Пролог
26 октября 2013 г., 22:46
***
Ветер был как всегда переменчив. Он налетал то с востока, то с севера, вынуждая старика отворачиваться и щурить слезящиеся глаза. Ветер разбивался о стены громадного старого замка, шумел в кронах деревьев, норовил сдуть в пропасть одиноко стоящую на башне человеческую фигурку. Но в последние годы граф Котфуа находил в непогоде свою прелесть. Стянув у горла меховой, богато отделанный плащ и облокотившись на невысокий парапет, он мог стоять здесь часами. И размышлять, вспоминать, сожалеть. Мечтать же ему было уже не о чем. Ну и вид с верхней площадки Башни Примирения открывался поистине невообразимый. В молодости граф часто водил сюда гостей, наслаждаясь их реакцией: особо впечатлительные дамы даже падали без чувств, едва выглянув за парапет. ...Замок, как исстари было заведено, возвели на самой высшей точке в землях Котфуа, горе Анфлинтанэ. И вот уже четвертую сотню лет он господствовал над окрестностями, задевая центральной башней небо и внушая подданным трепет и почтение. Ох, сколько баек ходило в народе о тайнах и сокровищах, сокрытых за его неприступными стенами! Да только о том, чтобы проникнуть в замок Анфлинтанэ и все сплетни проверить, никто и помыслить не смел, хотя некоторые удальцы хвастались, что влезали по склону до середины, к самому обрыву. Но им мало кто верил. Приближаться к небу, к самим Вознесшимся, могли только высокородные господа и их приближенные слуги. Остальных же постигнет неизбежная кара. Поэтому по горной дороге колесили только разряженная знать в роскошных каретах да старый Гантер на скрипучей телеге, запряженной двумя мулами. На верования, равно как и на суеверия, он плевать хотел, а замковый стряпчий хорошо платил за свежее мясо и овощи. Но с годами хорошо укатанная дорога начала мало-помалу зарастать – граф Котфуа все реже и реже устраивал приемы и почти не приглашал высоких гостей. Яростный порыв ветра хлестнул в лицо, старик рефлекторно заслонился ладонью. Отпущенный плащ сорвался с плеч и отлетел на середину смотровой площадки, распластавшись на сером камне, как подстреленный зверь. Недовольно поругиваясь себе под нос, граф Котфуа добрался до него, с немалым трудом наклонился... Мех скользнул по неловким пальцам и, подхваченный очередным порывом, улетел куда-то в сумрак за парапетом. Кряхтя и держась за спину, старый граф выпрямился и с укоризной взглянул на небо. Тяжелые грозовые тучи нависли над башней так низко, что ему казалось: протяни руку вверх, и ее пожмет кто-нибудь из Вознесшихся, коль сочтет достойным такой чести. Но граф не обольщался. Вернувшись к парапету, он взглянул на запад. В ясные дни там отчетливо была видна горная гряда и острый шпиль королевского дворца, пронзающий небо. Вокруг него всегда клубились облака, словно намеренно прятали от любопытных взоров советующегося с Вознесшимися короля. Вот туда бы подняться! Но в юности Рейнард Котфуа предпочитал занятия повеселее, в зрелости считал это пустой тратой времени, а в старости вот и хотел бы, да уже был не в силах. Завтра ему сровняется семь десятков лет. Пора передавать власть. Граф предпочитал смотреть правде в глаза: управлять землями, плести интриги и объединяться в коалиции должны молодые, а ему уже ― только любоваться пейзажами да молиться Вознесшимся. Власть ― тот еще дурман, от него так просто не откажешься, да надо. Негоже старикам цепляться за нее, и нынешний король, Дерек V, прекрасный тому пример. Совсем из ума выжил, хватку потерял. Развел во дворце змеиное гнездо приближенных да уши развесил, в которые они охотно шепчут, преследуя собственную выгоду. На юге два герцога междоусобицу затеяли. Туманные Низины вытрясли себе мирный договор на пятьдесят лет. Это дарканцы-то, с которыми отродясь никаких договоров не заключали, а государь Ксавьер II войной ходил! Королевство Шинрондо знавало и лучшие времена, куда лучшие. Дерека V на заре правления уважали и почитали, восхищались его умом и прозорливостью. А теперь уже никто не верил, что этот семидесятилетний старик после смерти тоже станет Вознесшимся. Да, уходить надо вовремя. Узловатые морщинистые пальцы стиснулись в кулак. Скрипнули петли тяжелой дубовой двери, ведущей в башню. Ветер мгновенно задул вынесенную свечу. ― Дядя? О Вознесшиеся, да вы вконец продрогли! Что вам твердили врачи, что говорили мы с братом? ― темноволосый парень подскочил к старику, торопливо дергая завязки собственного, парчового с бархатной подбивкой плаща. ― Отставить причитания, Аселин, ― каркнул надломленный, но сохранивший властность голос. Граф повелительным жестом отстранил плащ, который племянник намеревался накинуть старику на плечи. ― Довольно и того, что я терплю назойливое жужжанье этого Закира. ― Вы сами пригласили доктора Закира из Туманных Низин. ― Просчитался. Уморить меня хочет своими настоями проклятый дымник. ― Так отправьте его обратно! ― Ему деньги на полгода уплачены, пусть отрабатывает, ― отрезал граф. Аселин в очередной раз отчаялся постичь логику дяди и потому смолчал. На лестнице их с масляным светильником поджидал еще один, очень похожий на Аселина юноша. Присев на верхнюю ступеньку, он беспечно игрался с тугой скользящей петлей аркана. Дверь звучно хлопнула, отрезая людей от разыгравшейся снаружи непогоды, и парень, оглянувшись, легко вскочил на ноги. ― А я говорил, что он может быть только тут. ― Морис! ― шикнул брат. Но граф Котфуа нисколько не оскорбился на непочтительное обращение. Раздвинув племянников в стороны, он прошел между ними и твердым шагом стал спускаться по крутой, ныряющей во мрак лестнице. Братья бок о бок двинулись следом на некотором отдалении. ― Рисуется, ― хмыкнул Морис. Лампа в его высоко поднятой руке не давала много света, играя тусклыми бликами на голом сером камне. ― Думает, не видно, как он за поручень хватается? ― Он отлично держится. Посмотрю я на тебя в таком возрасте! ― Брось, ― беспечно отмахнулся брат. ― Я не намереваюсь так долго коптить небо. ― А если еще раз сбежишь на войну со своей веревкой, то не дотянешь и до тридцати, ― угрюмо предрек Аселин. ― Послали же Вознесшиеся такого бестолкового младшего братца! ― Это не я виноват, ― заухмылялся тот. ― Я просил их сделать меня королевским сыном ― вот где можно развернуться! ― но старые хрычи решили, что чем-то я не вышел, и велели родиться в семье баронета, чтобы портить тебе жизнь, а то слишком уж хорошо устроился! ― Побогохульничай мне еще, ― проскрипел голос графа. ― Заставлю сутки на Башне Примирения молиться. Морис не ответил, но его тонкие губы искривила такая проказливая усмешка, что шагающий рядом брат даже не усомнился ― молиться он там будет не Вознесшимся. ― Приготовления завершены? ― продолжил меж тем Рейнард Котфуа. ― К завтрашнему приему все готово? ― Мы все устроили, дядя, будьте спокойны, ― ответил Аселин быстрее, чем брат успел открыть рот. ― Все комнаты для гостей обустроены, замок убран, указания слугам розданы, стража проинструктирована. Празднество по случаю вашего юбилея будет незабываемо! ― Молодец, Морис. Да и ты неплох, Аселин. Старший из братьев Котфуа онемел от возмущения, младший только подмигнул и усмехнулся. ― Только бы все явились... ― шепнул старый граф едва слышно.***
Туманные Низины не случайно заслужили такое название. Человек, захотевший спуститься туда, непременно решался на отчаянное путешествие. Это таинственное, пугающее место, где сквозь сплошной туман не пробиваются лучи солнца, чужакам с непривычки очень тяжело передвигаться, а вместо чистого воздуха в лёгкие попадает едкий дым от различных местных (по мнению жителей ароматных и очень полезных) веществ. Прийти сюда ― опрометчивый поступок, опасный для здоровья и даже психики. Народ, ныне живущий там, не любили. И не только за то, что они могли обитать в таком неблагоприятном для жизни месте, а скорее за то, что жители почитали совершенно других богов, нежели обитатели королевства Шинрондо. Они избрали себе, по их мнению, наиболее властных существ для поклонения, именуемых Тёмными Вершителями. Сам же народ Туманных Низин был прозван дарканцами. Обитали дарканцы у подножия гор. При таком климате на их землях росли только неистребимые сорняки и прочая живучая трава, из которой они варили всевозможные лечебные настои. Правда, они были ужасно невкусными и неприятными на вид, поэтому мало кто из чужаков, обращавшихся к дарканцам за помощью, осмеливался их попробовать. Аура у обитателей Туманных Низин была очень мрачная. Они предпочитали носить одежду тёмных тонов, обвивали себя цепями в качестве украшения, мазали губы и ресницы специальным, растопленным до нужного состояния, углём. Уже которое столетие в этом государстве не рождалось ни одного светловолосого ребенка. От людей их отличала бледная, будто прозрачная кожа и метки на руках от локтя до ладоней. Они появлялись с рождения ― поначалу чуть видимые, а потом всё больше обретающие цвет красивые линии, у каждого запутывающиеся и скользящие по руке по-своему. Даже цвет был у каждого индивидуальный. По ним можно было определить возраст дарканца: чем красочней и чётче эти линии, тем он старше. Однако не все в Туманных Низинах предпочитали носить мрачную одежду. Лиэль, жившая с семьёй в небольшом небогатом домике, всегда была белой вороной. Даже несмотря на протесты семьи и на то, что светлое платье довольно быстро теряло свой чистый цвет из-за всех дымов, окутывающих страну. У неё, как и у всех жителей, были тёмные волосы до пояса, но родство с людьми все же наложило на нее отпечаток, из-за чего поднесенные к свече пряди приобретали цвет, близкий к каштановому. Глаза у неё имели цвет расплавленного золота. Сама девушка была хорошо сложена и, несмотря на мрачных родственников, ее живое лицо часто озарялось улыбкой. Со своей человеческой родней она не виделась уже лет двенадцать, ведь в последний раз Лиэль бывала в Шинрондо на свое шестилетие. Ей, как полукровке, в детстве не составляло труда нормально переносить светлый и чистый климат этого королевства. Детские воспоминания до сих пор не утратили яркость, хотя лица она уже с трудом могла представить. Вот, например, любимый дедушка Рейни. Хоть и виделись они уже давно, он отпечатался в её памяти и пребывал в сердце до сих пор. Излишняя угрюмость ей была чужда. Её угнетало, что у них в саду не могут расти такие же красивые цветочки, как у дедушки. Да и вообще, на восемнадцатом году жизни утонувшие в дыму Туманные Низины все больше раздражали ее, и девушке хотелось сбежать в какое-нибудь другое место, где не будет всех этих скучных, надоевших, неулыбчивых лиц и вонючих дымящихся переулков. И вот, на самом пике своего унылого и печального настроения, Лиэль получила из рук матери необычное запечатанное письмо, ещё не представляя, как изменится её судьба, стоит лишь открыть его.***
Нелегко приходится в землях Шинрондо гонцам. Горы, леса, водопады, кручи да обрывы ― все это окружает королевство, делая его независимым и неприступным. Опасности поджидают путешественников за каждым поворотом тропинки. Но страшнее всего были не пропасти, рассекающие дорогу, не звери, а сторожащие границы королевские войска. Старый король давно не наведывался к своим воинам и приказов им не отдавал. Вот они и дичали, грабили окрестные деревни и убивали людей без разбору. Трепетали перед именем Котфуа и богатые, и бедные, потому что жизни он лишал просто так, забавы ради. Боялись не старика, а молодого графа, поставленного во главе одного из отрядов гифорцев. Прославился юноша не воинским искусством, а своей жестокостью. Не щадил он ни своих воинов, ни врагов, ни женщин, ни детей. За его страшный дар, проявившийся с тех пор, как гифорец вернулся из Загадочных Земель, Котфуа прозвали «Огненным Оком». Ходили слухи, что он взглядом убивает всех, кто окажется ненароком поблизости. Гагис, единственный, кто уцелел в набеге на мятежного лорда Рогрона, утверждал, что выжил только потому, что завязал себе глаза перед сражением. В то время как гонец с письмом в зубах, хрипя, как загнанная лошадь, спускался в ущелье, стараясь не сломать себе шею, Файрендо Котфуа, стеная и проклиная весь свет, распластался в кресле. Голову он вжал в плечи, из стоячего высокого воротничка в разные стороны топорщились длинные черные перья. Длинные ноги молодого человека, обутые в грязные, пропыленные сапоги, были вытянуты в сторону пылающего очага, руки скрывали от посторонних взоров усталое лицо. Поодаль стоял перепуганный лекарь Гаюмляр, пытающийся не уронить из дрожащих рук щипцы. ― О, не мучь меня! ― стонал Файрэндо, раскачиваясь из стороны в сторону. ― Рви быстрее! ― Но вы ведь не разрешаете мне приблизиться, ― жалко забормотал тот, бледнея еще больше. ― Да, не приближайся! ― Тогда как я сделаю это? ― На расстоянии! Какой ты лекарь, если даже зуб вырвать не можешь? ― это уже были не слова, а грозное рычание. Несчастный врачеватель заскулил, пятясь от юноши. В гневе тот был страшен. Но Огненным Оком Котфуа пользовался очень редко. Сейчас оно был плотно забинтовано. Другой же глаз, цвета едва распустившейся листвы, светился ярко и зло, отражая пылающий в очаге огонь. От света и боли зрачок был сужен до предела, и бледное лицо графского сына, обрамленное светлыми всклокоченными волосами, казалось безумным. ― О покровитель мой, Вознесшийся Король Ксавьер, заступись за своего бедного слугу, ― прошептал лекарь, пытаясь подобраться к измученному зубной болью молодому человеку. Тот замер, опустив голову, но как только Гаюмляр потянулся к нему щипцами, юноша дернул ногой, и лекарь отлетел к стене. ― Я ухожу, ― пытаясь подняться и размазывая слезы по разбитому лицу, выдавил тот, не вынеся очередного поражения. Люди почитали его как своего целителя, благоговели перед его умением, а этот юнец избивает ногами и всячески унижает! ― Нет, иди сюда, ― скаля зубы так, словно лекарь виноват в том, что болит зуб, мстительно велел Файрендо. ― Мои воины все равно не выпустят тебя отсюда. Вспомни о своей дочке. Найдется немало желающих позабавиться с ней. Лицо у лекаря застыло уродливой маской горя. Он перехватил щипцы и решительно двинулся на Котфуа, словно намеревался вырвать ему сердце, а не ничтожную кость. Безумный глаз юноши насмешливо светился из-под блеклых, торчащих под невероятными углами прядей. Тонкая рука привычно теребила бинт, скрывающий левый глаз так, чтобы снять было сложнее. Огненное Око нужно беречь, как сокровище. И тут, в самую неподходящую минуту, когда Гаюмляр пальцами осмелился открыть алый кровожадный ротик графского сыночка, кто-то постучал в дверь. От неожиданности или просто из вредности тот укусил лекаря и пинком отшвырнул прочь. ― Бадфео, открой, если это действительно важно. Если нет, то я велю поварам приготовить твое нежное мясо на ужин, ― Файрендо проговорил это очень нежно, но все прекрасно поняли, что ему будет сложно отказаться от такой прекрасной идеи. Побледневший мальчик, слуга Котфуа, подошел к двери и начал тихо расспрашивать гостя. Затем открыл дверь. ― О, как смело! ― восхитился юный деспот. ― Бадфу, я потрясен. Ты растешь в моих глазах. Что это? Письмо? Ах, мне пишет та мумия, замуровавшаяся в своих горах. Прекрасно! И что тут у нас? «…мне исполнится семьдесят зим. Не думаю, что ты помнишь...» Как же! Я помню, что ты уже пятнадцать лет назад должен был отправиться вслед за своим королем, но ты решил остаться и посмотреть, как станет править его братец. «Но есть что-то важное, что ты должен знать, раз уж по воле Вознесшихся оказался моим сыном…» Я стал твоим сыном потому, что тебе понравилась моя мать. Не думаю, что Вознесшиеся хоть когда-то заботились обо мне. Надо же, он все еще называет меня сыном! «Если в тебе осталась хоть капля чести, присущей нашему роду, приезжай на празднество. Если же ты пал еще ниже, чем во время нашей последней встречи, лучше не попадайся мне на глаза! Рейнард Котфуа, граф Анфлинтанский». Почему бы не приехать на праздник? Я приеду… И там и останусь. Сколько можно скитаться по свету без крову? Старику пора уступить мне место. Кстати, это «важное» ― уж не о наследстве ли он? Ну, все, папа. Я еду. Собирай свои кости и ложись в могилку. Увидев, что гонец пятится к двери, Файрендо, недолго думая, приказал утопить его в болоте, чтобы тот не вернулся в замок и не передал то, что ненароком услышал. Лекарь прожил на полтора часа больше.
