Петля

Мерзко. Отвратительно, ужасно, омерзительно, невыносимо. Дилюк лежит на кровати. Силится хотя бы руку поднять, но не может. Будто черная вязкая жижа окутывает все его тело, не давая пошевелиться. Надо встать. Надо хотя бы вымыть руки и шею. Раны от ногтей и веревки неприятно саднят, хочется хотя бы потереть больное место. Но это невозможно. Хотя бы раздеться. Ночь на дворе, нужно спать. Последняя свеча в комнате тухнет. Дилюк думает, что Кейя запретил горничным сегодня заходить к нему. А может и нет. Все просто уже спят. Он не знает, сколько часов лежит без движений. Может отследить только, как день перетек в вечер, а тот в ночь. Надо встать. Все свои силы Дилюк сегодня потратил на эту жалкую попытку свести счеты с жизнью. И даже тут у него ничего не вышло. Чертов Кейя. Почему он делает вид, будто ему не безразлична чужая жизнь? От этого ведь только хуже. К чему эта бесполезная забота? Дилюк не хочет жить. Заставить его продолжать находиться в этом аду — самое жестокое, что мог сделать Кейя. Вставай! Дилюк резко поднимается. Сидит, смотрит куда-то в темноту. Ему было страшно умирать. Он знает это, и не может простить себе свою трусость. В тот момент, когда веревка сдавила шею, не давая вздохнуть, ужас сковал сердце. Оно колотилось так, что было больно. Дилюк продолжал говорить себе, что это пройдет. Смерть примет его, стоит лишь потерпеть. А потом ворвался Кейя. Безжалостный. Бессердечный. Родной. Насколько ему должно быть омерзительно видеть то, во что превратился его брат? Жалкое подобие человека, неспособное найти силы даже на то, чтобы жить. Нет, даже умереть достойно он не смог. Если бы только его убили Фатуи во время путешествия. Но этому не суждено было случиться. Он слишком хороший воин. Единственный, кто способен убить его, он сам. Дилюк с трудом поднимается на слабые ноги. Нет, сейчас его могла бы убить муха. Но он не способен заставить себя выйти за пределы винокурни, чтобы нарваться на схватку хоть со слаймами. Он убирает покрывало с кровати и кидает его на пол рядом. Некоторое время стоит, тупо глядя себе под ноги. Нет, сил переодеться в ночное у него не будет. Он ложится под одеяло прямо так. Сон обнимает его своими липкими руками и уносит в зыбкое забытье. Жаль — не навсегда. Дилюку снится Кейя. Этот блядский вырез на рубахе и обтягивающие штаны. Кейя касается горячими губами его шеи, проводит языком по чувствительной коже. Кейя требовательно гладит его по бедру все выше и выше. Кейя пахнет страстью и похотью. Он наваливается сверху всем телом, и Дилюк чувствует сквозь одежду его возбуждение. Они целуются так отчаянно, будто в мире нет ничего сладостнее этого мгновения. Дилюк открывает глаза, когда за окном лишь занимается рассвет. Эти сны худшие. Когда ему снится смерть отца, он может сказать себе, что просто скорбит, и это нормально. Но когда снится Кейя… Дилюк чувствует себя самым мерзким человеком в мире. Это началось с тех пор, как он вернулся из своего путешествия. Разбитый смертью отца и невозможностью в полной мере свершить месть, он оказывается в Мондштадте. И Кейя, изменившийся, встречает его в Доле ангелов. Он бросает какую-то издевку, лукаво улыбаясь, а Дилюк лишь смотрит на оголенную грудь. Выдавливает из себя ответную колкость, но в горле сухо. Он так долго винил себя за то, что пытался убить брата. А когда вернулся, новые чувства обрушились на него. Он сначала не обращал внимания. Убеждал себя, что все дело в одежде. Кто станет носить что-то подобное? Так одевались только проститутки, которые вешались на Дилюка в портовых тавернах. А тут Кейя. Вызывающий, открытый, невыносимо сексуальный. Когда пришли сны, игнорировать проблему стало невозможно. Сам себе Дилюк был омерзителен. Он помнил Кейю другим. Светлый, милым, добрым ребенком. Всегда улыбнется, всегда поддержит, всегда успокоит. Дилюк любил своего брата чистой и нежной любовью. Но все теплые воспоминание алым росчерком теперь пересекает отвратительная похоть. Желание, с которым нельзя совладать. Мерзко. Дилюка тошнит от этих чувств. Он лежит все то время, пока встает солнце. Лучше бы ему снились собственные руки в отцовской крови. Хотя бы память о Крепусе мерзкая душа Дилюка не смогла опорочить. Дверь открывается с тихим скрипом. Входит Кейя. Вот кого Дилюк точно не хочет видеть. — Горничные приготовили ванну, — говорит. — Оставь меня. Жалкая попытка. По Кейе видно, что тот не собирается оставлять Дилюка и дальше гнить в постели. Он подходит к кровати, кладет руку на чужое плечо. Приятное тепло искрами расходится по телу. — На трогай меня! — вырывается из-под прикосновения Дилюк. Он не в состоянии терпеть это. Забота становится напоминанием о мерзости, что живет глубоко внутри. — Тебе нужно помыться, — спокойно говорит Кейя, решив не заострять внимание на произошедшем. — Я не трогал тебя вчера, но дать тебе больше времени не могу. Дилюк сдается. Сил на злобу уходит больше, чем на простое подчинение чужим словам. Он еле способен сесть. Кейя слабо улыбается в ответ. — Пойдем, — кивает. Дилюк встает. В ногах силы больше, чем ночью, но все еще не хватает, чтобы уверенно стоять. Кейя ведет привычной дорогой до ванной. После четырех дней взаперти даже стены родной винокурни кажутся Дилюку едва знакомыми. Из ванной выходит горничная. Дилюк знает ее лицо, но совсем не помнит имени. Та смотрит на них немного загнанно, но тут же улыбается, будто хочет хоть немного поддержать. Наверное, вчера он всех их до смерти перепугал. — Я оставила полотенце и чистую одежду, — лопочет тихо. — Спасибо, — хвалит ее Кейя. Девушка уходит, брат оборачивается к Дилюку: — Я буду за дверью. Не торопись, но зови, если вдруг что-то понадобится. — Тебе обязательно меня караулить? — ворчит, сам не зная, зачем. — Я просто хочу быть рядом, — серьезно говорит Кейя. — Можешь не обращать внимания. На лице брата что-то такое… Дилюк не сразу понимает. Он заходит в ванную, раздевается. Старается делать все на автомате, не думая о том, сколько сил отнимает каждое движение. И тогда приходит понимание. Кейя волнуется. Боится настолько, что не может отойти. Хочет всегда держать в поле своего зрения под полным контролем, лишь бы ничего не случилось. Дилюк опускается в теплую воду. Она обволакивает тело, будто утроба матери. Так приятно. Он закрывает глаза, задерживает дыхание и опускается под воду полностью. Он заставляет Кейю бояться. Человека, который нашел смелость раскрыть свой самый страшный секрет, заставляет испытывать настоящий ужас. От нехватки воздуха сердце начинает биться чаще. Если сейчас позволить себе вдох, можно утонуть. Эта мысль одновременно греет и пугает. Дилюк поднимает голову из воды, не решаясь. Он не умрет быстро. Он начнет захлебываться и кашлять, а Кейя ведь стоит за дверью. Он все узнает. И тогда не сможет оставить Дилюка в одиночестве даже на секунду. Нельзя. Кейя все еще дорог ему. Дилюк берет душистое мыло и оттирает засохшую на пальцах кровь. Он безумно хочет умереть, но не может себе позволить вешать свою смерть на Кейю. Тот уже решил вытащить его во что бы то ни стало. Если поддаться своей слабости сейчас, Кейе будет больно. Дилюк не хочет, чтобы кому-то, кроме него, было больно. От мыла раны на шее начинают саднить. Он растирает их с каким-то особым рвением. Он заслужил эту боль. На самом деле, он заслужил смерть. Но умереть ему не дали, так пусть хотя бы раны болят в напоминание о том, в какое отвратительное существо он превратился. Еще какое-то время Дилюк проводит в ванне. Ему кажется, что он пытается отмыть себя абсолютно зря. Грязь не только на поверхности его тела, она внутри него. Если он сам еще не стал ей полностью. Наконец, он выходит. Обтирается мягким полотенцем, пахнущим крахмалом и лавандой, оборачивает его вокруг бедер. Потом чистит зубы. Смотрит на себя в зеркало и видит заросшее щетиной лицо. Раз уж он тут, надо бы побриться. Неизвестно, когда он в следующий раз найдет на это силы. Он пытается найти бритву. Ее нет на привычном месте. Приходит осознание. — Кейя! — кричит почти отчаянно. Дверь открывается, впуская холодный воздух, и Дилюк невольно сжимается. Кейя проходит внутрь. — Что такое? — немного обеспокоенно. — Бритва, — кривится Дилюк. Кейя вздыхает, вынимает складную бритву из кармана и вкладывает ее в требовательно протянутую ладонь. — Я буду стоять тут, пока ты бреешься, — говорит так, что очевидно становится: спорить бесполезно. Дилюк только кивает. Он сам виноват в такой жизни. Все, что ему стоило сделать, это не пытаться убить себя. А лучше — действовать наверняка. Он мажет щетину средством для бритья. Подносит лезвие к шее. — Одно неверное движение, — предупреждает Кейя, — и это буду делать я. Остается только соглашаться. Кейя зол, потому что боится. Кейя жесток, потому что иначе нельзя. С Дилюком иначе нельзя. Он слаб до омерзения, и без приказа не может даже помыться. Лезвие касается кожи и идет вниз, гладко сбривая волоски. Если сейчас приложить чуть больше усилий, если резко отвести руку в сторону… Нет. Не перед Кейей. Только не на его глазах. Закончив, Дилюк откладывает бритву. Смывает мыльное средство. Лицо выглядит опрятнее. Но залегшие под глазами синяки и пустой взгляд выдают бесконечную усталость. Кейя забирает бритву. — Я могу идти к себе? — спрашивает Дилюк. Он ужасно устал. Этот поход в ванну выжал из него все силы, что еще оставались. — Скоро будет завтрак, — говорит Кейя. — Пока что отдохни, но я зайду позже. Завтрак? Как давно Дилюк последний раз ел? Он не чувствует голод уже очень давно. Поначалу он ел по привычке, заставлял себя три раза в день засовывать внутрь завтрак, обед и ужин. Потом стало тяжелее. Еда утратила всякое значение. Было так мерзко, будто он жевал бумагу. Никакого вкуса, только гадкая текстура пережеванной пищи, смешанной со слюной. Он шел к своей комнате. Кейя почему-то следовал за ним. Дилюк зашел внутрь, брат прикрыл за ними дверь. — Что тебе нужно? — он мечтал только остаться один. — Тебе стоит знать, что с сегодняшнего дня у тебя будет что-то вроде распорядка дня. Поначалу все будет просто. Утром ванная, потом только три приема пищи. Ничего больше делать не нужно. Позже, когда ты станешь лучше с этим справляться, я добавлю прогулки после обеда и, возможно, работу. Дилюк падает на кровать. Его жизнь становится все более невыносимой. Бесполезная забота. К чему тянуть это полумертвое тело к жизни? Он ведь не хочет этого. Если бы у брата была хоть капля сочувствия, он бы просто убил его. Лучше всего — в тот самый день их битвы. — Я понял, — бесцветно говорит Дилюк. Смирение. Пускай это будет его платой за слабость. За все грехи, что он совершил. Просто делать то, что говорит Кейя, — это, наверное, меньшее, что может требовать от него судьба. Кейя уходит. Солнце неприятно светит в закрытые веки, вместо темноты предлагая рыжие пятна. Хочется спать. Во сне можно забыться. Сон забирает мысли, забирает чувства. Сон — это маленькая смерть. Поэтому Дилюк так его любит. Он не замечает, как проваливается в дремоту, когда его вновь будит Кейя. — Завтрак готов. Тошнит. Глаза открываются с трудом. Дилюк заставляет себя встать. Брат ведет его до главного зала, где накрыт стол на двоих. Они садятся молча. Запаха у еды нет. Вкуса, он уверен, тоже. Берет в руку нож. Не думать, не думать. Отрезает кусочек. Кладет в рот. Действительно мокрая бумага. Проглатывает через силу. Смотрит тупо в тарелку. Он не хочет есть. Зачем его заставляют? Кейя поглядывает на него иногда, но не трогает. Доедает неспешно свой завтрак и тихо ждет, пока Дилюк не закончит ковыряться в своей тарелке. В какой-то момент Дилюк сдается. Он ощущает сытость, и в горло уже больше не лезет. Тогда они встают. К столу сразу подходят горничные, убирают тарелки и столовые приборы. Кейя вновь провожает Дилюка до комнаты. — Может, поговорим? — произносит тихо, пока закрывает за ними дверь. — Что я могу тебе сказать? Дилюк садится на кровать и смотрит в пол, неспособный выдержать взгляд брата. — Должно быть что-то, о чем тебе хочется поговорить хоть с кем-нибудь. Кейя берет стул, разворачивает в сторону кровати и садится. — Я не могу жить, Кейя, — говорит Дилюк, подумав. — Мне невыносимо. — Ты можешь хоть объяснить причину? — Много причин, — Дилюк держит в уме главную. — Я не хочу говорить об этом. — Хорошо, — мягко кивает Кейя. — Если вдруг захочешь — я всегда рядом. От такого простого жеста заботы глаза вдруг увлажняются. — Уходи, — выдавливает из себя Дилюк. Кейя, очевидно, все понимает. Он встает и уходит, прикрывая дверь. Дилюк остается один. Падает на кровать и впервые за многие годы начинает плакать. Слезы рвутся откуда-то из груди, и он не способен прервать их поток. О нем заботятся. Он не безразличен. И все же, Кейя не знает. Если Дилюк скажет ему, все разрушится. Захочет ли брат спасать кого-то настолько отвратительного? Нет, никогда. Кейя посмотрит презрительно и уйдет. И этот взгляд будет стоять перед глазами Дилюка, когда тот снова решится шагнуть в пропасть. На этот раз наверняка. Дилюк плачет. Ему вспоминается отец. Годы путешествий принесли много информации о Глазах Порчи, и вскрылось страшное. Умирают не все. Если вовремя забрать артефакт, человека возможно спасти. Это значит, что отец умер зря. Если бы Дилюк не пошел на поводу у его страданий, отец, возможно, выжил бы. Но этого не случилось. И эта вина вечно будет лежать на его плечах. Дилюк всхлипывает, сжимая в ладонях подушку. Его жизнь разрушилась, когда наступило его восемнадцатилетие. Он потерял отца, потерял брата. Сколько бы раз он ни убеждал себя, что был не в себе, Дилюк знал точно: он пытался убить Кейю. Он использовал огонь против того, кто не имеет Глаза Бога. Его голова была абсолютно холодной. Он хотел убить. Потом, спустя долгое время, он видел, как Кейя верно служит Мондштадту. Наверное, он уже что-то решил для себя, но Дилюк не станет спрашивать. Он плакал долго. Старался успокоиться, но безуспешно. Чем он заслужил чужую заботу? Что сделал для того, чтобы о нем волновались? Он презирает себя и искренне верит, что лишь такого и достоин. Кейе, наверное, все это в тягость. Кейя хочет домой, в Мондштадт и в Ордо Фавониус. Заниматься работой, которую любит, делать то, что необходимо людям. А не пытаться спасти Дилюка от самого же себя. Омерзительно. Тошнотворно. Жалко. Дилюк успокаивается спустя долгое время. Всхлипы прекращаются, он ложится на кровати удобнее. И тогда слышит чужие шаги, что удаляются от его комнаты. Кейя все это время стоял за дверью.