Легенда о вернувшемся Котфуа

***

       «Здравствуй, мой милый дедушка Рейни! Если бы ты знал, как же я скучаю! У нас всё хорошо, мама чувствует себя прекрасно. Вот-вот родится наш малыш, которого мы так ждем. У нас появилась красивая колыбелька, в которой родители уже мечтают укачивать его. И я, конечно, тоже. Никак не могу дождаться, кто же появится! Но, вероятнее всего, будет мальчик. Мама часто тебя вспоминает и жалеет, что так и не смогла повидаться…»        Рука нервно дёрнулась и перешла на другой листок бумаги, начав писать торопливым, неаккуратным почерком:        «Если бы ты только знал, как всё плохо... Как мне плохо. Вот уже полгода миновало, а боль всё не уходит. Каждый день, каждый час, даже каждая минута стала адом без него. Приступы не прекращаются, я не помню, когда последний раз спала. Упорно пытаюсь побороть свою вторую сущность, ведь если я этого не сделаю, то, может быть, уже не смогу вернуться к вам. Но я уже ничего не рушу и не пытаюсь себя убить. Всё стало происходить сознательно. Теперь рвётся и калечится моя душа, а не тело, и это в сто, в тысячу раз больнее. Дедушка... иногда мне хочется умереть. Просто умереть и ничего не чувствовать. Я живу, медленно убивая себя изнутри. Борясь с чувством, которого не должно быть. Я проклинаю, что переняла эту силу любви у своих предков.        От осознания, что нигде мне не будет покоя, хочется кричать во весь голос. Но и того я себе позволить не могу, приходится всегда улыбаться, чтобы не напугать родителей. Я заставляю себя представлять, что он хоть немножко, хоть чуть-чуть вспоминает обо мне, лишь тогда мне становится легче. Но потом всё начинается заново. Сердце как будто царапает грудную клетку изнутри ― так, что даже больно вздохнуть. Хочется разорвать её. Иногда мама замечает – что-то не так, но я научилась скрывать накатывающие приступы боли. Две сущности будто медленно разрывают меня, пытаясь слиться вместе, ведь одна победить другую не может, а этого в принципе не должно быть. Я не знаю, кем стану, в кого превращусь. В одном уверена: его я уже никогда не забуду. Если бы он только знал... Дедушка… Если бы ты всё знал... Но ни одна живая душа не поймёт, что я испытываю. Пусть лучше это умрёт со мной вместе.        Я так люблю вас всех, так люблю... Мне кажется, что я постарела, что прожила уже слишком долгую жизнь. Каждый месяц я пишу тебе о счастливом и радостном, но что скрывается за этими радужными письмами, ты никогда не узнаешь... Поэтому...»        Дрожащие пальцы сжали листок, быстро смяли и бросили в камин. На первом листке девушка приписала, выводя каждую букву:        «...Я обязательно вернусь! Вернусь и обниму тебя вместе с братиком. Ты только жди, мой милый дедушка. Передавай, пожалуйста, всем привет. Жди от меня, как всегда, новое письмо в следующем месяце. Целую и обнимаю тебя, твоя Лиэль.»        Письмо было дописано и аккуратно завёрнуто. Девушка вышла на улицу, не чувствуя холода. Посмотрев на Тарса ничего не выражающими тусклыми глазами, в которых, казалось, давно погас огонёк жизни, она передала ему свёрток в руки. Тот уже знал, что с ним делать и куда нести. Вскочил на коня и помчался в Анфлинтанэ, провожаемый взглядом Лиэль.        С порога послышался счастливый женский голос:        ― Лиэль, заходи скорее в дом, ты же простудишься!        Девушка обернулась. Перед ней стояла Райдана Вариарда с невероятно блестящими от радости глазами, на редкость улыбчивый отец обнимал её за плечи.        ― Малыш толкнулся, ты представляешь? Да так сильно!        ― Да, у нас растёт настоящий силач, ― добавил Эсман.        Девушка подошла, нежно погладив маму по животу.        ― Да... ― улыбнувшись, она прошла внутрь, чувствуя, как подкашиваются ноги. Никакая радость за родителей и за братика не могла унять рвущуюся наружу боль. ― Я пойду оденусь, что-то правда холодно, ― предупредила она, быстро поднимаясь в комнату.        Родители переглянулись.        ― Бедная наша девочка. Всё никак не может выбрать, кем быть. Тебе не кажется, что это уже длится слишком долго? ― обеспокоенно проговорил Эсман, заводя жену в дом.        Женщина лишь кинула на него печальный взгляд, горестно поглядев вслед дочери.        ― Она справится. Но, боюсь, дело не только в выборе…        Лиэль стонала на кровати, больно сжав зубами подушку. Всё захлестнула боль.        А под кроватью в сундуке хранилось своеобразное сокровище в виде писем, которые ей в ответ слали родные. Они были разными, и каждое по-своему стало дорого.        Аккуратной стопочкой сложены письма от деда, который отвечал на каждое послание из Туманных Низин. Под ними покоился плотный белый конверт, подписанный рукой Асты. «Как поживаете, госпожа Лиэль? Простите за дерзость, что пишу вам я. Но вы не поверите, эти двое так и не определились, кто должен писать, и впрягли в это дело меня, а сами сидят тут в кресле, как голубки, и диктуют. Вот аристократы, а?! Милорд Файрендо так никуда и не уехал, помогло покровительство, а чье ― мне ж не говорят. И хорошо, иначе миледи Лора совсем бы тут в тень превратилась. Она и так-то до сих пор ото всех шарахается, если рядом мужа нет. Но все еще надеюсь, Вознесшиеся помогут, придет в себя. Так. Они, кажется, определились, что диктовать, дальше уж с их слов, госпожа...».        Или писулька от Мориса, пришедшая в конце лета, заставившая поломать голову. На клочке бумаги, безобразно лаконичная: «Ну как у тебя там дела, Мелкая Ли?» ― и без обратного адреса.        Сверху ― зачитанное вдоль и поперек сентябрьское письмо Аселина.        «Не сказал бы, что все у нас гладко ― у графа Анфлинтанского до сих пор хотят отобрать земли и титул благодаря стараниям Дикри. Как видно, «конфуз» ему очень не понравился... Пришлось много бегать, уговаривать, лгать и подкупать. До сих пор только этим и занимаюсь. Если бы не миледи Бергендален, вряд ли что получилось бы. Она ведь, к священному ужасу всех знакомых, забросила идею с повторным замужеством и всерьез подалась в политику. Думаю, сыновья, некогда изгнавшие излишне авторитарную мамашу с сестрой из дома, сейчас обливаются холодным потом. Но все равно, боюсь, даром нам история с похоронами и завещаниями не пройдет».        Или ноябрьское, тоже уже порядком потрепанное:        «Морис неожиданно вернулся, целый, невредимый и еще страннее, чем обычно. Строит из себя сурового воина ― бороду отращивать взялся ― но дома только через день появляется и, говорят, лазает ночами по крышам столицы.        На днях был нам один странный сюрприз. Помнишь ту женщину, которая прикидывалась тобой? Как она смогла избежать скандала и огласки после такой истории, ума не приложу. Приходила к нам извиняться, но Морис ее чуть не прибил, поэтому оправдания мы так и не дослушали. Подарок, впрочем, я принял ― картина хорошо вписывается в обстановку».        А вот последнее, пришедшее всего две недели назад:        «Титул мы, слава Вознесшимся, все-таки отбили. Правда, с управлением землями все накладки еще не разрешены ― герцог Дикри успел преждевременно часть их кому-то пожаловать. Так что дел у меня по-прежнему предостаточно, но пока всё успеваю. Думаю, так до весны и не выберемся с Морисом в Анфлинтанэ».

***

       Скомканный лист бумаги полетел в угол, в груду таких же. Аселин выронил перо и сполз по подушкам под одеяло до самого носа.        ― Хочешь жить нормально, научись снимать маску, идиот! ― припечатала баронесса Васмир напоследок и успела всунуть в руки бывшему жениху сверток с картиной, прежде чем Морис вытолкал ее взашей. ― Пока под ней еще что-то осталось! ― приглушенно донеслось из соседней комнаты.        ― Еще одно слово, и я начну убивать женщин, ― зло предупредил Морис.        А пейзаж мастера Лерза уже полтора месяца висел в гостиной.        ― Это тяжело, Кей, ― шепнул из-под одеяла Аселин, припомнив гневное пожелание. ― И уже поздно.        ― Ну?! ― влетел в спальню Морис, стремительный, раскрасневшийся от мороза и непривычно бородатый. В растрепанных волосах капельками воды запутались растаявшие снежинки. ― Ну и где она? Ты точно отправил письмо?        ― Да. Даже упомянул, что мы отстояли графский титул дяди.        ― Баран! В задницу титул, где Лиэль? Или ты не хочешь вылечиться?!        Аселин с демонстративной усталостью прикрыл глаза. Под опущенными веками вновь промелькнули картины: окутанная светом фигура, пронзительный крик и падение, капающие с тонких забинтованных рук бордовые капли. «Такой ценой лечение мне не нужно».        ― Не баран, а барон. Но разве от тебя дождешься поздравлений?        ― Так где?!        ― Должно быть, скоро приедет. Наверно, после того конфликта на границах теперь строгие досмотры. Или вообще не может приехать пока ― у них же в семье скоро прибавление.        ― А потом что? Дороги весной развезет? С мелким нянчиться надо будет? Да можно тысячу причин найти!        Брат безмолвно смотрел на него, как на мелкого несмышленого пацаненка, чем невероятно раздражал. Морис прошелся туда-обратно по комнате, машинально покрутил на пальце костяное кольцо, пнул ногой комок бумаги и сбавил тон:        ― Ну а что доктора?        ― Как обычно.        Гифорец кивнул и молча выскочил прочь. Смотреть на эту исхудавшую, осунувшуюся фигуру дольше десяти минут у него никак не выходило.        Замок, земли и титул остались в роду Котфуа. И, пожалуй, один Аселин знал, чего это стоило ― чуть больше, чем он мог дать.        Путешествие домой, в столицу, и обивание порогов. Повторный гемоторакс, больница. Досрочный уход из нее и снова беготня, разборки, подкупы и старые связи. Множественное смещение, побег из лечебницы на Совет Приближенных. Признание нецелесообразным требования герцога Велиссенго о лишении титула графа Анфлинтанского. Возвращение брата. Новый «цветок» в букете осложнений ― пневмония, не иначе как герцог сглазил. И вроде бы пора уже остановиться и отдохнуть, но стал совсем плох король, раздел власти начался почти в открытую, поползли шепотки о грядущей войне. Нельзя упускать время!        Все верили бодрым и деловым письмам Аселина Котфуа.

***

       Прошло три недели с момента получения последнего письма от Аселина. Лиэль завтракала с родителями, на этот раз подремав часа два. Причём заснуть она смогла только тогда, когда решила обернуться камзолом Аселина, который так бережно хранила возле писем, под кроватью. Ей было стыдно показывать его родителям, ведь они наверняка думают, что она вернула забытую вещь через посыльного... Но это было не так. Лиэль хотелось оставить на память от него хоть что-то. И эта вещь спасала её от ночных кошмаров.        ― Лиэль, Лиэль, ты меня слышишь? ― вырвав из светлых воспоминаний, позвал отец.        ― А? Что? Прости, я задумалась.        ― Тебе посылка пришла, ― коротко пояснил тот и указал на стоящего в дверях человека, который держал в руках огромную коробку.        ― Мне? Хм, странно… ― Удивлённая девушка подошла поближе, разглядывая неожиданный сюрприз. ― Интересно, что там?        ― Не могу знать, госпожа. Куда прикажете поставить? ― спросил посыльный, мечтавший поскорее куда-нибудь положить эту громадину.        ― Отнесите в комнату к госпоже, ― опередила её понимающая мать. Эсман наградил ее еще одним вопросительным взглядом. ― Что? Возможно, это личное, от дедушки Рейнарда. Если Лиэль посчитает нужным, то спустится и покажет нам.        «Ох, мама…» ― поражаясь ее прозорливости, подумала Лиэль.        ― Конечно. Я распакую её и вернусь, ― подтвердила она и отправилась указывать путь посыльному. Наконец, оставшись наедине с запечатанной тайной, девушка с любопытством приступила к ее изучению.        Первой под руку попалась приложенная к посылке записка без подписи, в которой крупным почерком дяди значилось: «Мелкая Ли! Мне, конечно, все равно, но пока кое-кто сподобится написать нормальный вариант, ты состаришься и помрешь. Поэтому цени. Чтоб Морис Котфуа еще раз в мусорке лазил!»        Подозрительное послание не обмануло. Когда дарканка с опаской открыла коробку, внутри обнаружилась куча скомканных, заляпанных чернилами листов с вкраплениями сломанных перьев и карандашной стружки. Похоже, шутник-дядя все-таки покривил душой и нигде не лазил, а просто вывернул в коробку корзину для бумаг. Туда бы, на помойку, этот мусоросборник и отправить, но безжалостно смятая и исчерканная бумага была исписана хорошо знакомой рукой.        Лиэль принялась вникать в написанное. Одни листы были совсем не читаемы, на других еще оставалось живое место, где можно было что-то разобрать. Но вот обрывки... Они чем-то напоминали незаконченные черновики писем.        «...Оказалось, так сложно писать то, что хочется, а не то, что надо... Все-таки спасибо герцогу, то есть гаду. Смешно сказать, тогда, в беседке чуть и впрямь не ляпнул... А получается ерунда. О каком письме может идти речь, если честным даже с собой я... Действительно как приклеившаяся маска... Написать, например, что скучаю или что мне сложно забыть... Забавно. Письма любовные писать умею, деловую переписку вести умею, а вот искреннее послание...»        Это напоминало разбор шифровки. Разные чернила, разные дни... Когда скомканные клочки закончились, на дне коробки обнаружилась последняя надпись: «А еще он тут после двух операций и с пневмонией. Подозреваю, сей баран об этом "забыл" написать».        Все листки выпали из рук, но Лиэль успела выбежать из комнаты быстрее, чем последний из них приземлился на пол. В голове вертелись одни обзывательства, причём адресованные именно Аселину. И дурак, и дуб, и осёл ― всё с любовью было отнесено именно к нему. Девушка только и успела, спустившись вниз, обнять мать и предупредить, что дня через два она снова будет дома, наскоро убедив её в том, что появившееся дело имеет особую срочность. Райдана беспокоилась и пускать никуда не хотела, так как толком ничего не поняла. Но потом всё-таки сдалась, пообещав не волноваться и не рожать раньше времени. Лиэль выбежала за порог, чтобы приказать неизменно надёжному Тарсу скорее подать карету, и скоро умчалась под взглядами удивлённых родителей.        А уже позже в её комнате мать обнаружила разбросанные бумаги, отчего-то вдруг улыбнувшись и покачав головой…

***

       ― ...Вот так.        Чумазый мальчишка закрыл рот, то и дело распахивающийся от изумления, и недоверчиво переспросил:        ― А ты не придумываешь, а?        ― Видят Вознесшиеся, всё чистая правда! ― широко улыбнулась женщина, пригладив его вихрастые рыжие волосы. Сын почесал макушку и засиял от радости, как ясно солнышко.        ― Вот это да! И всё правда-правда? А внутрь зайти можно, а? Вдруг кого из них встретим, а?        ― Если ты будешь хорошо себя вести, так и быть, зайдем...        И две огненноголовые фигуры: высокая, полноватая и худенькая, с наспех перевязанной рукой ― одновременно толкнули двери под вывеской «Лечебница Котфуа».