Целую тебя

Соня глядит на время: почти семь; у Жени — полночь. Резким движением проверяет окошко уведомлений: и правда — одно самое важное всплыло семнадцать минут назад. женька ❤️, 18:27 Я спать ложусь Спокойной ночи тебе! ❤️ Очень скучаю. Целую И Соню прорвало. В гримерке перед выходом плакать не хочется. Не хочется загружать остальных, показывать свои слабости и искреннюю, неподдельную тоску. Хочется, чтобы все сложилось как-то легко и для них обоих положительно — чтобы Женя выступил на олимпиаде, на главных соревнованиях спортивной жизни, но при этом она сама не отпускала бы его так далеко, чтоб была где-то под боком, грела место у сердца. Соня слыла оптимисткой, но в этот раз реальность бьет наотмашь. Потому что она далеко — за шесть тысяч километров, одна в холодом и неприступном Петербурге. За Женю она всегда рада больше, чем за себя когда-либо. И за то, что Женя смог поехать, еще долго-долго благодарила вселенную и судьбу, Женин труд и любовь к делу. Он это заслужил больше, чем кто-то другой; он этот путь выстрадал, выложил своими убитыми нервными клетками, травмированным телом и кровью со слезами вперемешку. Соня делает, что может. Пишет ему каждое свое утро, а иногда даже досиживает до его подъема — только чтобы подловить до начала тренировок, до того, как Женя пропадет из сети на весь день, пока будет завтракать и сонно улыбаться под зимним китайским солнцем. Интересуется тем, что произошло за день, рассматривает каждую из присланных фотографий до тех пор, пока в глазах не станет рябить, выслушивает все-все истории и смеется-радуется-грустит (просто — чувствует) им в такт — чтобы Женя ее ощущал, как будто она совсем рядом, как будто нет километров, городов, обстоятельств между ними. Понимает, не обижается и прощает, когда Женя не отвечает на сообщения сутки, потому что «решил не брать телефон сегодня, много сложного», когда пропускает ее пожелания и сообщения о любви, если Соня совсем соскучилась, когда игнорирует, потому что «устал, сил нет». Соня верит, что все не зря. Верит, что Женя выйдет и покажет всем: вот я и вот моя работа; вот он весь я, каждая моя клетка вам на суд, на оценку; я больше бы выдать не смог, так что полюбите мой максимум. Соня верит. Отчаянно верит. До бесконтрольных слез, прокушенной губы, красных глаз, покореженных подушечек пальцев и ногтей и уставшего от всхлипов голоса. Но иногда это слишком. Иногда у Сони иссякают все силы на терпение и сдержанность, держание себя в руках, настоящую улыбку и смех. Иногда Соня клянет всех и вся, что сегодня так плохо, что именно сегодня его так не хватает, он так далек, мифичен, недостижим. И даже тогда верит — достает эту веру из всех краев души своей, зачерпывает вместе с кровью, отдает ему вместе с еще одной частью себя. Ему нужно. Соня справится. Стрелка часов неминуемо движется к семи, а вместе с тем — и к началу мероприятия, на котором она выступает. Все случилось внезапно и как будто само: ей предложили поучаствовать с каким-нибудь показательным номером, в голове тут же всплыла картинка того, что она бы сейчас больше всего хотела прокатать, и — вот. Она здесь. В гримерке. Когда слезы подкатывают к горлу, глазам и норовят пролиться, Соня оставляет сообщения прочитанными, но не отвеченными порывисто открывает фронтальную камеру телефона, ставит на столик перед собой, оперев на бутылку, и просто говорит. — Привет. В общем, я, — неловко усмехается, опуская глаза в пол, — я тут участвую на небольшом фестивале в поддержку наших фигуристов на олимпиаде. С показательным. Я тебе об этом не говорила — просто как-то не в тему было, да и не хотела тебя грузить. У тебя там много поводов для этого. Камера этого не захватывает, но Соня безвольно держит руки на коленях, кончиками пальцев соприкасается с воздушной белесой тканью. Успокоения это не приносит — наоборот, только выделяет дрожь ее неспокойного тела. — Но я сегодня катаю для тебя. Про тебя. Про нас. Мне, — судорожно сглатывает, давится воздухом и невысказанной болью, — мне тяжело. Очень тяжело без тебя. И это даже как-то глупо, наивно и как будто наигранно — мы не виделись всего-то неделю, это же ничего, да? — но я ничего не могу поделать. Наверное, не стоило отказываться от места в делегации. Наверное, надо было ехать вместе с тобой, со всеми вами и пусть бродить без дела, оставлять здесь тренировки. Я просто иногда думаю, как мы бы с тобой были вместе в олимпийской деревне. И как я бы смотрела на тебя, вдохновленного участием, шансом, вовлеченным в процесс настолько. Голос предательски срывается и громкий всхлип шумит в ушах долго, пока соленые слезы скатываются вниз по щекам к губам — трогают их совсем нежно и ласково, будто хотят утешить и заменить Женино прикосновение. Отчаяние вырывается из груди вместе с недосказанностью, спрятанной за сообщениями в телеграмме; тоска по родному давит все эмоции из нее — наружу, в окружающую среду, в воздух, в пространство, — чтобы не скрывалась, не прятала, не увиливала. Обнажает каждую ее клетку, показывает тишине в комнате и чему-то высшему; полупрозрачная светлая ткань поверх плотного белого купальника точно по фигуре улыбается ей сочувственно и по-матерински ласково пытается укрыть, пока последний сдавливает ребра, а из них вытекают созвучия, слова, откровения. В отражении камеры Соня видит замученную и разбитую себя призраком прежней стойкости. Светло-русые длинные завитые волосы струятся по плечам невесомо, как после просьбы не тревожить, часть из них — держится на белой ленточке на затылке, чтобы не закрыть собой ее лица, растроганного лица. Редкие передние пряди выбиваются, едва задевают глаза, свисают незаметной органзой. — Я не могу смириться, что мы с тобой настолько сильно далеко. Что я не могу после своего льда взять и приехать к тебе в Пушкин, наплевать на пары и дедлайны. Что я могла, могла согласиться и пожертвовать чем-то меньшим, чем тем, что я в итоге отдала. Это больше, чем просто выговор от декана. Это ведь ты, Жень, ты, — горечь на губах забирается прямо в ранки и обжигает, и Соня стыдливо опускает голову, рыдая. — Как я могла забыть? И некоторое время Лисина просто всхлипывает в тишине гримерки. — Я очень по тебе скучаю, — заговаривает она в следующий раз; практически неслышно, на грани шепота, — очень. И я безумно, безмерно рада, что ты там — в эпицентре своей мечты, жизненной цели, рядом с ней. Не в этом дело. Я злюсь на себя, что не поехала за тобой. Как жены декабристов. Глухой смех прорывается между сбивчивым плачем. Его перебивает стук в дверь. Соня оборачивается, кричит «секунду!» и возвращается к телефону. — Все, Жень, надо идти катать, — аккуратно вытирая мокрые дорожки на лице, говорит она. — Сегодняшнее выступление я посвящу тебе. Только тебе. Целую. Криво улыбается — все еще с поблескиванием в зеленой радужке, но как-то легче, — и выключает видео. Уведомление о десяти процентах опасно мигает прямо по центру экрана, но Соня торопливо его закрывает, вместо этого быстро нажимая на икону вылетевшего телеграмма, а затем — на переписку с Женей. Был в сети недавно. Видео будет выгружаться медленно, все-таки десять минут сбивчивой речи, поэтому она умело отключает возможность экрана гаснуть и надеется, что последнего десятка процентов хватит, чтобы Женя получил отправленное. Уходит из гримерки, бросив на себя беглый взгляд в отражении зеркала. «Для Жени», — думает Соня, идя по коридору к выходу на арену. «Для Жени», — думает Соня, когда встает в начальную позу, глазами в первый ряд перед собой, сердцем — в Пекин. «Для Жени», — думает Соня, пока по пространству раздаются первые секунды «Тебя хоть там любят» Марии Чайковской.

***

Аккорды пробираются через уши куда-то внутрь, отзываются там и двигают Сонины руки с собой в такт, изгибают их.

Тебя хоть там любят,

Лелеют,

Целуют? (1:00)

Ноги знают все сами — едут, танцуют, проживают все в который раз, но все так же по-настоящему, словно в первый. Коньки режут лед, и этот звук немного успокаивает тревогу Лисиной. На йоту, на грамм.

Я вытрясла душу в унынии комнат,

Чтоб больше не думать и больше не помнить (1:55)

Строчку «скажи, что ты счастлив» она подпевает практически плача, уже чувствуя этот отвратительной ком грусти и безысходности. Соня надламывается морально на ласточке, затем на заклоне с поднятой вверх аккуратной кистью и терпит фигуральное крушение на шагах назад перед прыжком, когда воздух бьет в спину — а кажется, что в солнечное сплетение, — кудри падают на грудь и выбивают последний кислород из нее. Соня отдает свои последние силы, последние эмоции и чувства.

Тебя хоть там любят? (2:30)

На финале она беспомощно смотрит вперед — туда же, куда и в начале, — и запрещает себе что-либо говорить и петь. Все обязательно обсудят влагу на ее ресницах, все обязательно заметят и придумают кучу сплетен. Но пока в мыслях только Женя, в который раз Женя-Женя-Женя, и в тишину она опускает голову, пряча ее за волосами. Поклон уже проходит как в тумане, на адреналине; Соня шепчет благодарное «спасибо», складывая руки на груди, и быстро уходит со льда. Голая. Раскрытая. Рассекреченная. Она скрывается в коридоре в попытке набрать в легкие воздуха, которого почему-то все еще нет. Программа откатана. Соне кажется, что где-то там на льду остались часть ее боли, необъятной тоски и незыблемой любви — к спорту, но в первую очередь, к Жене. Пусть об этом почти никто не знает, пусть думают, что она катает не для кого-то конкретного. Главное, что каждое движение, каждый шаг, каждый изгиб тела был для него, про него и — без него. Тыкает по экрану телефона на пробу: сел. Она только надеется, что видео успело дойти. Добежать, добраться, доползти. Что Женя его увидит и, может быть, почувствует чуть больше любви. Может, он напишет в строке ютуба «Соня Лисина показательный» и даже посмотрит то, что она здесь выдала. Вырыдала. К утру все увидят. У служебного входа после шоу еще немного ребят, когда из него выходит Соня. У нее в руках цветы, что подарили болельщики на поклоне, но от них не так тяжело, как от накатившей усталости. Она выдавливает из себя все, что есть, потому что поклонники в ее душевных терзаниях не виноваты. Вдруг кто-то ехал специально, чтобы сфотографироваться и сказать пару слов? Вдруг она сможет кого-то обрадовать сегодняшним вечером, заставить улыбаться и любить-любить-любить? — Соня! Можно с тобой сфотографироваться? — раздается бойкий голос справа от нее. Соня поворачивается: девочка с шикарной улыбкой в брекетах стоит готовая и с телефоном, зажатым в пальцах. — Конечно, — негромко соглашается она, но вежливо отходит в сторону — другие тоже должны выйти. Девочка смотрит на нее разве что не влюбленно, Соня становится с ней рядом и старается выдать максимум честной улыбки. Камера фиксирует их обеих, и болельщица радостно визжит: — Спасибо большое. У тебя был очень красивый показательный, — робко добавляет она. — Спасибо. Спасибо, что пришла, — ответно благодарит Соня и уже фотографируется со следующими болельщиками. Они так радостно улыбаются и ей, и в экран телефона, щебечут что-то приятное, заставляя Сонину усталость отступить и дать волю чуточке счастья, что клокочет от всех комплиментов; люди вокруг нее формируют круг, протягивают бумажки для росписи и наперебой выкрикивают вопросы. — А ты скучаешь по нашим фигуристам? — Скучаю, конечно, — Соня смотрит в глаза. — Но я очень рада, что они в Пекине, готовятся к самым важным соревнованиям. — А про кого был номер? — Тот человек, которому я его посвятила, об этом знает. Не хочу выносить на публику, — она нервно сглатывает, автограф выходит кривоватым, но Соня исправляет ситуацию сердечком и еще одной мягкой улыбкой. — Спасибо большое всем! Спокойной ночи. Она на прощание всем кланяется в благодарности и убегает в такси, что заказал ей менеджер, — домой, в теплую кровать, в тишину, спокойствие и личную гармонию. Слишком много сил истрачено, слишком не хватает изоляции. Телефон на зарядку Соня ставит уже перед сном и не ждет, пока тот включится.

***

женька ❤️ 2:32 Позвони, как только встанешь Она встает в десять — благо, никаких дел в этот день нет и не предвидится. Хотелось отдохнуть, весь день просто тупить, дать себе эмоциональную передышку. Женино сообщение дезориентирует. Вернее — отсутствие каких-либо других. Соня, конечно, знала, кто он такой и как реагирует, но настолько холодной встречи не ожидала и надеялась хоть на парочку теплых ответов. Потому что «позвони, как только встанешь» отдает холодом по спине и неоправданными надеждами. Может, она только хуже сделала? Помимо этого в центре уведомлений высвечиваются еще отметки в историях, посты в телеграмм-каналах и комплименты от друзей и коллег. А от Жени нет. И это как-то грустно. Она звонит. Уже когда гудки идут, обращает внимание на время и решает в голове несложную математику — у Жени сейчас три часа дня и по идее тренировка. Явно не до нее.

сонечка, 10:18

я встала

у тебя сейчас тренировка

созвонимся позже?

Откидывается на спину, простынь приветственно щекочет ее голую, не закрытую футболкой кожу. На улице наконец-то вышло солнце: светит сквозь полупрозрачные шторы, заливает своим сиянием всю комнату и дает немного надежды на лучшее. Она почти обратно засыпает, когда телефон трезвонит. Соня удивляется:

женька ❤️

И без раздумий принимает вызов. — Доброе утро, Соня! — протягивает Женя, растянутый на весь экран, и эти звуки долго-долго шумят в голове. Женя смотрит на нее через приложение, а кажется, что он прямо здесь: все ее «я» реагирует на него так же ярко и яро. Улыбается широко, практически широченно, посылая мурашки по всему ее телу, обыкновенно щурится и, сам того не зная, тянется к ее сердцу (и по секрету — дотягивается). Его щеки немного красные, у висков блестят капельки трудоемкой работы и доказательства тяги к фигурному катанию. Темно-синяя тренировочная кофта впритык не дает взглянуть ни на острые ключицы, ни на белую кожу там — все скрыто от чужих глаз. Такой знакомый образ. До каждой детали, до каждого миллиметра. Соня бы это все воспроизвела по памяти, с завязанными глазами и невозможностью видеть его год. Она растягивает губы в улыбке, и какие-то счастливые слезы лезут в уголки глаз. — Это ты меня по имени назвал или сострил? — выдавливает она едва слышно; эту красивую, чарующую тишину ломать совсем не хочется, не хочется ее резать и тревожить. — По имени, — довольно отвечает он. А сам куда-то идет — Соня видит по проносящимся за спиной дверям и людям. Он словно ловит ход ее мыслей: — Сейчас зайду в раздевалку и скажу все, что хотел. Она молча кивает, все еще любуясь и как-то мало веря в происходящее. Они же до этого практически не говорили по видеосвязи, разве что по приезде в Пекин в ожидании результатов на коронавирус и один раз уже во время активных тренировок, вечером, когда он пришел в номер. И то было недолго: постоянно кто-то вокруг, постоянно дергают, ни минуты впустую. Соня сначала бойко пробовала предлагать время для разговоров, но Женя настаивал, что ей допоздна сидеть не стоит и фотографий и видео вполне хватит. Не хватало — но Соня молчала. Потому что это дополнительные нервы и поводы для размышления, а разве их сейчас мало? А тут вдруг такое с утра пораньше (попозже, на самом деле). Она не знала, как не смотреть, не восхищаться, оторвать взгляд, совладать собой, — это же Женя в моменте своей напряженной работы, наибольшей вовлеченности, пика своей энергии. — Я посмотрел твое видео. Раза три, наверное, каждое слово и интонацию выучил. Ты такая красивая, Сонь, — он глядит серьезно, но голос звучит ласково и нежно, как будто он рядом, ее обнимает. — Я не мог и взгляда оторвать в первый раз. А потом уже слушал слова. Я… я даже не знал, каково тебе. Нет, вернее, я просто об этом не думал как-то. Конечно, предполагал, что ты не воспримешь долгую разлуку совсем уж легко, не будешь скакать от радости, но настолько… Где-то на этом моменте Соня на секунду пугается. Что испортила, переборщила, обременила. Но в созвучиях Жени нет и намека на осуждение или злость — какое-то медленное осознание всего. — Я не знаю, чем заслужил такую любовь от тебя. Надеюсь, ты знаешь, что я к тебе тоже привязан, — он заглядывает ей в глаза из-под челки — через экран, но пробивает на мурашки совсем по-живому. — И что тоже скучаю безмерно. Просто мне особо некогда об этом думать, погружаться в рефлексию. От меня все результатов ждут, и на тренировках, и потом на соревнованиях. Но по вечерам, когда читаю твои сообщения, или с утра, я всегда думаю о том моменте, когда мы… ну, встретимся. И ты со мной будешь. Не там где-то, а рядом. Прости, что я раньше не замечал… — Нет, Жень, нет, — она пытается прервать поток его речи, который уже заворачивает не туда, но связь бесстыдно подводит и доносит ее слова только через несколько секунд. — Но не жалей, что не поехала. Я же сразу понял и ни слова тебе не сказал — у тебя там в Питере кипит жизнь, ты не можешь ее бросить из-за парня. Это нормально, — Женя привычно, уже до каждого миллиметра выученным Соней движением кивает головой, трясет челкой и ободряюще улыбается: — Мы же все равно на связи. Какой-никакой связи. И я все равно чувствую твое присутствие и борьбу за наши отношения. Я ценю очень, Сонь. У нее не хватает ни слов, ни эмоций, чтобы передать все, что она испытывает: трогательную нежность, глубочайшую любовь, чувство Жени на каком-то совсем другом уровне, огромное желание рассказать всему миру, как ей повезло и как она бесконечно счастлива. С Женей иначе быть не может — это же он, Женя Семененко, самый улыбчивый, светлый фигурист на планете, ее мальчик, ее молодой человек. Который берет пятиминутный перерыв, чтобы сказать ей вот это все, чтобы объясниться и создать хотя бы крошечную иллюзию своего присутствия. — Я тебя очень люблю, — тихо говорит Лисина, уже окончательно зарываясь в одеяло, закрываясь растрепанными после сна волосами от смущения. И уши краснеют как-то быстро и бесконтрольно. — Я тебя, — снова улыбается Женя. Снова посылает ей искры по всему телу, желание прыгать-скакать-носиться, любить весь мир, смотреть сопливые мелодрамы с хэппи-эндом и слушать Сироткина — потому что он ассоциируется с ее любовью к этому невозможному Семененко. — Меня потом твои тренеры убьют. Иди катай, давай. — Только когда в Питер прилечу, — парирует он, но все равно идет обратно; и вот уже знакомый коридор показывается за спиной, и двери снова несутся. Женя натягивает маску на нос: — Задолбали с этими средствами индивидуальной защиты. — Не гунди, герой. Миша же заболел, — Соня зевает и головой откидывается на подушку, принимая лежачее положение. — А я, видимо, пойду досыпать. — Соня настоящая. Это ласковое «Соня» раздается из динамиков так нежно и так… близко. Она прикрывает глаза и улыбается: хорошо, тепло, мягко, любовно. Нет, серьезно, из-за такого начала дня у нее теперь до вечера будет романтичное настроение; сны будут всякие интересные сниться. Уже проваливаясь обратно в сон, Лисина слышит негромкое «целую тебя» и звук выключения звонка в телеграмме.

***

женька ❤️, 16:43 Любят. Но ты сильнее