Парень, ох, парень

От места, в которое приводит его Киришима, захватывает дух, и это чувство ударяет в голову, как шипучее вино. Все начинается с оценивающего, но доброжелательного взгляда хостес на входе. С неона в прорезях на лестнице, которая, ко всему прочему, ведет не вверх, а вниз. Мидория старается не озираться чересчур, чтобы не выглядеть ребёнком в свои двадцать еще сильнее… Но вообще-то, посмотреть правда есть на что. Сквозь шум можно расслышать — раньше это место принадлежало одному из самых роскошных казино в городе. И Изуку не приходит в голову усомниться в словах приятеля. От чёрных стен, продолговатого зеркального бара и позолоченных ламп действительно веет чем-то броским. И дьявольским. Вот-вот ощутишь за спиной тяжёлые вздохи от проигрышей. Вскриком мелькнет в отражении чья-то победа. — …Но теперь всё что осталось от прошлого места — это официанты. Их фишка в том, как они присаживаются у твоего стола на корточки… Создаёт эффект близости, — активно поясняет Киришима. — Сюда же нанимают самых именитых барменов. Таких, которые способны разлить по бутылкам гостей известность и взболтать чью-то смерть. Киришима изображает какой-то театральный жест рукой, словно он к этому совсем равнодушен, и тут же ослепительно улыбается, довольный своей шуткой. — Но клянусь тебе, ты не пожалеешь об этом вечере. Потому что тут подают просто на-ив-кус-ней-шие гёдза во всем Токио. Поэтому-то я решил… Он продолжает и продолжает, пока их ведут по шумному залу к их столу, и Мидория старается улыбаться так широко, как только может в своем сегодняшнем усталом состоянии. Он прячет дрожащие руки за спину… Что-то не так этим днём, и должно быть, поэтому в полумраке ему кажется, словно тело укачивает в вспышках спрятанного по углам света. Он как раз почти оступается, когда… — Эй, Дэку! Зовет его совсем рядом Киришима. — Не теряйся! Мидория быстро кивает. Из-за стен тянется музыка с шепчущим что-то неуловимое голосом. — Так, значит, уходишь из спорта? — задает тему Киришима, когда официант, приняв их заказ, отходит. — Нет, не совсем, — улыбается Мидория. — Всего лишь ненадолго ухожу в учебу. — Ух! После такого долгого перерыва от школы, — я тебе не завидую. Но честно скажу, Дэку, по тебе видно, что ты любишь учиться. Я почти не удивлен. Киришима смотрит на него такими искрящимися глазами, что Мидории приходится слегка отвернуться. — Да, мне… Мне хочется верить, я стану тренером, которого всегда хотел иметь сам. И колено больше не будет так тревожить. Может даже… Наша исцеляющая девочка с золотыми руками — Шузэнджи — говорит: может, мениск не придется вырезать в таком случае. А пока что остаётся вероятность лишить меня нормальной походки… Мидория спохватывается, что сказал немного больше, чем стоило, когда слышит сдавленный вздох. Он быстро задирает голову, и ну конечно — Киришима выглядит так, словно он больше всего на свете сожалеет. — Но я… Я надеюсь… Что гёдза принесут скоро! Я голодный как вся наша команда. Ты, наверное, тоже? — выпаливает Мидория. И старается больше не открывать рот лишний раз. Так с треском начинается его первое в жизни свидание. Скоро их официант приносит лимонады, и те оказываются такими холодными, что Мидория бы не удивился, если окажется, что тот принес их из эскимосского иглу. Он прижимает обожжённый льдом язык к нёбу. Киришима болтает что-то ещё, но смысл его слов ускользает. Вечер только начинается, и подвальный ресторан полнится людьми все сильнее. Поэтому прождав полминуты и несколько раз попросив прощения, Изуку встает из-за стола. Он надеется, что, скрывшись в туалете от шума и взглядов совсем ненадолго, его тело почувствует себя лучше. Голос, напевавший откуда-то из-за углов песню, ускоряется в своем шёпоте и, кажется, сходит с ума. Мидория похлопывает себя по бедру, чтобы оставаться в реальности. Всюду люди, они идут куда-то, и огибать их трудно. Мидория панически оглядывается на их с Киришимой столик. И в этот самый момент планам на хороший вечер всё окончательно решает пойти наперекор. Улыбаясь чему-то и отталкивая тяжёлую дверь, их официант выносит большие тарелки. На них, кажется, что-то дорогое и очень, очень вкусное, потому что когда Изуку, ступая на подкосившееся колено, толкает случайного посетителя-беднягу прямо на официанта, последний издает здоровски громкий возглас. К несчастью, Изуку успевает понять, что происходит, слишком поздно, чтобы на что-то повлиять… Но зато он успевает внутренне обмереть. Словно со стороны, Изуку с отчаянием смотрит, как блюда рассыпаются мелкой крошкой во все стороны… и налепляются на людей точно снег. И когда его отпихивают прочь, реальность и ее быстрота в голове Мидории приходят в себя. Может, даже больше, чем хотелось бы… — Ах ты безногий кретин! — выкрикивает кто-то, с адской силой разрывая местный шум. Он только слышит замах. И в миг оказавшись на полу, пытается отползти прочь, уйти от удара, отталкиваясь руками. Под пальцами, должно быть, скользит злосчастное блюдо, которое теперь наполовину на парне, что пытается отомстить за испорченную одежду. Изуку скромно думает, что, пожалуй, теперь ресторан несильно отличается от своего прошлого облика… Но сам он, пожалуй, отдал бы сейчас весь местный лоск и дьявольский шарм за какую-нибудь мирную лапшичную… и ещё, за никогда не тревожащее колено. В этот момент ему здорово прилетает ещё. И ещё. Боль ослепляет. У бедняги в испорченном костюме некрепкий удар, но зато — металлическое кольцо на среднем пальце. Оно-то и впивается ощутимо Мидории в челюсть. Так что кажется, его зубы ходят ходуном. Когда Мидория пробует схватиться за обидчика, он только бесполезно бредёт пальцами. Лучше выходит прикрыться локтями. — Господь всемогущий, да что ты творишь?! Я к тебе обращаюсь! Когда взбешённый парень замахивается своими кулаками, похожими на две сырые говяжьи котлеты, по-новой, его совершенно неожиданно оттаскивает назад. Словно в фильмах ужасов, где существо стремительно забирает одного из героев. Мидория хотел бы тяжело выдохнуть, но сердце в груди заходится в ужасе, и он концентрирует все силы только на том, чтобы жить. Предательское колено, конечно же, успокоилось. Лицо горит и пульсирует в том месте, куда прилетел первый удар. Мидория пытается отдышаться ещё и прикрывает глаза. — Да не стой же ты как беспомощный! Вызови, наконец, охрану. Его берут за плечо, но на этот раз тихо, и больше никуда не тянут. — Ты как, Изуку? — хрипло спрашивает голос. — Прости, сложно было протолкнуться к тебе сразу. — Киришима… больно. Мидория сдерживает дыхание и зажмуривает глаза. Теперь это еще больнее, потому что его галлюцинации уже звучат голосом проклятого Всемогущего. — Эй, Дэку! Что, черт возьми, здесь стряслось? — выкрикивают поблизости. Мидория приоткрывает глаза. Киришима красным пятном нависает над ним. Он смотрит с таким страданием во взгляде, что хочется его обнять. Мидория не без поддержки поднимается на ноги и долго извиняется, объясняя, кто он, почему его лицо измазано кровью и из-за чего все произошло. Конфликт иссякает довольно быстро. Особенно когда беднягу в костюме уводят в уборную, где можно почистить одежду. Киришима совершенно растерян и в отчаянии окликает кого-то, когда Мидория наконец перестает бормотать извинения в никуда снова и снова и осмеливается оглядеться. Все глазеющие давно разошлись. Один Тошинори со своего барного стула устало глядит на него. — В-выходит, ты всё-таки пр-ришел, чтобы с-спасти меня, — говорит Изуку, прикладывая усилие, чтобы зуб попадал на зуб. — Что? — переспрашивает Всемогущий. — Прости. Прости, что не смог прийти к тебе на помощь также. Ну, в той подворотне. Изуку поджимает разбитые губы и обессиленно выдыхает. С тех пор как он видел старого друга по телевизору, Всемогущий едва ли изменился. Уж точно не в худшую сторону. Больше наоборот. Не выглядит таким осунувшимся, что ли. Изуку даже хочется провести по его щеке и узнать, так ли его кожа похожа на пергамент на ощупь, как кажется… Всемогущий, должно быть, наконец понимает, о чем он, и гулко смеется. — Ничего, в следующий раз, Мидория. В следующий раз обязательно приходи на помощь. А то тебя, похоже, заждались. Изуку непонимающе хмурится, оборачиваясь. Киришима действительно стоит неподалеку, уже закончив говорить с кем-то из работников ресторана, и теперь вежливо делает вид, что зеркальный потолок здесь — это, вроде, неплохой телевизор. Так что Изуку кивает, кивает ещё раз, раздумывает секундочку и неуверенно отправляется вслед за другом. Сейчас, кажется, вздох подозрительно напоминает всхлип, но в шуме, к счастью, едва ли слышен. Иногда ему кажется, что он совершает большую ошибку, и тогда его живот сводит, а грудь сжимает так, что невозможно вздохнуть от тревоги. Наверное, это чувство посетило его, когда они пришли в это место. И сейчас это ощущается в десятки раз хуже, Мидория едва чувствует, что идёт куда-то. Они сидят около получаса, молча поглощенные едой без вкуса, когда официант уже без улыбки приносит Мидории вслед за сухим льдом — «комплимент от ресторана»: маленький кусочек шоколадного торта с белой сферой сверху, напоминающей футбольный мяч. Мидория долго смотрит на это. А потом тянется за рукой Киришимы и неуверенно сжимает ее. Киришима кажется убитым. Но нервно кивает, когда Мидория встает из-за стола. Он, не скрываясь, хромает по всем закоулкам ресторана. Тонкой фигуры Всемогущего больше нигде нет, и на Изуку нападает пугающее чувство, что старый знакомый ему лишь привиделся. Когда он заходит в уборную, чтобы ополоснуть лицо, собственное отражение пугает его не меньше. Бледный, с темнеющей сетью гематом на лице, Мидория выглядит не лучше смерти. Но наверное, много таких лиц смотрело в эти зеркала прошлого казино. — Выглядишь и вправду хреново, — бормочет Тошинори, появляясь в отражении рядом. Изуку вздыхает. — Господин. Всемогущий вздрагивает и смотрит на него искоса. В ярком свете он такой реальный, что это вышибает дух сильнее, чем что-либо здесь. Каждая чёрточка — вся его. Изуку видел Тошинори тысячу лет, кажется теперь. Но он знает, что в памяти все эти детали прилежно хранились всё время. Мидория смотрит на него во все глаза и не может отвести взгляд. Плечи, которые словно уменьшились без огромной спортивной куртки. Глаза без хотя бы единой искры веселья. Он мог бы занять их все у Киришимы… — Тем не менее, — совсем беззвучно шепчет Изуку. — Ты меня узнал. На лице Всемогущего показывается тень улыбки. Он хрипло смеётся. — Твои щеки все такие же круглые и веснушчатые, чтобы не узнать Мидорию. Да и несмотря на сменённое имя… О тебе теперь даже по радио трепятся. Сложно не заметить. Изуку внимает каждому слову. И покрывается мурашками, когда Всемогущий называет его фамилией матери. — Не знаю, может, мне кажется… Ты извини, если это не так, — прищурившись, говорит вдруг с сомнением Всемогущий. — Но, по-моему, с тех пор как мы виделись, ты стал слегка… выше? И тут же принимается задушенно хохотать, и его смех продирается сквозь кашель, так, словно его лёгкие давно превратились в труху. Мидория ёжится, но не сводит глаз с Всемогущего. Рот против воли хочет улыбаться. Потому что всё другое во Всемогущем осталось прежним: его насмешливость, его голос. — Да, всё в моем теле выросло примерно в два раза, — произносит Изуку и тут же чувствует, как мучительно больно краснеет разбитое лицо. Всемогущий, только коснувшийся крана с водой, отдергивает руку. — Это… это к чему ты? — Должно быть, к тому, что мне больше не восемь и не пятнадцать. — Это радует, не один я старею, — пожимает плечами Всемогущий. — Я имею в виду… что теперь мне легче всё понять! Вот. Кажется, их порядочный разговор сворачивает с дороги и летит прямиком к обрыву. Всемогущий отряхивает мокрые руки и поворачивается к нему, вопросительно приподнимая брови. — Я слишком долго пытался… Нет, я делал всё это, знаешь, — бормочет Изуку. — чтобы понять, почему ты ушел от нас. Тошинори не произносит ни звука. Мидория старается не смотреть на него, пока не скажет, что хотел все долгие годы. Знает, что если поднимет глаза, то непременно струсит. — Не знаю, слышал ли ты, — продолжает Изуку. — Но национальная сборная хотела включить меня в свой состав на чемпионат мира. — Я слышал. — Тогда, надеюсь, ты… Я лишь хотел… — Изуку надеется, что ему хватит сил договорить до конца, но голос — его враг и безбожно дрожит, а слова не хотят находиться. Он надеется, что получится не заплакать. — Я-я… Только хотел, чтобы ты знал. Чтобы ты наконец заметил! Всё это. Как много я достиг. — А мог просто позвонить, — глухо и просто смеётся над ним Тошинори. И все. Это все, что ему требуется сделать, чтобы внутренне убить все живое в Мидории. — Хотел бы я иметь силы ненавидеть тебя, — бормочет Мидория. — За что? — переспрашивает Всемогущий. Он смотрит прямиком в его сверкающие в отчаянии глаза. Мидории кажется, что сил сказать все у него нет, но он идёт ва-банк. — За то, что ты не остался. За то, что тебя никогда не было. И когда мать плакала. И когда я впервые сломал нос. Когда я выбил колено, когда я влюбился, когда меня позвали в сборную. Может быть, я… Может, я не остался бы такой сломанной, испорченной куклой к своим двадцати. Вот все, во что ты́ меня превратил. — Что ж, извини, Мидория, — просто пожимает плечами Всемогущий. Он подходит ближе и наклоняется под светом широкой лампы так, что Изуку снова чувствует себя в тени большой и зловещей скалы. — Извини, Мидория. Если это ты хочешь от меня услышать. Извини меня. Хоть я и не понимаю, в чем именно ты меня обвиняешь. Изуку громко хмыкает. Тошинори стоит перед ним ещё пару секунд, а затем обходит, чтобы выйти вон. — Я мечтал о том, что ты вернёшься, так долго… — скулит Изуку. Он чувствует себя совсем искрошенным. Даже боль в скуле отошла в сторону. Должно быть, так бывает, когда внутри переламывается что-то побольше? Особенно вместе с ожиданиями. Он и не мог себе представить, что Всемогущий — такой. — Я делал все это, только чтобы ты наконец заметил, — бессильно повторяет Изуку. — И я был рад увидеть тебя по телеку, — негромко отвечает позади Тошинори. — Ты, вроде как, символ того, что я всё-таки сделал в жизни что-то хорошее. — Ты можешь, — просит вдруг Изуку и презирает себя. — Можешь обнять меня напоследок? Перед тем, как ты совсем уйдёшь? Тошинори вздыхает и медленно возвращается на то же место. Он неожиданно выглядит совсем бледно, словно обдуваемое на ветру пугало. Мидория не двигается. — Предупреждаю: я стал костлявее, и теперь это будет не так клёво, — усмехаясь, говорит Всемогущий. Они смотрят друг на друга в молчании. И не обнимаются. «Пожалуйста», — хочется сказать Изуку. «Прошу тебя». Если хотя бы сейчас Всемогущий не сделает ничего, он умрет. Он умрет, это верно. Но Всемогущий только поднимает ладонь на уровень его лица. Пальцы едва ощутимо касаются щеки. И Всемогущему надо быть честным с собой (Мидория знает это), чтобы не признать (Всемогущий знает это), что Мидория вырос. Тошинори осторожно осматривает его лицо. Мидория смотрит в ответ. И смотрит так долго, как будто желает отдать ему все свои мысли через поверхность глаз. Всё, отдать всё, что у него когда-либо было. — Господин… — прикрывая глаза, выдыхает Изуку, когда Всемогущий задевает его губы. — Мы договорились только на обнимашки, — говорит Всемогущий. — По-помню, — не с первого раза произносит Изуку, а потом быстро кивает. Это похоже на один из снов, порождённых его дурной головой. Потому что Мидория не может ничего поделать с собой. Он отталкивает Тошинори к стене. Короткий ох отбивается от черных плит. Рука неощутимо бьет его в грудь. Изуку все равно дотягивается и пробует целовать так, как учили спелые фрукты. Кажется, жизнь опять сломалась и замедлилась, потому что мгновение за мгновением превращается в вечность. И должно быть, у него получается что-то. Потому что Тошинори опускает дрожащую ладонь ему на поясницу… Ощущается это не слабее прилетевшего в голову мяча. Он слышит неровное дыхание и загнанный стук. От одного только этого у Изуку искры сыплются из глаз. Соленые до невозможности. А когда Мидория пробует оттолкнуться и посмотреть на него, Тошинори весь дрожит и бросает странным голосом: — Господи… Чтобы… не делал так больше. Никогда. Он опускает голову, совсем потерянный. Тогда Мидория делает так ещё, и ещё. Раз за разом. Он не опускает ресниц и может видеть, как Тошинори медленно прикрывает глаза… Ему кажется, он действительно вцепляется во Всемогущего слишком сильно. И это — волнительно-страшно и восхитительно-хорошо. Словно теперь он наконец может поймать контроль над тем, что сводило его с ума все ночи напролет. Тошинори до того тонкий, что Мидория может обвить его талию одной рукой. И он больше не такой высоченный… Изуку даже смешно от своих детских категорий. Очень, очень долго он мечтал о том, чтобы проклятый Всемогущий сделал его своим… А теперь Мидория сам может глядеть на него сверху, пока Тошинори переводит дух и выглядит сбитым с толку до того, что щемит сердце. И все же, в его жилистых руках ощущается сила. Мидория обнаруживает это, когда ладонь крепко сжимается у него пониже затылка. Холодные стены ему здесь нравятся. Вжиматься в них спиной хорошо. — Всемогущий, пожалуйста!.. — вырывается вслух громкий шепот. И это реально, это реально, это так реально! Касаться запретного тела восхитительно, особенно, под одеждой. Изуку прижимается горящей щекой к Тошинори так близко, что едва удается сдержать всхлип. Он чувствует его бедра, вжимающиеся в свои, всеми костями. Когда их колени перепутываются, Изуку впивается в плечи Тошинори. Он неуверенно касается языком. И учится скользить губами так, что горло под ним содрогается. Он подцепляет зубами кожу и кусает с особой осторожностью… Кажется, у него неплохо получается, и он достаточно любопытный, чтобы попробовать все. Бедные те, кто попробует сюда заглянуть. Мидория боялся, что ему будет страшно. Но опускаться вниз перед Всевышним оказывается до дрожи восхитительно. Его награда — сдавленные стоны. Натянувшаяся ткань штанов по очевидной форме. Она отлично вмещается в ладонь, и Мидория мягко проводит вверх и вниз. — Отличные брюки, — с волнением шепчет он, задирая голову вверх. — Могу я проверить молнию? И он разворачивает чёртов подарок, пока Тошинори неосторожно роняет вздохи. Его тощие руки дрожат и нервно хватаются за плечи, пока Дэку проводит ладонями по его бёдрам. — Так могу? — переспрашивает Мидория, мысленно чертыхаясь на свой пересохший рот. Его язык не то чтобы длинный, но он все равно, должно быть, выглядит привлекательно, когда делает всё сам. Он слышит сдавленный стон от Тошинори, и в следующее мгновение тот запрокидывает голову, выбивая глухой звук из тонкой стены. Изуку хочется рассмеяться. Он наощупь отыскивает ладонь Тошинори и вместе со своей кладет себе на затылок. — Мой рот, — скромно шепчет Изуку, восстанавливая дыхание через пару мгновений. — Воспользуешься им? — Да господи, Мидория… — раздается хрипло сверху. У Дэку дрожь по всему телу. Какая-то слишком болезненная. Он поднимает большие глаза вверх. — Где ты вообще… понабрался всех этих слов? Тошинори выглядит смертельно уставшим, его взгляд плывет. Но он касается его щеки с большой осторожностью. — Оно… того не стоит, — едва слышно говорит он. Мидория мотает головой и подаётся вперёд. Но натыкается на ладонь, удерживающую его на расстоянии. — Ну почему? — хочет хныкать Мидория. — Нет, это не тот вопрос, — качает головой Тошинори. Мидория предчувствует, как в его тело вот-вот хлынет бессилие. Он упирается лбом во влажную ладонь. — Почему ты ушел? — спрашивает он. И через секунду находит в своей памяти ещё слова. — Почему ты оставил меня одного? Слышно, как Тошинори тихо вдыхает. — Я не твой отец, Изуку. Не твой родной отец, чтобы спрашивать это… А если ты хочешь узнать, почему с твоей матерью мы расстались… то, должно быть, ты забыл. Мидория вскидывает голову. И Тошинори вздыхает снова. — Она… — почему-то это «она» звучит так, словно Тошинори больше не произносит ее имя. — Сама попросила уйти меня. После того, как на одной из тренировок ты сломал руку. Она сказала, что я плохо на тебя влияю. Что ее сыну нужен другой отец. Тошинори выдыхает все медленнее. Мидория смотрит на него со всей лаской, на какую способен. Он подводит черту: — Мама ошибалась. Она не знала… Ничего не знала и никогда. Как много я сделал благодаря тебе. Как много было ради тебя. Изуку прижимается щекой к бедру Тошинори. Над ним, выше тазовой кости, те самые бугристые шрамы, криво перешитые в подворотне. — Должно быть, я умер вслед за тобой в ту ночь, — шепчет Изуку. — Иначе почему это так больно?