Петля

Дилюк осознал кое-что важное. Кое-что одновременно вдохновляющее и разочаровывающее, ободряющее и убивающее. У его страданий нет причины. Для его страданий причина вообще не требуется. Раньше ему казалось, что, если бы он смог вдруг изменить прошлое, если бы какая-то неведомая магия вмешалась и вернула ему отца, он не мечтал бы более о смерти. Потом, с приходом Кейи, в глубине души поселилась глупая надежда, что он перестанет страдать, если сумеет примириться с собой. Кейя внушил ему это, наверное. Брат терпеливо выслушивал его дурацкие переживания, поддерживал и говорил теплые слова. Самим своим присутствием убаюкивал, успокаивал, заставлял поверить этим сладким сказкам: “ты сильный человек”, “все пройдет”, “мы справимся”, “ты не бесполезный, не жалкий, не ужасный”, “ты достоин любви”. Дилюк вдруг вскакивает с кровати и падает коленями на пол, хватаясь руками за пустое ведро. Тошнота, что не утихала с самого пробуждения, достигла апогея. Его рвет. Снова. Вчера утром было так же. Позавчера утром тоже. Это превратилось в какую-то жуткую рутину. Просыпаться от чувства тошноты, надеяться около часа, что сегодня пройдет, а потом минут пять выблевывать в ведро желчь из пустого желудка. Несколько глотков воды, приступ рвоты, еще несколько глотков, новый приступ. Лишь мысль о том, что сегодня этого не видит Кейя, приносит мрачную радость. Это все из-за тех сумерских зелий, которыми брат поит его перед сном и после завтрака. Из-за того, которое на ночь, он спит по тринадцать часов и спросонья выблевывает кишки, а из-за того, которое утром, у него трясутся руки и колотится сердце. Впрочем, сейчас, спустя почти две недели, ему лучше. В первые три дня, когда ему давали “вечернее” зелье, он просто не мог проснуться. Вставал, блевал, завтракал, шел спать, обедал, шел спать, ужинал, пил зелье и спал до следующего приступа рвоты. По сравнению с бессонницей, мучившей его годами, ему даже нравилось. Чем больше времени уходит на сон, тем меньше времени приходится жить. Сейчас спать днем уже не хочется, но тошнота все не уходит. Кейя говорит, что нужно еще подождать. Дилюк ждет. Когда приступы прекращаются, он снова ложится на кровать. Он мирится с этой мучительной тошнотой, потому что у зелий действительно есть эффект. Не совсем такой, как он ожидал, правда. Когда он впервые выпил их — он помнит это невероятно ярко — Дилюк почувствовал пустоту. Это была такая удивительная тишина в сердце, будто бушующее ранее море вдруг резко успокоилось. Нет, “успокоилось” слишком невзрачное слово — море застыло, образовало идеальную гладь, нетронутую, непоколебимую… а потом исчезло. Это было “ничто”. Ни единая эмоция не пробивалась в эту ошеломляющую пустоту и ни одна мысль не способна была развеять ее. В тот самый момент, будто сам себе не веря, Дилюк вспомнил смерть отца. Прямо перед глазами вообразил до мельчайших подробностей эту болезненную мучительную картину. И не почувствовал ничего. Воспоминание пришло легко, будто оно ничего не значило, будто не имело никакого веса. И так же легко испарилось из головы по первому повелению. Это было изумление, каких Дилюк не испытывал. “Неужели такое бывает?”. В следующие дни такого яркого эффекта уже не было, но часть его оставалась. Будто иголки, что впивались раньше в кожу, вдруг притупились и приносили значительно меньше боли. Тогда-то Дилюк и понял, что страданию не нужна причина. В его душе страдание — это отдельное ядро, оно живет само по себе. Оно само ищет причины, чтобы продолжать мучить носителя бесполезными и болезненными мыслями. “Смерть отца”, “любовь к Кейе”, “неспособность работать”, “стыд”, “ненависть к себе”, “слабость” — это не причины. Они были рождены из страдания, но по мере роста сами вызывали страдание, которое снова искало причины… уроборос, пожирающий собственный хвост. Раздается стук в дверь, и сразу за этим появляется Кейя: — Мыться, — объявляет коротко. — Встаю. Много времени не потребовалось, чтобы накинуть на себя что-то более-менее приличное, в чем не стыдно появиться перед горничными. Кейя улыбается слегка каким-то своим мыслям, а потом его взгляд падает на ведро у кровати. — Снова тошнило? — спрашивает со вздохом. — Угу, — Дилюк не хотел бы, чтобы брат знал, не хотел бы, чтобы это снова расстраивало его, но он ничего не может сделать. Утренние процедуры заканчиваются быстро. Примерно неделю назад Кейя смилостивился и стал выдавать бритву сразу перед входом в ванную и забирать в конце. Это “смягчение режима” для Дилюка стало актом доверия, которое нельзя было предать. Они садятся завтракать. Раньше, еще до всего этого ужаса, Дилюк не задумывался о том, какую еду он любит, а какую нет. Потом он перестал есть, а с появлением Кейи пришлось заставлять себя. Сейчас ему кажется, что он начал любить блины. Просто из-за того, что повар всегда подает их с медом, а у меда достаточно резкий вкус, чтобы Дилюк смог почувствовать его. — Эльзер хочет закупить древесину из Инадзумы, — вдруг говорит Кейя. — Для бочек? — Дилюк вспоминает, что управляющий упоминал об этом неделю назад. — Да. Что думаешь? С трудом Дилюк выуживает из памяти подробности того разговора. Что-то там было про виды дерева… Он хочет по обыкновению отмахнуться от этого вопроса, но заставляет себя ответить: — Пусть купит, — мысли текут так тяжело, что приходится силой выжимать их из слабого разума. — Но не надо много, на три-четыре бочки каждого вида… лучше не рисковать большой партией, если вдруг дерево не подойдет… — Эльзер хочет определиться с видом дерева, — Кейя делает глоток кофе. — Говорит, что слишком дорого будет заказывать разную древесину — ее добывают на разных островах, поэтому издержки на транспортировку сильно растут. Дилюк почти злится. Неужели это не может решится без него? От собственной беспомощности хочется разрыдаться. — Если дерево не подойдет, то придется потратить на эксперимент и следующий сезон, — он тяжело вздыхает. — Не думаю, что транспортные расходы будут выше, чем… — Я понял, — Кейя улыбается. — Скажу Эльзеру посчитать оба варианта и исходить из математики. Это улыбающее лицо хочется познакомить с кулаком. Странное и абсурдное желание. Дилюк не зол на Кейю за то, что брат заставляет его что-то решать. Не зол даже на себя за то, что валялся в кровати так долго, что утратил навыки ведения бизнеса. Он зол на ситуацию, зол на… мир. Мир, который заставил его заболеть этой глупой “меланхолией”. Мир, который вынудил Кейю нянчиться с братом, как с калекой. Мир, который зачем-то родил Дилюка на этот свет, сделал его дорогим для кого-то и нужным где-то. И теперь Дилюк не может позволить себе умереть, не разрушив при этом род Рагнвиндров, семейное дело и… Кейю. *** Дни тянутся один за другим, одинаковые в своей рутинности и невыносимые в своей бессмысленности. Дилюк почти скучает по временам, когда его единственной целью было умереть. Сейчас он будто продирается скровь терновник к чему-то, чего он даже не видит. Глупая, отчаянная и проигрышная борьба за выживание с самим собой. Бесконечная агония. Спустя месяц приема зелий его уже не тошнит каждое утро, но кое-что другое теперь мучает его. Он забывает, как плохо было без лекарств. С каждым днем ему все больше и больше кажется, что просто не испытывать ужасную боль — недостаточно. Пусть иглы, впившиеся в сердце, потеряли свою остроту, они все еще там, все еще ноют. К хорошему так быстро привыкаешь… Мысли больше не накрывают волной отвращения, ужаса и печали. Не заставляют рыдать часами, не приковывают на сутки к постели, не превращают лезвия и веревки в самые желанные на свете вещи. Но они все еще тут. Они выматывают, надоедают, не вызывают уже ничего, кроме тупого раздражения. — Я больше не могу, — говорит он Кейе. Тот сидит рядом с ним на кровати. — Ты это часто говоришь. — Потому что больше не могу. Кейя улыбается совсем не весело. — И каждый раз после этих слов оказывается, что можешь. Это злит, но это правда. — Не хочу больше, — хочется завыть от отчаяния, но Дилюк сдерживает себя зачем-то. — Я устал. Ничего не меняется. Я не в состоянии работать, не в состоянии выходить из дома. Мой Глаз Бога не работает, я не могу сражаться, я, наверняка, разучился уже меч держать. Сколько это будет продолжаться? Я так устал… Кейя нежно касается рукой его щеки. Поглаживает, успокаивая, и улыбается теплее, так, будто хочет вселить хоть толику уверенности: — Тебе ведь лучше, разве нет? Не говори, что это не так, Люк, я же вижу. Вспомни, как ты не мог заставить себя даже зубы почистить. Разве сейчас не лучше? — Лучше, — Дилюк кивает, но скорее разочарованно. — Но какая разница? Я все еще… — Большая, — брат обрывает его. — Ничего не дается сразу. Когда мы учились драться на мечах, подумай, разве мы спустя пару месяцев уже могли сражаться? Нет, мы едва умели правильно стоять. Но разве это было беполезно? Разве тогда ты говорил себе: “я никогда не научусь”? Нет. И тут так же. Пусть тяжело, пусть медленно, но ты движешься. — Вот только куда? Кейя обнимает его. Прижимает к себе, целует мягко в висок. Это объятье теплое и приятное, но вместе с тем тоскливо-отчаянное. — Я так устал, — шепчет Дилюк, обнимая в ответ. — Я верю, — ему отвечают так же тихо, — я понимаю. Он не единственный, кто устал. *** Дни продолжают тянуться, и Дилюка все больше начинает беспокоить Кейя. Когда тот только объявился на винокурне, у него был твердый голос, наполненный силой, а глаза светились решимостью. Он пришел в этот дом человеком, который умеет решать проблемы. Теперь же его взгляд все чаще потерян, а легкая улыбка мечется между теплотой и печалью. Если Дилюк эти месяцы восставал из пепла, то Кейя потихоньку перегорал. О том, что его брат плохо спит, много курит и каждый вечер пьет, Дилюк знает уже давно. И не сказать, чтобы был хоть день, когда его это не волновало. На самом деле это вызывало безумное чувство вины каждый раз, когда брат невольно показывал то, насколько ему тяжело. Но именно сегодня вместо всего этого самообвинения Дилюк вдруг остро ощутил, что хочет… помочь. “И откуда только силы? — возникает злая мысль. — Себе бы помог сначала, и у Кейи проблем бы не было”. Дилюк прекрасно осознает, что утонул в зловонном болоте, но мысль о том, что вместе с ним затягивает и Кейю, пугает до чертиков. Он не знает, что может сделать для брата. Его состояние — он все больше уверяется в этом — абсолютно не зависит от его желания. Дилюк заложник этих эмоций точно так же, как Кейя заложник обещания спасти его. Должно быть что-то, что он может сделать прямо сейчас. Пусть у него почти нет сил, пусть он все еще мечтает о смерти вечерами, он должен порадовать Кейю чем-то. Проблема лишь одна: изломанный разум Дилюка не способен породить ни одной радостной мысли. В самом деле, что он может предложить тому, кто все это время в одиночку поддерживал моральный дух на всей винокурне? Дилюк спускается на первый этаж. Ужин прошел почти час назад, в такое время брат обычно отдыхает в своей комнате, и это к лучшему. Аделинда вяжет в кресле у камина. Нерешительно Дилюк подходит и садится рядом. Горничная поворачивается, удивленная и, кажется, обрадованная, пряжа ложится на колени, будто о ней моментально позабыли. — Вы не спите, мастер? — спрашивает негромко. Дилюк чувствует себя неловко рядом с ней. Кажется, он не говорил с ней по-нормальному целую вечность. Если вообще делал это хоть раз после смерти отца. — Я хотел бы спросить кое о чем, — начинает и смущается. — На самом деле, мне нужен совет. — Конечно, я помогу! Она улыбается и этой уверенной теплой улыбкой до боли напоминает Кейю. Хотя скорее брат напоминает ее, ведь ему не от кого было больше этому научиться. — Я волнуюсь за Кейю в последнее время. Он очень устал, и… Я знаю, что это из-за меня, но никак не могу изменить ситуацию, — слова снова отказываются складывать из себя стройную мысль. — Я хочу, чтобы ему стало легче… но не знаю, как. Взгляд Аделинды мрачнеет. Она понимает, о чем он, и, наверное, пытается подобрать слова. — Я не думаю, что мастер Кейя хотел бы, чтобы вы беспокоились об этом, — она вздыхает, — но вы правы, он устает. Он переживает за вас, и все это дается ему нелегко. Конечно, Дилюк знал об этом, но услышать подтверждение своих страхов — больно. Аделинда понимает свою ошибку быстро, поэтому продолжает, спохватившись: — Это не так уж и плохо на самом деле. По ее взгляду Дилюк видит, что это не просто странная отговорка. — О чем ты? — он пытается понять. — Мастер Кейя всегда был… — ее брови чуть хмурятся в задумчивости, — одиночкой. Когда он оказался в поместье в свои двенадцать, он ни к кому не хотел привязываться, не хотел ни на кого полагаться. Как маленький колючий ежик. И с возрастом это никуда не ушло, он просто научился скрывать это. Воспоминания о том времени приходят сами собой от ее слов. Это чувство, которое никогда не удавалось облечь в слова. Будто присутствие Кейи всегда было каким-то мерцающим. Как если бы он стоял рядом, но его невозможно было коснуться. Одновременно очень близко и где-то совсем далеко. — Хочешь сказать, что ему это все нужно? — Дилюк чувствует, как сердце сжимается от собственной догадки. — Не нужно, но полезно, — Аделинда кивает его мыслям. — Он не может положиться на других и не любит, когда другие полагаются на него. Он назвал бы это “независимостью”, а я бы сказала — “одиночество”. Но вся эта ситуация вынудила его… взять остветственность. Принудила его помогать и выдерживать чужую зависимость от него. Встретить лицом к лицу то, от чего он убегал всю жизнь. Я уверена, отвечая на мое письмо, он надеялся как-то быстро решить это дело и упорхнуть обратно, будто его тут и не было. Но у него не вышло, и поэтому, отчасти, ему настолько тяжело. Ответственность, что Кейя так решительно и необдуманно взвалил на себя, давит на него все больше. Как же это похоже на тот путь, что привел самого Дилюка в петлю… — Что мне сделать, Аделинда? — глаза почти наполняются слезами. — Я не хочу, чтобы из-за меня он страдал. Но в то же время, я не могу отпустить его. — Вам незачем его отпускать, — она смотрит прямо. — Наоборот, вам нужно убедить его, что все не зря. Что его труды не проходят даром. — Обычно это он убеждает меня, — невесело улыбается Дилюк. — Я и себя убедить не способен. — Мастер, — в голосе проскальзывают строгие нотки. — Я понял тебя. — А мне кажется, что нет, — Дилюк на секунду даже пугается, что неосторожно пробудил “ту самую” Аделинду из его детства, но женщина успокаивается быстро. — Я рада, что вы пришли ко мне за помощью. На самом деле, это совсем не страшно, когда у близкого тебе человека проблема. Страшно, когда он не позволяет ему помочь. Для мастера Кейи худшие дни уже позади, помните об этом. “Она и о себе говорит” — думает Дилюк. Намучалась она с ними. Такие самостоятельные оба, такие гордые. Пока в гроб не лягут. — Спасибо, — он улыбается. — Я пойду, к нему. Горничная только кивает, поддерживая, и возвращается к вязанию. Дилюк поднимается наверх, останавливается у комнаты Кейи. В голове у него все еще каша, и он стоит в нерешительности перед дверью. Из комнаты не доносится ни звука, хотя для сна время еще раннее. Волнение сдавливает сердце. Чувствовал ли Кейя что-то подобное, стоя перед его дверью? Нет, брату было куда страшнее. Дилюк заходит внутрь. Кейя сидит за столиком. Перед ним лежит книга, в бокале налито вино, темные глаза моментально обращаются на вошедшего. — Что-то случилось? Простой вопрос выбивает воздух из легких. Конечно, едва ли Дилюк зашел бы просто поболтать. — Нет, — он энергично мотает головой, — все в порядке. — Заходи, — Кейя быстро берет себя в руки, не стремится выдавать собственной тревоги и непонимания. Как же тяжело. Как же страшно. Дилюк пересекает комнату и, прежде чем успевает задуматься, хватает чужой бокал и осушает его до дна. — О… — тянят Кейя все же растерянно, — что-то серьезное? — Говорю же — ничего не случилось! — почти обижается Дилюк. — Трезвенник не выпивает бокал залпом, когда ничего не случилось. — Просто хотел поговорить, — звучит, будто оправдание. — Хорошо, — брат улыбается, принимая чужую правду. — Я слушаю. — Я просто… — слова, что должны быть сказаны, даются очень нелегко, — просто хочу сказать… — о, черт, — за все, что ты делашь… спасибо… правда. У Кейи глаза распахиваются в удивлении. Он будто хочет ответить что-то, но застывает с полуоткрытым ртом. Про себя Дилюк даже удивляется, как, оказывается, легко выбить из равновесия вечно терпеливого и собранного Кейю. — Обними, — тихо подсказывает и чувствует, как начинают гореть щеки. Кейя вскакивает со стула и обхватывает брата обеими руками, сжимает крепко-крепко, радостно и неверяще. Шепчет в порыве эмоций — Не стоило, я… — Стоило, — Дилюк обнимает его так же крепко. — Нет, правда, мне достаточно… — Не достаточно. — Хватит перебивать! — смеется. — Не хватит, — улыбается Дилюк в ответ. — Я все это время думал, как же мне повезло с тобой, но так ни разу и не сказал. Тебе было так тяжело, но ты все равно… — Дурень! — перебивает уже Кейя. — Еще обо мне волноваться будешь, брось! Дилюк отстраняется, заглядывает в чужие сияющие глаза: — А о ком мне еще волноваться? — О себе волнуйся, — Кейя дуется, но не всерьез. — Наволновался по горло, честно. — Верю. Кейя кладет руку на чужой затылок и после секундного промедления притягивает к себе, целует порывисто, резко, совсем не так, как в их первый раз. Дилюк и не думает сопротивляться, отвечает так же безумно и страстно, дрожащей рукой вплетаясь в темные волосы. Наверное впервые за долгое время он хочет чего-то — кого-то — так отчаянно, так болезненно и так самозабвенно. Постепенно их подобие поцелуя приобретает осмысленность, становится более тягучим, томным и жарким. Кейя отстраняется на секунду, и его взгляд нерешительно-умоляющий, но в то же время страстно-требующий, и это сочетание кажется невозможным, но Дилюк не задумывается, лишь кивает, ведь самой концепции отказа в его голове уже не существует. Они падают на кровать, целуются снова. Кейя копошится и, кажется, матерится сквозь поцелуй, пытаясь стянуть свою и чужую одежду. Дилюк приходит в себя только в тот момент, когда оказывается абсолютно голым. С того их первого раза, у них ничего не было, и всего на мгновенье Дилюк пугается, но Кейя тут же целует его мокро и сладко в шею и шепчет наигранно-строго: — Думать запрещаю. На этот абсурд удается лишь выдать шальную улыбку, которая сразу перетекает в порывистый вздох от очередного поцелуя. Если в прошлый раз Кейя позволил ему делать то, что он хочет, то в этот будто решил во что бы то ни стало отыграться. И не только за тот раз — за всю жизнь сразу. Потому что его руки, его губы оказываются везде и повсюду. Он то кусается, то целует, то отстраняется и смотрит, то вжимается всем телом, зажмуривая глаза. Дилюк сходит с ума от этого жара, этих жадных касаний, от всех чувств, что Кейя обрушивает на него. — Пожалуйста, — выдыхает с мольбой. Но Кейя замирает вдруг, секунду колеблется, а потом шепчет: — Люк, можно мне… Не заканчивает, но Дилюк почему-то понимает. Сгибает ноги в коленях, раздвигает. Это было бы стыдно и неловко, если бы он еще мог думать хоть о чем-то, кроме Кейи. Тот же вдруг отстраняется резко и суетно лезет в тумбочку. Руки у него дрожат так, будто секунда промедления обязана стоить жизни. — Будет немного больно, — снова наклоняется над Дилюком. — Угу… — Потерпишь? — Угу… — Но если будет очень больно, то скажи… — Угу… — Ты меня вообще слышишь? — Д-да… Сознание очень плохо переваривает чужие слова. Все, что волнует Дилюка сейчас — это жадные руки, что трогают его в очень смущающих местах. Он понимает, что сразу перейти к главному у них не выйдет, поэтому терпит, тяжело дыша, эту томительно-болезненную подготовку. Кейя шепчет ему на ухо какие-то дурости. Что-то там про красоту, про боль неразделенной любви, про губы и волосы, про желание не выпускать из постели и про желание удавить к чертовой матери. Дилюк уже и забыл, каким невыносимо-болтливым он умеет быть. В какой-то момент Кейя решает, что пора. Вытаскивает пальцы, смотрит в чужие глаза полубезумно. Первое движение отзывается болью. Не такой сильной, как Дилюк предполагал, но все же шипение вырывается сквозь зубы. Медленно следует второе, потом третье. Потихоньку боль отступает, тело привыкает и научается принимать непривычное удовольствие. Кейя снова шепчет на ухо что-то уже совсем бессвязное в перерывах между поцелуями. Берет в руку чужой член, двигает, не всегда в такт, иногда забываясь на пару секунд в собственных ощущениях, но Дилюку плевать. Ему и так слишком много. Ощущений, чувств, слов, и вообще Кейи. Они заканчивают почти одновременно. Болезненно-яркий оргазм прошибает тело, скручивает мышцы и приносит долгожданную разрядку. На несколько секунд Дилюка вырывает из реальности куда-то в глубину собственного “я” где, как оказалось, нет ничего, кроме мыслей о сексе, Кейе и сексе с Кейей. А потом и это угасает, накатывает блаженное расслабление. Они лежат в полусонном молчании довольно долго. Дилюк тупо разглядыват прикроватную тумбочку с потухшей свечей, Кейя обнимает его со спины. Привычные мысли возвращаются в голову по мере того, как тело отпускают остатки возбуждения. Конечно, глупо было надеятся, что секс лечит болезни души лучше, чем сумерская медицина. — Спишь? — спрашивает Дилюк тихо. — Нет, — звучит в ответ почти не сонно. — Я кое-что должен сказать. Это может испортить тебе настроение, но мне важно, чтобы ты знал. — Говори. Голос почти не меняется, будто изначально принимая все, что будет дальше. — Я все еще думаю о смерти, — Дилюк произносит это с толикой тревоги. — И я не уверен, что настанет день, когда эти мысли перестанут приходить ко мне, — он вздыхает, готовясь. — Но я… не умру. Я не позволю этому бреду разрушить себя… и тебя. — Договорились, — шепчет Кейя и обнимает крепче. Дилюк продолжает смотреть на прикроватную тумбочку и на свечу. Может, он, как эта свечка, не выгорел до тла? Может, просто, ветер был слишком сильный, вот он и потух? И если приложить достаточно усилий, можно снова отыскать огонь, что когда-то горел внутри? И, будто повинуясь самой этой мысли, свеча загорается слабым пламенем.