, чем освободиться от душащих обстоятельств. Касаться обветренных, слегка пухлых губ стало отдельным видом удовольствия, практически мазохистическим от того, насколько редко Петербург позволял себе это делать. Позволить себе поцелуи с единственным запасным вариантом — удовольствие сроднее чему-то чудесному.       — Что имя нежное мое, мой нежный, не упоминаете ни днем, ни ночью — всуе… — прижимаясь ближе к Рафаилу, Саша думает о том, мог бы Архангельск назвать его нежным при других обстоятельствах. Но что-то глубоко в душе так ясно откликается на ласку, словно не впервые он слышит что-то подобное. Несмотря на то, что все их редкие встречи хранятся в памяти Романова с особенным трепетом, он часто помнит их лишь образами. Яркими вроде их сплетённых рук во время прогулки или красных от мороза щёк Рафаила, которые так хотелось покрыть нежными поцелуями. Всё это было единственным, что связывало их.        — Что никогда в церковной тишине не пропоют над нами: аллилуйя, — Рафаил, кажется, мог бы и рассмеяться как в начале их разговор, если бы общее настроение этого места изменилось бы, став меланхоличным и глубоко печальным. А храмы в Архангельске красивые, но не лучше, чем в Москве. Единственный вариант не может быть хуже единственного запасного, верно? Возможно, именно от этого слова стихотворения звучали с иронией. Очередное сравнение напоминающее Михаила рушило восприятие столь чувственного момента. Саша уже успел пожалеть, что выбрал в своё время Цветаеву, мог бы подумать дольше и не чувствовать теперь себя между двух огней. Но, может быть, именно это ему необходимо почувствовать теперь.       — Спасибо вам и сердцем и рукой за то, что вы меня — не зная сами! — так любите, — Петербург говорит слишком быстро, с плаксивым придыханием, голос дрожит, а сердце в груди горит от чувств, которые словно пробудились от долгого сна. Сна, где просто не было Рафаила, чтобы Саша мог почувствовать что-то настолько светлое, — За мой ночной покой, за редкость встреч закатными часами, — он запинается, надеясь на то, что Рафаил продолжит за него и позволит завершить «литературный вечер» самостоятельно. Благодаря сейчас за это, Саша ощущает себя лицемером. Сколько раз он просыпался по ночам от отсутствия покоя и воспоминаний, которые во снах возвращались к нему снова и снова. Просто потому что в тех снах был такой ласковый и желанный не единственный Рафаил.       — За наши не-гулянья под луной, за солнце, не у нас над головами, — впервые за этот диалог в голосе Архангельска слышится сожаление. и, кажется, простая человеческая боль, которую услышить может лишь тот человек, который чувствует это сам. К сожелению, боль Рафаила Саше слишком хорошо знакома. Он слышит. Слышит и хочет забрать всю её себе, но каждый раз возвращается в Архангельск, бередя старую рану не только себе. Он бы хотел остаться здесь навсегда. Чтобы вся боль, которую они делят на двоих, имела бы возможность превратиться в более приятное чувство. Ведь, рождённая в любви, она…       — За то, что вы больны — увы! — не мной, за то, что я больна — увы! — не вами! — …никогда исчезнет бесследно. И как бы Саша не клялся себе, что болен совсем не Рафаилом, он раз за разом оказывается на этой старой пристани, надеясь получить запретную ласку и любовь. Он завершает стихотворение, но ясно ощущает, что не всё сказал и не всё услышал. Но сколько бы сам Петербург не пытался понять собственную душу и найти там решение, его всегда грубо обрывала душа самого Архангельска, который не готов становится единственным вариантом в его жизни.