Петля

“Здравствуйте, мастер Кейя. Я пишу вам, потому что больше мне не к кому обратиться. Прошу, прочтите это письмо и ответьте как можно скорее. С мастером Дилюком происходит что-то страшное. Он заперся в своей комнате и не выходит уже четвертый день. Я боюсь, что он что-то с собой сделает. Мне очень нужна ваша помощь. Аделинда.” Кейя стоит у запертой двери. Он стучится и не получает ответа. — Дилюк, открой, — требует. — Открывай или я выбью эту чертову дверь! Тишина. Пронизывающая, звенящая тишина. И вдруг оглушительный грохот. По-хорошему этот кретин не хочет. Будет по-плохому. Не думая больше и секунды, Кейя вышибает ногой дверь. Замок срывается, дверь распахивается. На полу — деревянный стул. В петле на люстре — Дилюк. Он корчится в агонии. Хрипит, хватается руками за стянутую на шее веревку, раздирает ногтями в кровь кожу. Ногами пытается найти опору, но тщетно. На красном в пятнах лице первозданный ужас. Рот беспомощно распахнут, выпученные глаза закатываются. Кейю парализует. Омерзительно. Как червяк, что извивается на рыболовном крючке. Вот к чему ты пришел, братец? Мгновение — и сотканный изо льда клинок перерубает веревку. Дилюк падает на землю. Окровавленные пальцы, наконец, протискиваются под удавку и ослабляют путы. Цвет уходит с лица. Дилюк отчаянно глотает ртом воздух. Минута проходит под звук сбитого дыхания. Кейя делает шаг вперед. Дилюк опирается на дрожащие руки и поднимает глаза на брата. Взгляд горит неприкрытой яростью. — Какого черта?! — Это я тебя хотел спросить, — говорит Кейя, делая еще несколько шагов вперед. — Отъебись, — шипит. — Ты все испортил! — Я спас тебе жизнь, — голос чуть срывается, сердце оглушительно бьется. — Я тебя об этом не просил! Из горла вырывается нервный смешок. — Дилюк, ты хотел повеситься? Серьезно? Ты решил расстаться с жизнью самым омерзительным из всех возможных способов? Налитые кровью глаза смотрят сначала с гневом, но через секунду теряют всякую искру. Дилюк садится на колени. — Какой человек, такая и смерть. Кейя молчит. Что он может сказать? Некогда самый дорогой ему человек отчаянно хочет умереть. Все, о чем мечтает Кейя в эту секунду — выйти за дверь и никогда больше не появляться на винокурне. Но он не может поступить так. В конце концов, в нем еще живы остатки чести и сострадания. Первоначальный шок медленно отступает. Возвращаются чувства. Он выдыхает. Присаживается на корточки рядом с братом и заглядывает в жуткие глаза. — Дилюк… — в голосе, наконец, прорывается тревога. — Убирайся, — без злобы, без эмоций. — Мы можем поговорить? — Кейя собирает все сочувствие, на которое сейчас способен. — Я сказал: убирайся, — медленно и четко. — Я не могу уйти, — объясняет спокойно. — Не сейчас. — Меня не ебет. Да, разговора у них точно не выйдет. Кейя тяжело вздыхает: — Если захочешь поговорить, я буду тут. — Все, чего я сейчас хочу, — Дилюк поднимается на ноги, — чтобы ты убрался из моего дома. Кейя позволяет себе усмехнуться: — Меня не ебет. Дилюк устает бороться. Подходит к кровати и обессиленно падает на мягкое одеяло. — Делай, что хочешь. — Ты бы хоть помылся, — Кейя смотрит, как кровоточащие раны на шее пачкают подушку. — Оставь меня в покое. Что ж, нет так нет. Кейя ставит стул, забирается на него и снимает с люстры обрубок веревки. Спускается, поднимает с пола вторую половину. Перед уходом ставит стул к книжному столику, где всегда было его место. — Я зайду позже, — говорит напоследок. В ответ получает лишь красноречивое молчание. Вздыхает тяжело, выходит из комнаты и прикрывает за собой дверь. Замок на ней сломан, что, наверное, к лучшему. Кейя спускается по лестнице вниз, слушая, как жалобно скрипят ступеньки. Обычно оживленная винокурня будто замерла в мертвой тишине. Аделинда что-то вяжет, сидя за столиком у камина. Он не видит ее лица, но замечает, как мелко дрожат в руках спицы. На звук шагов горничная оборачивается. Откидывает пряжу и вскакивает: — Мастер Кейя! — подбегает, голос ее срывается. — Я услышала грохот, но вы приказали сидеть тут… Он вручает ей два обрывка бечевки. Этого объяснения хватает. Глаза женщины наполняются ужасом, она смотрит на веревку в своих руках. — Да как же… — шепчет. Глаза ее увлажняются, уголки губ жалобно приподнимаются. Она всхлипывает и падает на колени, все еще сжимая в ладонях петлю. Не способная больше сдержаться, громко плачет. — Простите… мастер Кейя… — еле выговаривает сквозь слезы. — Я просто… Что я сделала не так? Кейя опускается рядом с ней, кладет руку на плечо. Долгую минуту сидит, безмолвно выслушивая чужие слезы. — Я останусь тут, Аделинда, — говорит, когда всхлипы начинают стихать. — С этого дня все на винокурне будут слушаться меня и делать только то, что говорю я. Я вытащу его. Обещаю. — Хорошо, — она медленно берет себя в руки. — Я доверяю его вам, мастер Кейя. — Мне нужно написать письмо магистру Джинн. Ты сможешь его отправить? — Да. Я отправлю сокола, только скажите. Рабочий кабинет ни капли не изменился со времен Крепуса. Тот же дубовый большой стол, тот же обшитый алой тканью мягкий стул и стеллаж с документами. Только бардака больше. Кейя проходит внутрь, садится за стол. Вспоминает вдруг, как ругался Крепус, когда братья пытались играть тут. Находит бумагу, берет в руку перьевую ручку. “Действующему магистру Ордо Фавониус, Джинн Гуннхильдр. По непредвиденным обстоятельствам я вынужден взять отпуск. Не знаю, сколько он продлится, и поэтому не буду требовать оплаты. Причин назвать не могу. Все, что я сейчас готов сказать — я пытаюсь спасти самое дорогое, что есть у Мондштадта. Рассчитываю на ваше понимание. Капитан кавалерии Ордо Фавониус, Кейя Альберих” Он складывает письмо, кладет его в конверт. Греет сургуч на горящей свечи, оставляет крупную каплю на бумаге и, горько усмехнувшись, ставит фамильную печать Рагнвиндров. Не так он мечтал вернуться в этот дом. Он находит Аделинду у птичьего вольера. Она уже успокоилась, приняла собранный и серьезный вид. Кейя отдает ей письмо. Та открывает клетку. Сокол, гордый и красивый, садится ей на руку. Она сворачивает письмо и крепит его веревочкой на ногу птице. — Лети, — говорит и вскидывает руку. Сокол раскрывает крылья, отталкивается лапами и взмывает в небо. Кейя провожает его взглядом несколько секунд. — Собери всех работников винокурни в главном зале, — говорит Кейя. — Всех будет сложно, — качает головой Аделинда. — Мне нужны только те, кто имеет доступ к главному дому или занимает высокую должность. — Хорошо, — женщина тихо соглашается. — Через двадцать минут ждите в зале. — Подожди, — он останавливает ее. — Перед этим я хочу с тобой поговорить. Горничная кивает понимающе и немного печально. Они возвращаются в дом. У семьи Рагнвиндров нет дворецкого, почти все его обязанности уже много лет выполняет главная горничная — Аделинда. Есть еще управляющий, Эльзер, но он занимается только вопросами производства вина и торговли, и никогда — внутренними делами поместья. В той борьбе, что предстоит Кейе, эти двое будут его главными союзниками. Кейя и Аделинда садятся за столик у камина. Они молчат какое-то время. Горничная поднимает с пола свою заброшенную пряжу. Это ее способ справиться с собой. Кейя говорит первым: — Сейчас я думаю, что заметил, будто с Дилюком что-то не так, уже полгода назад. Он постепенно перестал реагировать на мои постоянные подколы и все реже появлялся в Доле Ангелов. Слухов о Полуночном герое тоже становилось все меньше. А два месяца назад он совсем пропал. — Я, — на глаза Адединды вдруг наворачиваются слезы, — не замечала ничего до последнего. С тех пор, как вернулся из путешествия, он всегда был скрытным и тихим. Я пыталась поговорить с ним, как раньше, но… Она прерывается. Кейя молчит, ждет ее слов. — Я видела, как сильно он изменился после смерти отца, и ничего не могла сделать. Вы правы, два месяца назад он поселился на винокурне. Стал еще более хмурым, чем обычно. Говорил еще меньше. Часто отказывался от еды и мало выходил из спальни. А потом заперся четыре дня назад и… Я написала вам. — Ты поступила верно, Аделинда, — утешающе говорит Кейя. Бедная женщина. Она растила Дилюка с пеленок. Она помнит его первую улыбку, первые слова, первые шаги. Она любит его так, как будто он ее собственный сын. И она винит себя в том, что происходит сейчас. Ненавидит себя за то, что бессильна. — Что с ним, мастер Кейя? — спрашивает она тихо. — Я не знаю, как это называется, но знаю, что это такое. Со мной было что-то подобное после смерти мастера Крепуса и ухода Дилюка. Но я быстро оправился. Решил, что жизнь продолжается. А он… Он почему-то не может жить дальше. — Это пройдет? — в ее голосе слабая надежда. — Я сделаю все возможное, — обещает Кейя. Через час зал полнится слугами. В основном это горничные, но стоят тут и повар, управляющий, заведующий складом, главный сторож и смотритель виноградников. Кейя обходит собравшихся и встает спиной к камину. — Для тех, кто еще со мной не знаком, — говорит громко, — мое имя Кейя Альберих. Я приемный сын семьи Рагнвиндров и брат Дилюка. Меня не было здесь долгое время, но вас это смущать не должно. С этого момента единственный, кого вы будете слушаться — это я. Мне есть необходимость объяснить, почему? По толпе слуг проходится волна шепота. Некоторые смотрят недоумевающе, даже враждебно. — Хорошо, — вздыхает Кейя. — Я поясню. Держать это в секрете от вас не просто бессмысленно, а даже опасно. Сегодня мой брат пытался покончить с собой. И он собирается сделать это снова. Он делает паузу, собираясь с мыслями. Ловит на себе множество ошарашенных взглядов. И один болезненно-печальный — Аделинды. — Поэтому, — он продолжает, — с сегодняшнего дня я беру на себя роль главы этого дома. Все, что меня интересует сейчас — жизнь и здоровье моего брата. И если вас тоже заботит благополучие фамилии Рагнвиндров, вы будете следовать правилам, которые я установлю сегодня. Он ждет, пока новая волна голосов стихнет. — Эльзер, — обращается к управляющему, — ваши обязанности остаются прежними. Меня абсолютно не интересуют дела винокурни, но, боюсь, Дилюка они тоже сейчас не интересуют. Поэтому, пока все это не закончится, любые решения вы будете принимать исключительно самостоятельно. Я очень рассчитываю на вас. — Я понял вас, мастер Кейя. — Все, что я скажу далее, касается каждого. И от того, насколько четко вы будете следовать моим приказам зависит жизнь вашего господина. Он ловит на себе напряженные, тревожные взгляды. На тех, кто привык лишь убирать комнаты, он вешает слишком большую ответственность. Но иначе никак. — Первое и основное: о чем бы ни просил вас Дилюк, вы не выполняете ничего без моего ведома. Вообще. Исключением может стать разговор, но с одним условием. Я должен знать о его содержании. Дилюк очень скрытный, и я не думаю, что он вдруг решится поговорить хоть с кем-то, но если это произойдет, я должен знать. Второе. С этого момента под строгим надзором две вещи: веревки и острые предметы. Пересчитывайте ножи и вилки, смотрите за каждой веревочкой в доме. Дверь винокурни на ночь всегда должна запираться. Под окном господской спальни день и ночь должен стоять сторож. Ни один шаг Дилюка отныне не будет делаться без моего ведома. Я повторюсь: от этого зависит его жизнь. Он делает паузу. Есть еще кое-что, о чем стоит сказать. — Я прошу вас об очень парадоксальной вещи. Если вы хотите помочь ему сейчас, вы не имеете права на сочувствие. Он может лгать, манипулировать, давить на жалость. Его просьбы могут казаться безобидными. И ваше сострадание станет для него смертельным. Он смотрит на горничных. Кто-то серьезно кивает, готовый жить по новым правилам. А кто-то, очевидно, мечется. — Я приведу пример, — говорит с нажимом. — Представим ситуацию: он просит у вас перо, чернила и бумагу. Говорит, что хочет начать вести личный дневник. Вы думаете, что это безобидная просьба, и маленькое хобби поможет ему справиться с трудностями. Вы молчите об этом и достаете ему то, что он просит. И острым пером он ночью вскрывает себе вены. Во множестве глаз шок осознания. Кейе остается лишь надеяться, что теперь все и каждый поняли серьезность ситуации. Самоубийцы лживы и изворотливы. Он давно насмотрелся на них в тюрьме ордена, он хорошо знает, какими изобретательными они бывают. И он прекрасно помнит, какую восхитительную ложь умел сочинять сам, когда чувствовал себя хуже некуда. — Мне нужно, чтобы все мы работали, как единый механизм, — говорит в завершение. — Только так мы сможем защитить его от самого себя. На этом у меня все. Все свободны. Вечером Кейя заходит к Дилюку снова. Тот лежит на кровати в той же позе, в которой его оставили несколько часов назад. Сначала кажется, будто он уснул, но бесцветный голос разрывает это ощущение: — Занятная речь вышла. — Раз ты все слышал, не придется повторять. — Хочешь держать меня, как в тюрьме? — У меня нет выбора. Кейя подходит ближе и садится на кровать. — Есть, — Дилюк смотрит на него с нескрываемым отвращением. — Просто дать мне сдохнуть. — Я не могу. — Хватит играть в благородство, — шипит. — Тебе насрать на меня. — Было бы насрать, уехал бы домой. — Было бы не насрать, дал бы мне умереть спокойно, а не превращал мой дом в казармы. Кейя подавляет рвущийся из горла стон. — Дилюк, — говорит с нажимом, — моя цель в том, чтоб ты жил, а не в том, чтоб ты был доволен. — Сволочь, — отворачивается. Кейя встает с кровати. “Это всего лишь начало, — говорит себе. — Потом будет лучше”. Он выходит, закрывая за собой дверь. Завтра у него будет много дел, а сегодня… Он ловит за руку пробегающую мимо горничную: — Принеси мне вина в комнату, — говорит устало. Та испуганно кивает и убегает. Его комната все еще соседняя от той, где живет Дилюк. Брат так и не решился переехать в спальню, когда-то принадлежавшую Крепусу, оставаясь жить там, где была его детская. Кейя скидывает с себя меховую накидку и корсет, разувается. Садится за читальный столик. Через несколько минут горничная приносит ему бутылку вина. Он остается один. Наполняет алым бокал. Берет за ножку, крутит, наслаждаясь цветом. Вдыхает терпкий аромат. Делает глоток. Завтра его ждет тяжелый день. И послезавтра тоже. И вообще… Он не знает, как долго это продлится. Он не имеет понятия, что именно делать с Дилюком. Он понимает, как не дать тому умереть, но не может сказать, как его спасти. Он выпивает остаток вина в бокале залпом. Кейя знает только одно: никогда в жизни он не сможет себя простить, если его брат умрет.