Парень, ох, парень

…По-настоящему Изуку сталкивается с этим три раза за жизнь, и каждый раз его сердце захлёбывается от чувств. Наверное, всему виной, что он донельзя юный. Что его сердце ещё не приучено, не приковано к месту и всё стремится прыгнуть наружу. Но одному Мидории известно, вслед за чем. — Милый, достанешь продукты из машины? — спрашивает Инко Мидория и быстро чмокает в щеку крепкого парня, едва дотягиваясь. Она делает так, когда, как ей наверняка кажется, Изуку не видит этого. Изуку видит всё и беззвучно хныкает, утыкаясь носом в колени. Не то чтобы этот дядька, появившийся в их доме, сильно противный. Нет, его лицо не серое от щетины, и запах табака не отгоняет от него мух. Он всего-то таскает огромную спортивную куртку и где попало оставляет ботинки, что занимают половину прохода. Изуку слышал: у других есть родные отцы и похуже. Вот только ему всё это не важно. Пускай нового жильца в их данчи даже провозгласили Всемогущим (шутя, конечно), за способность разобраться с любой поломкой: от электрощита до отколовшейся плитки. И пускай — он принёс в дом Мидории свой старый компьютер, так что Изуку разрешено теперь иногда открывать на нём игры, взятые у Каминари. Но беззлобный Изуку Мидория строго бережёт своё презрение к новому соседу. Уж точно этот «Всемогущий» не настолько могуществен, чтобы стать ему новым отцом, как поговаривает в трубку бабушка. Но скоро Всемогущий поселяется уже не в их данчи, а почти что совсем в квартире. И должно быть, в сердце его, Изуку, матери. Всего-то надо было впихнуть в руки «сынишки» пакет печенья, ей — тонкую розу в фольге, и Инко, никогда не бывавшая замужем, растаяла! Точно её память о том, что рядом когда-то был сын. Изуку утирает сопливый нос. Берет засаленный пульт от телевизора и щёлкает, щёлкает каналы до бесконечности… Урарака — ещё одна восьмилетка во дворе — плакалась, что с «новой мамой» отец больше не возит дочку так часто в «Баскин Роббинс» и который месяц забывает подарить растущие в воде шарики. Но Изуку не сравнивает себя с Ураракой. Ему ничего не нужно, даже возвращение ласки от матери… …Ведь он-то уже не маленький! Знает, что размусоливать тут нечего. Бывает, взрослые спят друг с другом. Или перестают друг друга любить. Изуку знает, — он видел мамины журналы. И совершенно всё равно, даже если Изуку однажды умрёт здесь, утонув в огромном диване, всеми забытый. Но на голову шлёпается что-то громадное точно паук, так что Мидория всем телом вздрагивает и вываливается наружу из своих глубочайших дум. Испуганно вскидывается. А это — всего-то рука, вот что! — Не вешай нос. Пошли вместе мамке помогать! — весело говорит Тошинори (так по-настоящему зовут этого Всемогущего, который теперь обивает пороги в их доме трижды в неделю и откликается на «милый» от Инки Мидории). — Всё ещё посещаешь свои занятия по футболу? — спрашивает он, пока Изуку сопит над двумя пакетами молока, пытаясь утянуть их за собой. «Наверное, сейчас начнёт строить из себя примерного папашу», — вредно думает Изуку. — Ну, — кивает он. — Я слышал от сороки, успехи у тебя неблестящие. Думал, вот, предложить потренироваться как-нибудь. «Ну да, потренироваться, — мысленно дразнится Мидория. — А не бросить меня одного на площадке. И ещё заслужить новый плюсик голове матери: «Изуку-у, я думаю, дяде-соседу можно было бы и переехать к нам насовсем. Он нам так помогает!» И всё же… — Можно… — Изуку пожимает узкими плечами. — Отлично! — восклицает сосед и с размаху ставит пакеты на стол. Так что кочаны капусты внутри жалобно хрустят. Но когда дело касается футбола, Изуку становится сама внимательность…

***

Всемогущий похож на громадину не меньше Фудзиямы, потому что своей тенью накрывает Изуку с головы до ног, когда они наконец приходят на старую спортивную площадку. — Значит, так. Для успеха в такой игре тебе в первую очередь нужны сильные ноги. А что во вторую? — Крепкая голова? — неуверенно отвечает Изуку, припоминая все разы, когда и в лоб, и в макушку прилетало тяжёлым мячом. — Почти, — заходится смехом гора. — Ещё тебе нужно выносливое сердце. Чтобы оно помогало тебе бежать так долго, как только ты можешь. И никогда не уставать. Всемогущий говорит со страстью школьного учителя в шахматы; в общем, ничего воодушевляющего… Но Изуку мерещится, что при этом в глубине глаз Всемогущего будто бы что-то проблескивает. Может быть, в этих словах действительно есть нечто важное?.. Изуку решает запомнить все слова до единого. Выложиться во всю силу восьмилетки. Он носится по сбитой в крошку площадке особым бегом с названием, похожим на Пеппилотту. Он старается укротить своевольный мяч, ведя его вдоль расчерченной мелком линии. — Не громыхай так сильно ботинками! Ступай мягче, — делает ему замечание Всемогущий, и Изуку сердито задыхается. Конечно! Откуда тому знать, что в доме Мидории покупают обувь на полтора, а то и два размера больше? Чтобы Изуку не вырос из неё слишком быстро. Чтобы не возникли новые траты… Вот они пустыми носами и шлёпают. И всё же, Изуку немного смиряется. Новый сосед учит его бегать, делая вдох с закрытым ртом. Он бежит прямо рядом с ним, и Изуку остаётся только удивляться, как земля не сотрясается. А потом он опять сбивается в дыхании… — Ничего, — успокаивает его Всемогущий. — Даже лучшие не достигают успеха в свою первую тренировку. — Знаю, — вздыхает Изуку и тут же улыбается. — Но было бы кру-уто! Он делает ещё пару шагов по инерции, и у него заплетаются ноги, а горло щекочет от жёсткого воздуха. Но это отчего-то кажется только забавным. — Как знаешь, — пожимает большими плечами Всемогущий. Наверное, пытаясь обнадёжить, он осторожно хлопает Изуку по спине. Но Изуку, вздрагивая, уклоняется от его руки, как кошка. Собственная вредность кажется железным штырём, пронзающим его тело. И сердцу от этого даже как-то больно. По пути домой они проходят мимо площадки для баскетбола, где кто-то в сумерках ещё долбит мячом по щиту с кольцом. Прохлада обвивает щиколотки. Изуку крепко держится за свой мяч. Не то чтобы ему страшновато смотреть вдаль за скрывшимся солнцем, но он ёжится и оглядывается на Всемогущего. — Устал? — по-своему понимает Всемогущий. — Ничего. Ещё, примерно, пять сотен метров, и будешь есть суп. — Ещё пять сотен, — повторяет себе Изуку и сжимает мяч крепче. Он пока не знает, что это за Всемогущий такой. Но всё же, когда они проходят трамвайные пути, он жмётся немножечко ближе к этому громиле-парню. Может, новый отец Изуку и не нужен, но друг… Когда они стоят перед звенящим светофором у самого дома, Всемогущий треплет его за круглую щёку. — Не расстраивайся. Ещё пара месяцев тренировок, и будешь самым лучшим в команде! Он громко смеётся.

***

Инко Мидория больше не такая молодая и стройная женщина, какой она была восемь лет назад — в детстве Изуку. Переживания потрепали её. Всемогущий съехал от них уже спустя полгода, и Изуку так и не спрашивал, что же случилось. Что именно сделало Инко Мидорию такой печальной?.. С тех пор много всего изменилось. Но Изуку по-прежнему любит мать сильно-сильно. Только больше не ревнует её ни к кому. Теперь лишь жалеет. Посреди ночи он распахивает глаза. Пробуждение резкое, как всегда, когда во сне мозг реагирует на неожиданный звук. Изуку слышит вскрик матери, разобрав его между схожими крикам из включённого телевизора. Звук переходит в повторяющийся возглас; кажется, она висит на трубке с какой-то подругой. И Изуку, сплоховавший и подскочивший с кровати слишком резво, оступаясь, хромает к двери. С шипением опирается на колено (оно теперь ноет после каждых межшкольных соревнований). Он приоткрывает дверь и заглядывает в гостиную, всё уменьшающуюся вместе с возрастом Изуку… Мать в ярком свете прямоугольника видна сразу. В длинной ночнушке она стоит у телевизора неподвижно. И смотрит в вещающий экран. — Просто опять какой-нибудь сумасшедший фильм, — успокаивая себя, бормочет Изуку. — Возвращайся под одеяло, дурень. Однако он не идёт. Его останавливает тон. Тот самый, что превращает маму в молодую Инко, говорящую по-особенному только одно: — Ох, милый… Изуку наблюдает, как она осторожно прикладывает ладонь к экрану. — Боже… представляешь… Ты представляешь, кого тут показывают, — шепчет она. — Да ещё и на главном канале. Тут говорят… Говорят, он влез драку. О, Господи! Инко вскрикивает снова. — Ох, Всесильный! Или… как его там… Даже из другого конца комнаты, на ярком экране, с искажёнными темнотой цветами Изуку не может не увидеть знакомые черты. Больше не такой крепкий и всемогущий на вид. С ввалившимися тёмными глазами. С впалыми щеками и прорезавшимися скулами. Тошинори… Изуку даже не знает, как можно успеть охватить все эти детали за долю секунды, пока кадры в репортаже не сменятся на разбитое стекло и красную жидкость, залившую всё повсюду. Изуку чувствует только, что его сердце нестерпимо рвётся наружу, бьётся в грудь, как кулак о стену. Он прижимает руку ко рту. И отступает назад, повторяя самым тихим шёпотом слова матери. Слабой рукой едва прикрывает дверь без шума… Изуку падает на постель. Скорее, скорее! Он затаскивает одеяло поверх головы и чувствует, как наливаются краснотой его щеки и губы. С силой вжимается спиной в стену, к которой приставлена его кровать. Ему так страшно, страшно, страшно. Он крупно трясётся, ему страшно до горьких слез. Старый друг. Вот кто этот Тошинори. Только и всего. Изуку не боялся, что это однажды случится. Он большой! он знает, что люди иногда!.. Он знает… Что люди гибнут. Что уходят, лёжа распростёртыми и всеми забытыми на земле. В их части города это не редкость. Он знает: это всего лишь старый мамин знакомый… Изуку не должен волноваться о нём. Но должно быть, Изуку проклят. Даже в нескончаемых снах Всемогущий не оставит его. Мидория задыхается от застрявших в горле слез. Телевизор в гостиной замолкает довольно скоро, и в доме Мидории наступает полная тишина. Изуку перестаёт дрожать, обнимая себя за плечи, только когда рыжие солнечные пятна проникают сквозь его одеяло.