Пока ребёнок спит

      Когда Костя наконец открывает дверь, он в принципе не удивлён. За дверью, как и ожидалось, стоял Федя. Только почему-то без Юры.       — Ну здравствуйте! — прямо с порога не очень-то дружелюбно бросает Федя, — А я уже ду-       — Тшшшшш! — вдруг перебивает его Гром, прижимая палец к губам и тем самым призывая к молчанию. Тот немедленно замолкает в растерянности, а Костя оборачивается к квартире, в которой не так давно дрыхнет Игорь, — Не видишь, спит! — вновь обращается он к другу.       — Ой, прошу прощения, — уже шёпотом говорит Прокопенко, явно пытаясь заглянуть туда же, в ту же комнату. Недовольство как рукой снимает в тот самый момент, — Чё не открыл?       Костя с наигранным чувством неловкости пожимает плечами:       — А как ты думаешь? Маленький ребёнок не уложит сам себя спать. Юра где?       — Не знаю.       — А вы разве не вместе должны были прийти?       — Не знаю, в роде бы.       — А чё тогда он не с тобой? — Константин решает забить эту неловкую бессмысленную эстафету на двоих.       — Да не знаю я, тебе говорят! Я что, по-твоему быть в курсе должен?       Гром закатывает глаза.       — Да чё ты раскоптился сразу? Так бы и сказал, что не с ним пошёл.       — А тебе что, непонятно? — не сдаётся однако Федя, опять же на всякий случай опасливо поглядывая Косте через плечо. Шёпотом-то сложно разговаривать, если не убедишься, что малыш в доме спит, — С какого перепугу я должен тебе всё тут размусоливать? — в воздухе снова начинает вонять недовольство от друга, что Гром никогда не одобрял.       М-да, думает он, Федя всё-таки та ещё зараза. Не переубедишь его просто так. Начнёшь с ним спорить — лишишься сил всяких. А коли останешься на ногах — утопит тебя своим подростковым раздражением. И ничего, что ты сейчас тоже на грани, да поорать сейчас не время — ребёнок дома. Будет совсем не в кайф, если им опять придётся Игоря укладывать.       Поэтому он со стоном вздыхает (иначе бы они совсем разругались не ровном месте), и сдаётся:       — Да всё-всё, не кипятись. Понял я. Заходи лучше уже, коль пришёл.       Федя выдыхает через нос своё раздражение, когда переступает порог. Нагнувшись, снимает свои красивые гладкие ботинки, от которых веет прохладой совсем ранней весны, и ставит их в угол, после чего переходит уже к коричневому пальто. Естественно, максимально тихо и осторожно, ведь мало ли что может разбудить ребятёнка в соседней комнате.       Всё это время Костя наблюдает, будто выжидая чего-то. И Прокопенко это замечает. Но только когда пальто и шарф оказываются на вешалке.       Наконец, после небольших колебаний, мужчины идут на кухню. Костя зажигает кухонную лампочку. Мягкий жёлтый свет обволакивает скромное помещение. Клеёнка на столе блестит бледно-золотистыми полосами начавшего заходить солнца снаружи.       — Чай будешь? — спрашивает Костя, подходя к плите, на которой стоит старый круглобокий чайник.       — Да, буду- отмирает от своих нежданных мыслей Федя, неловко присаживаясь.       Гром тогда набирает воды, а затем ставит чайник обратно на место и готовит прибор к кипячению. Синие крохотные язычки пламени от круглого места на плите едва касаются дна.       — А от чайника Игорь не проснётся? — осторожно интересуется Прокопенко, явно понимая, что этот свист, который они позже услышат, может быть возможной преградой детскому сну.       — Не, — качает головой Костя, открывая небольшую баночку с чайными пакетиками. Иногда ужасно не хватало даже на коробочку с чаем, отчего приходилось катастрофически экономить даже это. Хорошо ещё, что время не надо было так сильно беречь как продукты.       Фёдор вздыхает. Он понимает, что в его мысли протекает нестерпимая жалость к товарищу, которую тот обычно никогда не требовал от других, даже если иногда она была ему и нужна. Но от этого только сильнее хотелось пожалеть его.       — Не хватает, да? — спрашивает он.       Костя вынимает нужное из банки и коротко выдыхает носом.       — И что тебе это даст? — бросает он и не оборачивается к нему. Ему ведь в самом деле всё равно. Всё равно, жалеют ли его, и что о нём думают. Его это абсолютно не колыхало. Какой толк к кому-то обращаться ещё, когда сам ещё можешь справляться со всевозможным жизненным грузом? Пусть, наверное, и очень тяжко, но терпимо. Костя-то и не в таких вот случаях бывал, когда помощи не нужно просить. Поэтому и считает, что даже сильное сострадание со стороны верного напарника ему ни к чему. Федя ведь, даже если сильно захочет, то помочь всё равно не сможет, как считает Костя.       Федя цокает и опускает взгляд.       — Просто спросил, — он наблюдает, как Гром открывает шкафчик и достаёт оттуда чашки. Себе, ему и третью — для Юрки, всё-таки его тоже пригласили, а так неприлично будет, если не объявится. Каёмки поблёскивают от света лампы, на них сияют золотые пятнышки. Чайник постепенно начинает подкипать сильнее.       — К чаю нет ничего, уж прости, — Костя усаживается на стул напротив, и Прокопенко, соглашаясь, кивает, — А ты ничего не принёс?       Федя с виноватым лицом выдаёт короткое «неа», и на этом их не заладившейся диалог уже точно обрывается.       Некоторое время они просто так сидят, не зная, что друг другу говорить первым делом, но просто ждать, пока чай наконец будет готов, в самом деле скука смертная. Позвал же друг друга чаю, дескать, хлебнуть, да анекдоты потравить, а тут ничего в голову не приходит ни одному, ни другому. Когда в гости приходишь, такая атмосфера точно не должна была быть предусмотрена.       Поэтому, чтобы хоть как-то разбавить неловкую обстановку, Костя тянется в карман за сигаретами. Зачем — непонятно. Просто руки захотелось хотя бы на пару секундо чем-то занять. Но он не успевает что-то достать.       Трещит соловей со стороны прихожей. Дверной звонок. Значит, кто-то пришёл.       Костя, снова успев что-то проворчать под нос, со тихим скрипом стула встаёт и направляется в сторону входной двери, не забыв, однако, бросить скорый взгляд на детскую кроватку в другом месте. Он рад бы всё время не оглядываться туда, чтобы каждый раз убеждаться в крепком сне сынишки, но какие-то рефлексы всё время переубеждали его в этом. «Отцовская чувствительность», вроде так это называется.       Снова он подходит к двери, снова щёлкает староватым от времени замком, открывает её. И опять не удивляется. Ведь на лестничной клетке за дверью он видит Юру.       Гром вздыхает. Смирнов же выдавливает какую-то тупую, невинную лыбу и смотрит так, будто его ничего и не касается. Даже опоздание.       — Привет, — говорит он. Совсем беспалевно, блин, думает Костя про себя. Как будто и не опаздывал на чаепитие.       — Наконец-то, — бурчит он искренне недовольно, вместо того, чтобы поздороваться в ответ, — И полгода не прошло. Где тебя носило?       — Да прости, — отмахивается рукой Юрка, словно физически отгоняя всякий негатив со стороны друга, — Знаю, что опоздал. В ларёк по дороге просто заскочил. Вечером очереди жуткие, — он приподнимает другую свободную руку и в доказательство своих слов демонстрирует небольшой пакет. Какие мы предусмотрительные, конечно. Ты бы ещё с этим ночью притопал сюда, ну честное слово. Так ты умудряешься даже на собственные похороны опоздать, не находишь?       Так думает Костя, почёсывая двумя пальцами переносицу. Но вслух всё же решает уступить. «Быть выше», так сказать. Позор опоздунам само собой, но это сейчас неважно. Особенно если и съестное с собой притащил.       — Хорошо, убедил. Заходи, умник, — он пропускает друга в квартиру, отстранившись плечом, — Только веди себя тихо, малыш спит, — добавляет он.       Юркины брови моментально взлетают вверх, как будто он впервые слышал об Игоре, которого совсем недавно гулять водил.       — А, так у тебя ребёнок дома? А почему он не у Ленки? — интересуется он, откладывая угощение и стягивая башмаки.       — Сегодня воскресенье. А Ленка в будни с ним сидит.       Ответ довольно-таки терпеливый, но исходит как от толком задолбавшегося трудяги. Сразу видно — только недавно чадо своё уложил.       — Хм, ясно, — Смирнов разгибает спину и переходит к уличной куртке.       Костя, воспользовавшись очередной паузой, берёт пакет с покупками и относит его на кухню. Раздевшись окончательно, Юра следует за ним. За столом их по-прежнему ждёт Федя, которому последний желает здравия. А в это время чайник негромко и тонко свистит, сообщая о готовности использования свежей кипячёной воды.       В пакете оказываются сухарики с изюмом да бутылка коньяка. Хорошее угощение, нечего сказать. Только вот нахрена Юрка коньячок притащил (ей-Богу!), если мы чаи гонять собрались?..       Но в конце концов, когда всё необходимое оказывается на местах, чай уже налит, а друзья сидят уже в кружок за небольшим кухонным столом, обстановка теперь постепенно налаживается (даже несмотря на то, что для Юры пришлось тащиться за никому не нужным до этого табуретом, так как стула подходящего не нашлось). Всякая неловкость отступает. Только всё равно очень тихо.

***

      Сидят они довольно долго. Они так долго говорили, что-то обсуждали, шутили, а потом смеялись с собственных шуток, что не успели заметить, как в помещение постепенно подкрался тёмно-синий вечер. Совсем скоро небо перетянуло тёмной плотной беспросветной шалью, среди которой сливались вышки особенно высоких зданий, отчего их теперь было труднее разобрать. Звёзды ещё не успели загореть, потому что светлые сумерки буквально только что сменились поздней вечерней порой. В окно светило уже не бледное солнце, а оранжевые пятна от света уличных фонарей, которыми внизу освещался ещё шумный город. Вся квартира быстро погрузилась в тихий глубокий полумрак, но кухонная лампа под потолком, казалось, засветилась ярче прежнего, не оставляя в темноте единственный не усталый уголок.       Сейчас было бы самое время закончить чаепитие и проводить своих гостей до дома, а затем улечься в постель, позабыв о всех трудностях ушедшего дня, как Костя и планировал, но поскольку в ходе их длинной забавной и разнообразной беседы недавно купленная бутылка с дешёвым коньяком была уже откупорена, и даже было выпито пару рюмок, то приятельские посиделки пришлось невольно продолжить.       Федя, походу, дольше всех поддерживал их разговор. Он то и дело всё трещал о работе, о карьере, о неловких ситуациях в целом, попивая чай, при этом не забывая разбалтывать свою точку зрения, объяснения которой было у него не занимать. Да и она всего две трети беседы и составляла. Но даже несмотря на то, что её было очень много, она была очень правдивой, и каждое его слово было наполнено каким-то отдельным смыслом. Недаром же он вызывал у Грома ощущение опытного правдоруба, потому что любая мысль, о которой Федя заикнётся, будет красной линией подчёркивать истину. Потому если они и ссорились, то Прокопенко постоянно выходил победителем, ведь чего-чего, а Федька врать не умел. Разносил по фактам направо и налево, не хуже Костиных кулаков. Как и сейчас, ругаясь на халатность сотрудников и неугомонных подростков, что тычут пальцами в его спину на улице. И поэтому, как его близкие товарищи, Юрка и Гром внимали каждому предложению, ведь иногда было просто необходимо бы услышать человека, который мыслит также, как и остальные.       Смирнов же не утруждался поговорить о личных делах. Поэтому всё время, стоило Прокопенко закрыть рот, чтобы перевести дух, как следом тут же раскрывался анекдотный Юркин клюв. И по правде говоря, некоторые шуточки были как сорняк на грядке с зеленью, потому и часто следовало неловкое непонимающее молчание собеседников, пока сам шутник не удивлялся, почему никто не смеётся. И как бы сильно у Кости не чесались руки побыстрее заткнуть товарища, но разбавить обстановку было надо хоть чем-то, поэтому и приходилось терпеливо высиживать и ждать «А вот ещё шутка».       Костя отхлёбывает зелёный чай, пока течёт очередная лекция Феди, который зачем-то завёл про личные права и когда следует их качать. Кажется, сначала речь шла о какой-то полоумной девице, которой рассказчик случайно наступил на ногу в очереди в поликлинику. Понятно, дальше будет жара.       — …Ну она такая и подбоченилась и говорит: «Да вы-то что в таких делах смыслите? Вы что, поп какой-то что ли?» — пародирует женский голос Прокопенко, тем самым вызывая тихий смех у Юры, — А ещё такая добавляет «Я щас полицию вызову, умник ты хренов!» А ничего, что я, блин, из полиции? Ну она как воскликнет «Да мне насрать, что вы из полиции! Ежели раз вы из полиции, идите, говорю, в участок, что вы к женщинам прикапываетесь?» Да тут ещё и парниша какой-то такой хлопнутый на голову, ей-Богу! Подходит такой бесцеремонно и говорит: «Мужчина, вы что себе позволяете?» А я, на минуточку, не первый начал! И после этого надо говорить, что я веду себя по-скотски? И это говорит мне совсем-совсем молодой мальчонка! Не, ну это ж надо! — он гневно взмахивает рукой в воздухе, будто ловя надоедливую муху на лету, но Косте кажется, что таким образом он переборол желание ударить кулаком по столу, — И это мракобесие происходит в нашем веке, когда матриархат поощряется! Дура неотёсанная! Сама в делах приличия не смыслит, а тут — на тебе! И молодёжь какая-то тоже катит не туда! Совсем ожесточертели!       Конечно, Костя понимает, что Федя бы не стал так отзываться о женщинах, учитывая тот факт, что он сам давно уже женат, но, походу, даже самым примерным джентельменам иногда надо высказаться.       Юра начинает тихо смеяться и ловит недовольный взгляд Феди.       — А ты чего ржёшь? — возмущается он обиженно, — Ты, между прочим, случайно её задел. А ещё извинился! А что в итоге? Ты — засранец, и тебя красиво выгоняют из клиники, просто потому что поверили какой-то нетрезвой бабёнке!       — Да за правду всегда страдают, — отмахивается первый, делая глоток, — А ты просто бушуешь излишне. Пусть у тебя проблем и нет с бабами, но поверь, это — далеко не первый случай. Таких борзых сучек будет много, даже очень. А нам, мужикам, которые себя уважают, лучше не стоит той же монетой платить дурочкам с переулочка, а не то такой фарс настанет, вообще! Так что, умей ты держать себя в руках, вместо позора ты получил бы уважение, — с улыбкой добавляет он.       — Не согласен, — не выдерживает Костя, — Во-первых, это была несправедливая ситуация. И это была проблема той девчонки, и больше никого. Федя не был в этом виноват, а выгнали его по ошибке. И я считаю, что любой бы на его месте так поступил, не стоять же столбом и не унижаться. А тебе бы только обвиняемых как гусей подстреливать, — он тянется за бутылкой, — И почему у тебя до сих пор нет девушки, коль ты так её защищаешь сейчас? — саркастично шутит, смеряя снисходительным взглядом непонятливого друга.       Федя строит довольный вид, а Юра пожимает плечами и вновь подносит чашку к губам. Гром победно хмыкает.       — Ладно, допустим, барышня была не права, — сдаётся Смирнов.       — А во-вторых, — продолжает Костя, — Яйца курицу не учат. Так что этот добрый молодец подавно не имел права так поступать, а тем более выталкивать из очереди здравомыслящего взрослого. Вот ты бы что сделал, если бы на тебя напала стая первоклассников?       На этот раз смеётся Прокопенко.       — Вот тебе смешно, — уже серьёзно осекает его Костя, — а на меня в школе не раз малышня набрасывалась. Песком всё время кидались. А меня потом к директрисе водили, как миленького.       — Ну, — затягивает Юра, отводя взгляд в левую сторону, — Зависимо, кто нападёт. Если совсем «детский сад, штаны на лямках», то достаточно просто пригрозить или позвать родителей. Они этого ой-ёй-ёй как не любят! Ну а если представители средней школы, то можно и стукнуть разок другой, чтобы знали, как это на взрослых нарываться, а тем более, на полицейских!       — Ну уж нет! — чистосердечно перебивает его Фёдор, — А это уже против правил! Ладно тебя ребята маленькие колотят, но по закону взрослым нельзя бить детей! Тем более, собственных!       — И откуда ты это знаешь, пророк Поднебесный? — вызывающе дразнится тот.       — Не веришь — едь в Москву, ступай в Кремль, сам проверь, непрошаренный! — злость в голосе мужчины начинает уже набирать обороты, и Костя чувствует, что срочно надо действовать. А то они совсем разругаются и таким образом разбудят Игоря.       — Так а ну тихо! — громким шёпотом вмешивается он, — Тут ребёнок спит, мать вашу!       Мужчины как по команде смотрят на него возмущённо, но тут же замолкают.       — На самом деле, Юра, Федя опять прав, — говорит Гром, вновь усаживаясь на своё место, — Руку на детей поднимать запрещено законом, не зависимо от обстоятельств. А если по-другому они не понимают, то в этих случаях в органы надо обращаться. Всё просто!       Смирнов закатывает глаза, берёт бутылку следом. А Федя замечает:       — Как-то мы быстро перешли на родительские права.       На этот комментарий Юрка молчит, словно что-то обдумывает.       — Ладно, верю, — в конце концов выдаёт он, — Но только учитывая то, что ты — отец, и у тебя самого есть сын, — на это Костя только со стоном закатывает глаза. Он уже давно привык к тому, что теперь у него есть семья, и в лишнем подтверждении он не нуждался. Однако факт про закон и рукоприкладство над детьми по сей день является постулатом, и потому им не было смысла всё это так углублённо размалёвывать. Вывод очевидный: Юрка — тот ещё отставший от жизни балбес.       — Не знаю, что ты хочешь услышать, но я бы в любом случае ни за что не стал так поступать, — устало говорит он с непреодолимым желанием закрыть тему побыстрее, — Даже если Игорь был бы исчадием ада.       — Ой, а вот это ты зря говоришь, — перебивает Федя, — твой Игорь никогда не был бы таким. Его ведь родила примерная женщина, а воспитывает примерный отец (он специально не конкретизирует эту самую женщину, явно понимая, какая реакция друга последует при упоминании имени). Если показывать, как надо себя вести, то он вырастет нормальным парнем. Так что не надо додумывать.       — Но ты бы видел, что происходит сейчас? — возражает Гром. Похоже, они это ещё долго будут обсуждать, — Сейчас — анархия. Век революций и прочей подобной херни. Как раз в таких примерных семьях растут испорченные дети, которые смело переступают закон и безобразничают, понимая, что им ничего не грозит.       — Здесь ты точно прав, — довольно соглашается Смирнов, — А всё дело в воспитании. Тем сильнее ты что-то запрещаешь ребёнку, тем сильнее у него растёт желание нарушить то, что ему не позволяется. Именно таким образом ребёнок начинает вести себя по-скотски. Я уже не говорю про опасную фигню, которой их в детстве запугивают. Вырастут — захотят узнать, в чём заключается её опасность, а затем убеждаются, что это абсолютно нормально и понеслась!       — Но ведь так не всегда происходит, — вмешивается Прокопенко, — Те, кто курят или принимают запрещённые вещества, иногда могут быть и гражданами с чистой душой. Очень часто преступники — это люди, выросшие в неблагополучных семьях.       — А неблагополучная семья — это то, о чём мы только что говорили, — пожимает плечами Костя, — Неблагополучная семья — это когда родители бьют детей. Люди, с детства терпевшие насилие, потом применяют физическую силу на всех вокруг. Поэтому задача мудрых и правильных родителей — это просто дать ребёнку понять, что хорошо, а что плохо, и обязательно безо всякого рукоприкладства. Чувствуете разницу?       — И это тоже помогает не всегда, — говорит Федя, целясь концом указательного пальца Грому в нос, — Даже если ты крепко-накрепко вобьёшь ему в голову, что делать нельзя, это не убережёт его. Дети — весьма любопытные создания и они легко чему-то поддаются, если ввести их в курс дела. Я наблюдал сотню примеров, когда дети и подростки нарушали родительские запреты по своей воле.       — Ну тогда это уже зависит от самого ребёнка, — Костя вдруг чувствует, как в его голосе звучит справедливая и в то же время такой нежная речь покойной Нади, — Он — отдельная личность, и иногда нужно давать ей свободу. Да и потом, если он не дай Бог это попробует, не факт, что ему это понравится. Зато потом подумает, прежде чем принимать что попало, — Он поражается сам себе. Такую речь он бы не стал заводить сам. Только его жена могла быть на это способна.       Вдобавок у Феди глаза на лоб лезут от изумления. Наверное, он тоже не ожидал это услышать.       — Ну, твоя правда, — наконец вздыхает он и опускает глаза на стол, — Но, кажется, нам ещё рано об этом задумываться. В конце концов, Игорю только исполнилось два года.       — Но это не отменяет факта, что нужно быть готовым ко всему, — вдруг говорит Юра и поворачивается к Косте, — Любому родителю нужно быть бдительным. Ребёнок-то вырастет, и защищать его сложнее будет. Однажды обязательно будет и первая сигарета, и первая рюмка, и даже первая порнушка под кроватью тоже будет, — он многозначительно подмигивает товарищу.       Гром неодобрительно морщится. В самом деле, его сынок толком родиться не успел, а они забежали как минимум на четырнадцать лет вперёд. Конечно, в глубине души он понимал, что когда-нибудь он застукает Игоря за этой бесполезной хренью, но ему всегда была противна мысль, что его заинтересует повседневная порнуха, которую, втихаря от родителей, могут смотреть его сверстники.       — Давайте не будем об этом, — отрезает он, хватаясь за ручку чашки, — Поживём — увидим. А там разберёмся.       — Легко говорить, — отмахивается Юра (зараза, чёрт его дери!), — Это пока, что он маленький. Боюсь, однажды у тебя всё равно опустятся руки. Ты же совсем один, жена твоя давно в могиле, а её родственники и знать ничего о тебе не хотят. Так что всё может быть, брат. Всё может быть, если не знать, что делать.       Вот дерьмо. Да как он смеет так говорить?       Именно это шепчет гнев, постепенно разгорающийся в глубине Костиной души. В какие-то моменты Юра не просто балбес, а полная сволочь, которой только бы по больному ударить. Невыносимо, просто невыносимо.       — Если ты ждёшь, что я скажу, что я буду бить Игоря, то не дождёшься! — шипит он злобно. С удовольствием ударил бы кулаком по столу изо всех сил, только писклявая совесть и спящий сынишка удерживают, — Я не позволю, чтобы он видел всё это дерьмо раньше времени. У него и так мамы нет, а он этого не знает! И тем лучше, потому что так было бы намного ужасней! А ты ещё хочешь, чтобы он сломался в собственной семье? Ну уж нет! Пусть мне и сложно иногда, пусть у меня нет сил, но я не дам таким идиотам как ты навредить ему! Если Надя не успела не нём позаботиться, то я сделаю всё, чтобы ему ничего не угрожало, — Костя говорил так непривычно горячо, что Юре на лицо наполз какой-то растерянный вид, — Это мой сын, и я сам знаю, что мне с ним делать. Так что хватит читать мне морали, защитник ты хренов!       Мужчины некоторое время молчат, переваривая такую речь и будто не веря своим ушам. Федя только еле слышно шепчет удивлённое «капец», что выражает полное замешательство с его стороны. Но Костя понимает, что только что сказал. Да, возможно он не будет самым примерным отцом на свете, но он сделает всё, чтобы защитить своего ребёнка. Таков его долг. Таково его обещание его покойной жене. А это ни в коем случае нельзя нарушить, если тебе выпала такая сложная роль родителя.       Всё-таки, даже когда ты родитель-одиночка, в этом есть свои плюсы.       Неловкое молчание нарушает Юра.       — Ладно, извини. Не хотел тебя обидеть. Просто подумал, что вдруг до этого дойдёт, мало ли что.       — Не дойдёт, — уверенно говорит Костя, успокаиваясь, — Первым делом, родительство — это показать безопасность для ребёнка. И ломать её не надо, чтобы не было последствий. Ведь родители не должны представлять угрозу для него. И поэтому я не стану поддаваться.       — Хм, да уж, — кивает Смирнов, — но многие родители не выдерживают, это я точно знаю. Особенно одинокие. Поражаюсь я тебе. До сих пор не понимаю, как ты держишься. Оттого и переживаю, вдруг ты не-       Он не договаривает. Потому что его перебивает детский плач.       Опять, молнией проносится в голове у Кости. Не вовремя.       — Ооой, началось! — Федя со стоном хватается пальцами за виски, будто не только что услышал крик, а слушал его несколько часов подряд без перерыва.       — Юра, блин! — тут же реагирует Костя, вскакивая со стула и мчась к грёбаной детской кроватке.       Он уже буквально на автомате вынимает оттуда сына, берёт на руки. И осторожно, прижимая к себе, начинает бессмысленное похождение по помещению.       -- Нет, ну а чё сразу «Юра, блин»? -- возмущается однако Смирнов, наблюдая за действиями друга, — Я, между прочим, помочь тебе хотел. Поддержать. А тут это!       Но он всё же не сразу, но понимает, что ему говорить мешает плачущий мальчик, и из-за этого шума Костя его не слышит.       — Вот упырь, а? — ворчит он, ну совсем как подросток, — Я перед ним тут распинаюсь, переживаю за него, а он «Юра, блин»! Это уже не я, заметь, это Игорь!       — Юра, блин! — внезапно повторяет его Гром, поворачиваясь к нему и мгновенно утаскивая из своей обидки, — Ещё одно слово и сам будешь Игоря укладывать!       На этот раз угроза явно действует.       — Молчу-молчу, — помахивает Юрий рукой, как от мухи, и тут же замолкает. Игорь продолжает плакать, а Костя изо всех сил пытается разобраться с ним, пока они сидят и слушают этот концерт, ведь помочь они сейчас, увы, ничем не могут.       М-да, думает уже Смирнов, всё-таки быть отцом ужасно сложная работа.       Хорошо, что у меня нет детей!