Пока ребёнок спит

      Как всегда. Невовремя.       Так думает Костя, когда из угла комнаты вновь раздаётся громкий детский плач. Третий раз за сегодня.       И поэтому он в который раз, всё также что-то недовольно бормоча себе под нос, подходит к кроватке и берёт ревущего Игоря на руки, аккуратно вынув его оттуда.       И хотя с того счастливого личного семейного праздника под названием «Пополнение в семье Громов» или «Рождение ребёнка» прошло уже два года, но Костя всё ещё не мог поверить, что теперь он отец, а не просто Константин Игоревич, примерный полицейский. Раньше, всего-то пару лет назад, когда Надя была ещё ребёнком брюхата, слово «отцовство» всегда ассоциировалось с чем-то радостным и незабываемым. Другие женатые мужики, примерно его возраста, которые каждый день вывозили коляски со своими ребятишками, также ведя под ручку своих прекрасных жён, что крепко держали за руки своих маленьких мальчиков и девочек, чтобы провести их в сад или в школу, всегда выглядели счастливыми. По крайней мере, он так считал. Нельзя сказать, что ему было тошно на всё это смотреть, но кое-какие признаки зависти изредка, но появлялись в душе. Ведь он же человек хороший, трудолюбивый, серьёзный и жена у него умница и раскрасавица. Сразу понятно — тоже достоин такого счастья. И поэтому, когда одним дождливым вечерком неожиданно счастливая Надя подошла к нему и сообщила о своей беременности, Костя аж лишился чувств. Не столько от неожиданности, сколько от счастья. Конечно, он понимал, что однажды это произойдёт, но никогда не представлял, что он так отреагирует на эту новость (интересно, все же мужчины так реагируют?). Тогда для него мир будто перевернулся с тёмного бока на светлый, вновь пустил луч надежды в его жизнь. И правда — он в самом деле был несказанно счастлив. И супруга была счастлива. И близкие товарищи по работе, узнав об этом, хлопали его по спине и радостно называли его везунчиком по жизни, значит, и они были не менее рады. Вот он станет отцом, думал он, и первым делом пойдёт в участок — хвастаться. Сказать, нет, прокричать, назло всем правилам приличия: «Видали что! Я теперь отец! У меня есть ребёнок! Выкуси, старая холостяцкая жизнь! Пошло к чёрту одинокое прошлое!» И вот, в один прекрасный день, все мечты о счастливой семье в единый миг осуществились — родился долгожданный малыш! И когда Костя впервые увидел своё дитя, когда ему впервые дали его ему на руки, его сердце вмиг растаяло, а душа начала громко петь какую-то хвалебную песнь Богу. Теперь он самый счастливый, потому что у него есть сын — то, о чём можно только мечтать…       А дальше…       Похвастаться он перед ребятами похвастался, но постепенно жизнь перестала радостно светить. Нет, она не то чтобы стала каторгой для него, скорее, больше проверкой на прочность. Кто бы знал, что отцовство уже с первых дней окажется настолько сложным, вместо того интересного времени, о котором он мечтал? Кто бы знал, что теперь придётся за ребёнком ухаживать, вместо телика перед сном смотреть за ребёнком глаз да глаз, чтобы не дай Бог уполз туда, куда не нужно, следить за распорядком, чтобы вовремя покормить, портянки сменить, спать уложить? Ладно, когда Надя делала всё это сама, но по дому теперь очень часто требовалась помощь мужских рук. Теперь приходилось не только мыть посуду, протирать пыль и готовить ужин чаще. Теперь приходилось часто топать в магазин за детским питанием, на которое постоянно категорически не хватало, водичку тёплую в ванной настраивать, перед тем, как искупать, а перед сном выслушивать оры, пока жена вполголоса пыталась как-то переубедить ребятёнка.       Ох уж эти ребячьи оры! Спасу от этого уже нет, считал Костя теперь. В самом деле, почти что рутина, чёрт их дери. Вместо дебильного будильника по утрам — детский плач, сообщающий о том, что пора вставать и ребёнка кормить. Орёт малыш от любого повода и без. Забыли дать поесть — крик. Забыли бельё поменять — слёзы. С дивана неудачно слез — опять звоночек. Вечером же, после работы, опять же — плач и жена, которая изо всех сил хлопочет с сынком и, разумеется, не забывает предупредить мужа, что ужин готов, одновременно пытаясь перекричать малыша. А наутро опять оры, но ещё и от соседей, которые как и Громы вынуждены слушать всю эту шумиху на протяжении дня. Хорошо ещё, что в первый год было всего три повода реветь: холодно стало, кушать хочется или портянки сменить надо. Это ладно, ещё легко исправить. Но вот когда Гром-младший уже более уверенней и крепче начал ползать по полу и даже немножко ходить, причин плакать стало больше. Упадёт, коленку повредит и сразу такой крик, такой плач, что хоть сквозь землю провались. А самое интересное случалось, когда Костя приходил с работы пораньше. Вот тогда начиналась дискотека в собственной квартире! То есть, как мама дома, так можно и посидеть тихонечко, а как папа — то можно и суету навести, и отца с соседями до инсульта довести, думал Костя. Право, обидно жутко и несправедливо! Ну конечно, ни инфаркт, ни инсульт здоровому организму Константина не грозили, а вот нервный срыв — вполне себе. Как только Гром-младший начинал плакать, сразу сжимались кулаки и внутренний дьявол всё просился наружу, требуя также наорать в ответ. Хотя это не имело бы и смысла в целом, ведь когда однажды Гром-старший всё же решил последовать совету своего искусителя, он окончательно убедился, что Игорь ещё более настырный, чем вообще ожидалось. То есть, пока не потратишь уйму сил и не найдёшь причину этих громких слёз, «кроха-пожарная сигналка» не остановится, хоть кричи, хоть сам плачь. Конечно, покойный благородный дедуля и отец Константина (в честь которого, собственно, и дали имя мальчику, ни о чём не подозревая) тоже был в своё время упрямый до безобразия, но он хотя бы не орал сутки напролёт. Однако орать в ответ всё же больше не полагалось, чтобы не сваливать на себя ещё больших проблем, как говорит Надя. Если кричать на ребёнка, говорит она, не зная, чего он хочет, это вызовет только негативное восприятие, малыш испугается, и смысл общаться с ним в дальнейшем пропадёт, потому что страх перекроет любое доверие, отчего оно просто исчезнет, как динозавры на Земле. А ещё она чистосердечно добавляет, что зря Костя ищет удобный момент, чтобы слинять, вместо того, чтобы посидеть с ребёнком, ведь так Игорёк никогда не привыкнет к отцу и таким образом не перестанет вечно реветь в его присутствие. Уж лучше побольше провести время с ним, чем потратить его на свободу или что-то ненужное для себя и семьи. И правда, куда и на что его менять-то? Вот они с Наденькой, допустим, посидят, отдохнут, побудут вдвоём, а Игорёша тем временем без присмотра найдёт приключения, причём не самые безопасные. Мало ли, вдруг ударится, вдруг расшибётся, а вдруг вообще, как поётся в песне «трах-бабах и нет его». Ведь помимо упрямства в ребёнке ещё немного Костю подбешивает чересчур любопытный крохотный нос, который всё время норовит узнать, куда на этот раз пошёл папа и что это за местечко, откуда он только что выходил. Наденьку, естественно, это очень беспокоило, потому она ни на шаг не отходила от их дитяти, бесконечно возясь с ним и меняя своё драгоценное время на эти мучения.       А самое ужасное ждало, когда и её не было дома. Надя пусть и не работает как женщина, почти только что родившая ребёнка, но она очень хотела, чтобы муж сам попробовал позаботиться о наследнике, ведь он где-то на своей работе пропадает и сил у него на это не хватает, и потому не редко убегает сама, оправдываясь срочным походом в магазин, отчего Косте и приходится присматривать за Игорем самостоятельно. Оказалось, приходится делать не только обязательства, которые первым делом необходимы для ребёнка. Надо ещё говорить с ним, и играть с ним, и даже вместе смотреть телик. Странные были какие-то игры, казалось Косте. В догонялки — неудобно, в прятки тоже. А папины игры в молчанку в свою очередь не нравились малышу. Он считал их слишком скучными. Приходилось набирать жене, чтобы спросить очередного совета, что, мол, с отпрыском сейчас делать.       Больше всего Костя боялся факта, что он не понимает ребёнка, а ребёнок его. Очень пугало то, что они вообще друг друга никогда не поймут.       Но разумеется, если есть дёготь, то есть и мёд. Значит, что даже в трудной жизни были и хорошие моменты. Со временем их становилось больше, на радость и лёгкость. Больше всего Константину нравились их разговоры, когда сын понемногу научился издавать более разборчивые звуки и даже постепенно стараться сложить их в какие-то слова. Любопытства у Игорёши было не занимать, поэтому, если какие-то вопросы наползли на ум, он немедленно полз к Косте, чтобы их задавать. Константина это очень занимало, вместо того, чтобы раздражать, ведь вопросы были довольно банальные и отвечать на них было довольно просто: почему вода из неба льётся, как называются животные, что такое водопровод и с чем его едят и так далее. Особенно интересовал Игоря телевизор. Ну, как он работает, как происходит смена каналов, как включить мультики и прочее. И видя, что отец удобно устроился перед теликом на диване, он часто присаживался рядом, следуя его примеру. Но и тогда от любознательности не было отбоя. Ребёнок то и дело что-то спрашивал, показывая пальчиком в экран, а Костя терпеливо отвечал ему, понимая, что сын внимательно слушает его. Разумеется, вопросов иногда было так много, что котелок просто перегревался и грозился не выдержать такого количества пояснения любой информации, но Гром знал, что это один из немногих способов, чтобы ребёнок быстрее к нему привык. Ведь именно так они найдут общий язык.       Ну и постепенно, они в самом деле друг к другу попривыкли. Игорю всё больше нравилось играть и разговаривать с папой и всё ещё задавать ему какие-то вопросы. Костя же уже не боялся контачить с малышом в свою очередь.       Но между ними была ещё одна проблема — работа. В участке все до единого знали о такой удаче товарища, как пополнение в семье, но похоже, их это больше не интересовало. Особенно Елену Александровну. А она, между прочим, была одной из первых, кто услышал эту новость. Даже отдельно поздравляла его в тот день. Но наверное, у этой мымры самой никогда не было детей (а может быть, даже мужа, неизвестно), отчего она вечно закрывала на это глаза. А может, она ценила работу свою и так называемых подчинённых превыше всего, Костя не понимал. Да и не пробовал понять. Обязанностей у городской полиции много, и все надо выполнять — семью-то кормить надо. Эти условия постоянно мешали даже увидеться с женой и ребёнком малолетним, это очень огорчало его и Надю, но всё равно приходилось максимально уплотнять каждый день, ограничивая себя от чего-то ещё. Нелегко, от слова совсем. Потому Костя очень часто уставал до такой степени, что оказавшись дома, еле добирался до кровати и тут же засыпал на месте мёртвым сном. Всё было настолько сложным, что он даже не знал, откуда иногда у него могли браться силы поговорить с Игорьком.       Но зато Надя не уставала помогать. Увидев, что муж уже храпит, как не в себе, она тут же уводила сына в другую комнату, мол, папа сейчас не может с тобой поиграть. А наутро уже наводила ему кофе, и маленькая семья садилась завтракать. Да и друзья нередко могли подсобить. Они довольно часто передавали гостинцы и приходили к нему в дом, чтобы самим поиграть и поговорить с ребёнком, а заодно и с отцом, чтобы узнать, как у него дела. Но больше всего в этом участвовали Юра и Федя с Леной. Как самые близкие друзья, они нашли собственные способы расположить к себе Громова сына. Когда мужчины уходили работать, Надя приглашала Ленку вместе выпить чай и поболтать с Игорёшей. А как наступали долгожданные выходные, можно было и принять своё участие в домашних посиделках. Добрый Федя всегда находил интересную тему для какого-либо разговора, а Юра очень часто веселил мальчика, пока остальные пытались восстановить силы и помечтать о временах, когда мальчика можно будет уже отправить в садик, отчего он очень сильно нравился Игорю. Когда ходили гулять (а это тоже иногда было необходимо, нужно же мелкому мир повидать), то обязательно все вместе: Юрка, Федя, Игорь и его мама с папой. В такие моменты усталость будто рукой снимало, а на душе становилось легко и весело, за что Костя был сильно благодарен новоиспечённым нянькам.       Шло время. Игорёше вот-вот должно было исполниться два года, он рос любознательным, активным и весёлым ребёнком, а вместе с ним росло и какое-то понимание. Теперь он понимал, когда с папой можно играть, а когда нужно оставить его в покое, понимал, почему его так много нет дома. Теперь он чаще говорил некоторые слова более отчётливо, с помощью которых мог что-то спросить и даже пытался сложить их в целые небольшие фразы, хоть и получалось не очень. И естественно, ему как ребёнку всё также нравились активные игры по типу догонцов, несмотря на то, что постоянно уставший Костя больше одобрял игру «Ты бельчонок, а я бревно», но даже это не останавливало Игоря. Он придумал такой план действий играть в свои игрушки прямо на папе, особенно когда он засыпал перед теликом. Сначала Костю это очень сильно раздражало, но поскольку ноги отказывались бегать по квартире за сынком, а шея очень быстро затекала от игры в боевого коня, он сдался. Но Надю всегда забавляло такое зрелище, поэтому она всегда смеялась от этого. Игорь смеялся тоже, только от радости. Глядя на свою счастливую семью, Костя уже точно научился смеяться от таких весёлых и совсем безобидных вещей.       Однако сейчас не до игр. Явно. Игорь всё также отчаянно плачет, слабо махая короткими ручонками, пока папа ходит с ним по комнате туда-сюда, одновременно укачивая и припоминая все возможные мелодии, которые могли бы успокоить сына. На ум, всё же, кроме «Синей вечности» Магомаева не приходит, но на колыбельную вроде бы смахивает. Поэтому он и поскуливает своё «Ох море, море…», слушая те же крики, мешающие ему петь.       — Так, засыпаем, — нараспев вставляет Костя между куплетами, надеясь, что умный сынок всё же его послушается, — Лежим тихо, не орём. А то сейчас соседи сбегутся, и у папы будут проблемы.       Но Игорёк, видимо, не дорос до Магомаева. И в слова он не вникает. И даже не слушает. Продолжает вести свою шумиху. Костя же едва сдерживает себя и продолжает заводить песню дальше, понимая талант этого долбаного певца.       Эх, будь Надя тут, поняла бы, что мне делать, думает Костя сейчас.       Ох, Надя…       Ведь им даже смеяться всем вместе недолго пришлось. Только Игорь научился проходить пару шагов по комнате и различать лето и зиму, как их уютную квартиру под самой крышей большого петербургского дома посетила беда. Игорёша потерял мать.       Как всё случилось, Костя не помнил. Не помнил даже, почему это произошло. Помнил только, что в то трагичное утро его разбудил громкий плач Игоря, доносящийся из своего угла, где находилась его кровать. А когда Костя, всё поражаясь, почему жены нет в квартире, встал, чтобы успокоить мальчика, раздался вместе с ним беспокойный телефонный звонок. Через громкие отчаянные слёзы сына, он узнал Лену Прокопенко. Едва пересиливая свой дрожащий от подступающих слёз голос, она сообщила ему, что рано утром Надя попала под трамвай. Солнышко ещё не успело встать, а мороз был жуткий в ту пору. Поскользнулась неудачно, да и сам транспорт проехался, пока тормозил. Очевидцы немедля вызвали врачей, но её позвоночник был сильно повреждён, и доставили её в госпиталь уже в тяжёлом состоянии.       Буквально как вчера, всё те же ощущения. Телефон. Лена. Снежное мрачное утро за окном. И тишина, которую как лезвием режет такой отчаянный детский плач…       Костя не помнил даже, как пулей приехал в больницу, чтобы узнать, как она и что с ней происходит, не помнил, что говорили врачи. Но помнил все те тревожные минуты и даже часы, во время которых приходилось сидеть в коридоре и читать молитву про себя, чтобы не мешать операции. Помнил ещё ту худющую и сухую фигуру врача в белом халате, который вышел из кабинета спустя это самое время. Чётко помнил эту новость из самых первых уст, которая потом воткнулась, как в сердце в гвоздь:       Надя скончалась.       Надя, Наденька… Как же так? Почему ты не предупредила, что пойдёшь так рано по своим делам? Ты же знала, что на улице гололёд, не правда ли? Эх, почему я не проснулся раньше тогда? Почему не пошёл с тобой? Мне так жаль, прости, я виноват, прости меня, сокрушался Костя, пока медики увозили тележку с телом женщины прочь по коридору, вскоре не скрывшись в дальних дверях. В голове всё мелькало бледное как полотно лицо уже мёртвой жены и все воспоминания, связанные с ней. На их фоне, живая Надя всегда была светлой, как весенняя роса, яркой, словно рассвет, и совсем не такой, какой Костя видел её в морге. Он даже не мог вспомнить, что ответил, когда ему предложили сходить на похороны. Вроде бы сходил тогда, но ребёнка с собой категорически не взял. Зачем? Не надо ему это. Ему не нужны эти страдания. Вот вырастет, достаточно настрадается, но только не сейчас. Именно так думал Костя, пока наблюдал, как красивый, как Надины глаза, лакированный гроб погружают в глубокую яму. И всё думал, думал…       Это ненасытное время забрало у него не только свободу, но и любимую супругу. Теперь всё, что у него есть, это работа, ребята и Игорь. Просто Игорь. Маленький Игорёша, за которым ему ещё ухаживать и растить.       С того рокового дня время не останавливалось. Тесть и тёща после похорон перестали всячески общаться с Костей и его сыном. От слова совсем. Наверно, лишённые хорошего зрения своим горем, они видели виновника в глазах непутёвого зятя, который мог и спасти свою супругу, если бы был внимательней. Костя как-никак всё же понимал их, но чувство вины и так хлестало его каждый день и напоминать себе о своей боли уже не хотелось. Всё так же шли одинокие, серые дни, проходили недели, а Игорь так и не подозревал о коварной и беспощадной судьбе, унёсшей его мать далеко-далеко, в небеса. Да и смысла ему знать об этом не было. Не нужно. Не время ещё. И разбивать ребёнку сердце в столь юный период Косте не хотелось. Его душа и так сильно болела. Как никогда в жизни. Будто унесла всё его живое вещество вместе со слезами, которые он больше не мог проливать. Но намного больнее было бы смотреть, как страдает Игорь, узнавший, что мамочки больше нет.       Он отчётливо помнил, как пришёл домой после этой череды событий. Пришёл медленно, беззвучно, словно принесённый уличным сквозняком, мрачный, полностью погружённый в свои мысли. Помнится тогда, из колеи выбил его детский плач. Игорь. Всё также отчаянно надрывавшейся. Он помнил, как залетел в эту несчастную комнату, как быстро и машинально взял сына на руки, и как стал разгуливать по комнате. Прямо как сегодня.       Прости меня, Игорь. Мама больше не придёт       — Не переживай, Игорь. Папа о тебе позаботится.       Та самая клятва к самому себе, к своей поломанной душе, которую Костя написал золотыми буквами на своём сердце. Как бы трудно ему не было, как бы сильно он не уставал, но теперь он всегда находил силы присмотреть за мальчиком, ведь его сын — это единственное, что оставила Надя после себя. Плод их с Надей любви, который ни за что не должен быть брошен, втоптан в грязь, если у Кости однажды опустятся руки. Но он даже этому не позволил бы случиться. Сейчас главное — защитить мальчика, вырастить его здоровым, сильным, и дать ему понять, что он в безопасности. Это его долг, как примерного отца, которым ребёнок в будущем будет дорожить и гордиться.       Да. Именно, дорожить и гордиться.       Костя трясёт головой от этих мрачных мыслей, которые вновь помешали ему сконцентрироваться на сыне. Он внезапно понимает, что не поёт сейчас так называемую колыбельную, и Игорь, собственно, продолжает плакать.       — Ну что ж ты орёшь, а? — как можно ласковей спрашивает он сына, заглядывая в его маленькое лицо. Крохотный бледноватый овал с лёгким румянцем точно такой же, как и у его жены, — Я же помочь хочу. Я с тобой посижу, бай-бай уложу, и вернусь к своим делам.       На самом деле, работы было довольно мало. С того несчастного дня (будь он проклят уже, чёрт возьми!) понимающих лиц было очень много. Почти что каждый сотрудник подбодряюще хлопал по плечу и говорил утешающие слова. Видимо, это был один из немногих моментов, когда работе было не наплевать на него. Даже Елена Александровна посоветовала немного оправиться и глотнуть свежего воздуха, несмотря на то, что Костя изо всех сил старался крепко оставаться на ногах, невзирая на все сложности, ведь у кого жёны не умирают, когда в городе маньяки и воры снуют. Но, несмотря на все протесты, его всё равно отправили домой. И Косте сейчас кажется, что это было правильное решение, ведь продолжай он работать и бегать неведомо где, кто за Игорем присмотрит, когда ему нужен родитель?       Но что ж делать. Костя же мужчина, а потому с болью надо не жить, а бороться, чтобы совсем не раскиснуть. Поэтому когда раны постепенно зажили, работать можно было уже в нормальном состоянии, и при этом появился сложный нравственный выбор между семьёй и рабочим офисом, он всё же сдался — ему нужна помощь.       И помощь появилась. В виде супругов Прокопенко и Юры.       Как бы два друга не поддерживали и помогали ему, Костя бесконечно благодарен именно Ленке за женскую помощь в присмотре за детьми. Он даже поражался, как она смело ухаживает за Игорем в то время как сама является бездетной. Но видимо, если есть у человека доброе сердце и чуткая душа, то оно само ему подсказывает решение что делать. Именно таким человеком Костя видел Лену. Он смело обращался к ней за советом, если ему было трудно, и она всегда знала, что ему сказать. Он не стеснялся приглашать её к себе, чтобы та побыла с Игорьком, пока его нет дома (также надеясь, что Федя не против). Она никогда не возражала на это, делала всё что нужно, и Игорю вскоре она понравилась очень. Он слушался её, играл с ней, как мог разговаривал, и из этого у Громов никогда не было проблем за присмотром. И появилось некоторое свободное время у Кости. Вот он поработает, домой вернётся, а Игорёша уже в кроватке спит, чистый и сытый, а потом ему позвонит Лена и расскажет, что и как. За ним же оставалась его возможность отдохнуть и отцовские малые обязанности, которые представлялись ему в выходные, когда он быть дома. А если такое и происходило, то она всегда приходила на помощь. Всё-таки Лена не женщина, а клад, а Федя сделал правильный выбор, что женился именно на ней. Он мог бы даже позавидовать, не будь он женат, но на чистоту своей совести он сильно уважал её и нисколько это не скрывал.       Федя и Юра же, пусть не так хорошо управлялись с детишками в плане ухаживания, но не менее помогали. На работе во время перерыва они много разговаривали в попытке хотя бы на время вытащить Костю из своего меланхоличного омута. Разговаривали если не о семьях, то о чём-нибудь другом интересном, и это в самом деле отвлекало Грома от плохого настроения и мыслей. Звать погулять или выпить стали реже (а ежели могли, то ненадолго, максимум до получаса), а вместо этого довольно часто приходили в гости, если, конечно, работа позволяла. Приносили там чай, гостинцы какие-нибудь, а потом до вечера засиживались в полумраке, обсуждая всех и вся. И всё бы ничего, и не то, чтобы Гром-старший был против, но был один нюанс. Иногда они могли приходить неожиданно, «сюрпризом», даже если Костя их не звал. А на все вопросы и претензии всегда находился аргумент — «не хватает нам тебя, Костя, среди наших». Дескать, всё ещё такой смурной, отстранённый, и плевать, что каждый день видимся и пытаемся развеселить. Неужто только твоя жёнка и сынок на уме до сих пор? А как же не думать каждый день о ребёнке, если вы проникли сюда в тот момент, когда он спит. А если бы его надо было поместить в местечко для смены штанов, вы бы тоже рукой на это махнули? Костя, разумеется, пробовал разобраться, что к чему, и всё это совместить и с товарищами договориться, но поскольку незваные гости продолжали приходить и мешать, то силы на это кончились. Приходилось теперь разговаривать только шёпотом, чтобы не разбудить сына, да и вообще недолго сидеть, а то мало ли что.       Но слава Богу, они наконец-то договорились на сегодняшнюю вечернюю встречу как в выходной для дружного времяпровождения. И всё было бы идеально, если бы Игорь не начал изображать свою Иерихонскую трубу. Причём в третий раз.       Как назло, сегодня воскресенье, и усмирять ребёнка на сегодня поручено Косте.       Постепенно он чувствует, как его терпение уже переливает через край.       — Ты спать-то хочешь или нет? — снова обращается он к всё ещё ревущему сынишке, — Чё орёшь тогда?       Как ожидалось, мальчик отвечает на это своим криком. Но Костя, снова поборов своего недовольного искусителя, упрямо решает не сдаваться на этом и продолжает укачивать Игорёшку. Сейчас ребята ведь придут, а он всё с ребёнком возится.       — О море, море, — вновь затягивает Костя, покачиваясь из стороны в сторону, словно танцуя вальс с ребёнком на руках. Преданным скалам Ты ненадолго подаришь прибой. Море, возьми меня в дальние дали Парусом алым вместе с собой.       И хоть детский упрямый плач был очень громкий и буквально глушил его пение, но Костя словно не слышал его. Магомаев — прекрасный певец, и ни разу не подводил его, пусть эта песня и не годна для колыбельной по совместительству. Грустные звезды в поисках ласки Сквозь синюю вечность летят до Земли. Море навстречу им в детские сказки На синих ладонях несет корабли.       Эта песня, пожалуй, всегда была интересна Косте, даже когда он в первый раз услышал её. Зацепила сразу, так сказать. Когда он был ещё холост и более независим, чем сейчас, она символизировала понятие о доме, о чём-то свободном и смелом, как огромный трёхмачтовый корабль, что нередко снились ему. Но с годами она сильнее закралась в душу Кости, побуждала что-то такое, что он не мог и описать. Его любовь, его чувства, его душа горели красивым, широким алым парусом, который навеки связан с теми самыми кораблями, которые плывут навстречу чему-то любимому и прекрасному. Она всегда была чем-то особенным и ценным для него, напоминала что-то близкое и родное. Синее, как глаза Нади. Вечное, как их маленькое семейное счастье, которое, незаметно для Кости, спряталось в Игоре, и, скорей всего, сидело там с самого его рождения. О, море, море, преданным скалам Ты ненадолго подаришь прибой. Море, возьми меня в дальние дали Парусом алым вместе с собой! С собой!       Наконец, оркестр, который фальшиво подыгрывает его чудесной музыке, отступает, затихает. Костя слышит это и понимает, что Игорь закрыл глазки и заснул.       — О да, — облегчённо вздыхает он. Всё-таки не зря на Магомаева так рассчитывал!       В самом деле, так сложно быть отцом, думает Костя. Особенно одиночкой. Но оно того стоит.       Осторожно, боясь сделать какое-то лишнее движение, он подходит обратно к кроватке и укладывает туда Игоря. Обычно, если его усыпишь, то он засыпает, как убитый, но всё равно спит чутко, да так, что держи ухо востро. Но Костя уже знает, что ему надо делать, пусть ему и придётся делать это до времён детского сада. Пускай. Он же отец. Переживёт как-нибудь.       И только он отходит на пару шагов от спящего сына, убеждаясь, что тот уже крепко дрыхнет, как в дверь раздаётся звонок.       На этот раз, как понимает Костя, вовремя.