Великий потоп. Часть 3

Я с грохотом ворвался в адскую приемную. Здесь были отвратительно мокрые и склизкие стены, отвратительное зеленое освещение и двое отвратительных посетителей, отвратительно покорно ожидающих своей очереди, сидя на отвратительных серых стульях. Я миновал их, едва скользнув взглядом, дернул ручку кабинета, она не открылась. Я с ноги выбил дверь и подлетел к столу Вельзевул. - Мне нужен корабль. Срочно. – без лишних предисловий сказал я. Вообще-то, в обычное время попасть на прием к владыке ада было весьма непростым и хлопотным делом. Это если культурным способом. Но культурный способ был слишком долгим, поэтому по пути сюда я как раз перебирал в голове все способы выведения из строя ее охранников, какие мне только были известны. Думал, прорвусь с боем, и будь что будет. Но никакой охраны почему-то не было. В коридорах было пусто, не считая нескольких вялых демонов, чьи сонные взгляды я ловил на себе всю дорогу. Она скептически окинула меня взглядом. Ее узкие глаза никогда не выражали никаких эмоций. Она не любила тратить слова и движения попусту, не любила болтовню. Была решительной и бескомпромиссной. И любимым выходом из любой ситуации у нее было убийство. Наверное потому, что мертвые молчат. - Цели? – спросила она, и я решил, что могу поздравлять себя с победой. Если она решила тратить на меня слова, да еще и слушать мои ответы, значит, не собирается убивать прямо сейчас. Значит, ей интересно. А когда ей интересно, она спонсирует развлечения. - Господь устраивает потоп наверху, - я сказал чистую правду, потому что хорошая ложь – это всего лишь правда в подходящей формулировке. – он топит всех Африканских грешников! - А ты хочешь их спасти? – скептически уточнила она. - Я хочу их сохранить, иначе Африка останется без грешников. Одни праведники, представляете? Как я потом буду там работать? - Легче снова завести туда грешников из других стран. Уже после потопа, - отрезала она. - Не пойдет, - я мотнул головой. – Слишком много языковых и культурных различий. Иностранные грешники не будут оказывать на Африканских праведников должного влияния! - Резонно, - согласилась она. И замолчала. По ее непроницаемому лицу было совершенно невозможно понять, о чем она думает. В тот момент, когда мои нервы были натянуты до предела и готовы лопнуть, она наконец снова ожила. Приложила руки к вискам, устанавливая с кем-то связь. - Алло? – сказала она, глядя в пустоту, не отнимая руки от висков. - Да, слушай внимательно: нужен корабль, одна штука, вместительность – двести человек… - Шестьсот шесдесят шесть, - поправил ее я. – Это усилит эффект, поверьте мне. Она посмотрела на меня долгим, очень долгим, ничего не выражающим взглядом. Я склонил голову в знак почтения. Символы работают, она это знала. И я это знал. - Вместительность – шестьсот шесдесят шесть, - наконец проговорила она, сдаваясь. – Нет, вы не ослышались. Да, корабль. Какого дьявола вы задаете мне такие вопросы? Не вашего ума дело. Выполнять! – рявкнула она, и резким движением отняла руки от висков. – Бегом наверх, - обратилась она ко мне. – Уровень воды в среднем уже до колена, судя по докладу этого идиота. И я помчался наверх. Корабль был шикарным. Черные паруса были драными и грязными, доски – старыми и кое-где заросшими мхом, на носу была изображена статуя какой-то совершенно отвратительной твари, все вместе смотрелось просто сногсшибательно. Единственная проблема – я забыл условиться с ангелом о месте встречи. И теперь абсолютно не представлял, где его искать. Меж тем, вода все прибывала. В отчаянии я подумал, что очень жаль не иметь с ним такой связи, какую демоны имели между собой. Хорошо было бы, если бы эта связь помещалась в коробочку, и эту коробочку можно было бы дать кому нужно… Но, так как я не мог с ним связаться, я просто направил корабль к самым высоким горным пикам в округе, рассудив, что наша логика должна работать одинаково: при потопе иди туда, где высоко. Горы дают наибольшую отсрочку для тех, кто не хочет срочно свести личное знакомство с морскими тварями. Я увидел их издалека: толпа детей, почти все дети старшего возраста держат на руках младенцев. По мере приближения я заметил, что толпа удаляется от меня, забираясь выше на гору. - Азирафель! – закричал я, но от этого, понятное дело, не было никакого проку. Я был слишком далеко. И куда он запропастился? Сколько я не вглядывался в рельеф горного склона, его белую фигурку нигде не было видно. Может, еще не закончил собирать их? Ищет по всей округе, наверное… Как ему вообще удалось собрать их за такой короткий срок? Я вон один-единственный корабль чуть не полдня вымаливал… Нос моего корабля уткнулся в берег. Точнее, в склон самой высокой горы Месопотамии. Я взглянул наверх, на черные точки – продолжавших бежать от меня детей. Дождь лил с такой силой, что пригибал меня к земле, и я даже представить себе не мог, как они перемещаются вверх по горному склону с такой скоростью. Как сайгаки, честное слово. Мне что, придется бежать за ними? На такое я не подписывался… Я вздохнул, щелкнул пальцами, и веревки оснастки послушно сплелись в комфортный гамак. Я улегся в него, рассудив, что вода будет прибывать до тех пор, пока не накроет горную вершину целиком. И тогда кучке малолеток будет больше некуда убегать. Через некоторое время я заметил приземистую фигуру в белом балахоне, торопливо и неуклюже спускающуюся по склону. Я помахал фигуре рукой. Фигура радостно замахала мне в ответ, подбежала к кораблю, с пыхтением и причитаниями взобралась на палубу. - Ты достал его, - Азирафель смотрел на меня снизу вверх, пытаясь отдышаться. – Ты достал чертов корабль! Когда мне доложили, что по нашу душу прибыл дьявол, я сразу понял, что все получилось! В его глазах читалось неподдельное восхищение. Мне хотелось просто остановить время и проживать этот миг всю оставшуюся вечность. Теоретически, я понимал, как это сделать, но на практике никогда не пробовал, а сейчас был не лучший момент, чтобы рисковать. Я решил, что надо отточить этот навык на досуге, и просто спрыгнул из гамака на палубу. - Веди их, - коротко бросил я. Он кивнул, достал из-за пазухи нечто напоминающее свирель… И заиграл. Ох, это было ужасно. Мало того, что Азирафель, очевидно, впервые держал в руках музыкальный инструмент, так еще и свирель явно была сделана не слишком умелым человеком: грубая резьба с заусеницами, строй не только нельзя охарактеризовать как мажорный, минорный или этнический: он вообще не попадал ни в одну из известных человечеству нот. Счастье, что дождь стал настолько сильным, что почти полностью заглушил все посторонние звуки. Сквозь его плотную завесу я с удивлением наблюдал, как к кораблю приближается длинная, кажущаяся бесконечной процессия. Дети один за другим поднимались на палубу, глядя на смутную фигуру Азирафеля зачарованными глазами. Я подумал, что это отличная приманка, хотя можно было бы выбрать и что-нибудь менее громкое: например, просто руну привлечения намалевать на лбу. Но Азирафель был Азирафелем. Я не стал ворчать, просто начал делить детей на группы и одну за другой отправлять их по многочисленным каютам, внимательно пересчитывая. Один, два, три... Когда количество дошло до шестьсот шестидесяти четырех, я в панике обернулся к ангелу, сообразив, что забыл предупредить его. - Все, кончай погрузку, - я кричал ему прямо в ухо, потому что дождь хлестал с такой силой, что заглушал все звуки в радиусе трех сантиметров от говорившего. – Кончай погрузку, влезет еще только двое. - Подожди, - прокричал Азирафель. – Там еще остались… Я с ужасом смотрел, как на борт взбирается девочка с младенцем на руках, а сразу за ней показывается долговязый мальчик. Они пошли по палубе, мальчик поддерживал девочку за плечи. Азирафель не переставал играть, за бортом смутно виднелись еще фигуры, и они приближались… Я выхватил свирель из его рук и швырнул в море. Потом обнял его, чувствуя, как содрогается от рыданий его тело. - Мы сделали все что могли, - прокричал я. – Иди в каюту. Он оттолкнул меня. - Мы не можем их оставить! - У нас уже один лишний на борту, глупое ты создание, - прорычал я. - Иди в каюту, иначе утоплю весь корабль к чертям собачьим! В его глазах блеснул ужас. Он как-то съежился, очевидно, осознав всю шаткость собственного положения: одинокий ангел на дьявольском судне, идущий против воли собственного начальства и, вполне возможно, против воли Бога. Сейчас он был полностью в моей власти, как и все, находящиеся на этом корабле. Он понурил голову и скрылся в каютах. «Черт, как же глупо получилось» - подумал я, оборачиваясь к троим детям, неподвижно стоящим посередине палубы. С трудом заставляя себя переставлять ноги, я подошел к ним ближе. У девочки были большие карие глаза. Мальчик был длинным и ужасно худым, явно из бедной семьи. Младенец выглядел бесформенным плачущим свертком на руках девочки. «Какая глупость – тоже считать его за пассажира. Такой маленький… Жаль, что считать будут души, а не занимаемое на корабле место». Один из них должен был умереть. Когда из ада прибудет инспекция, мне и так будет непросто объяснить, почему вместо обещанных грешников на корабле находится кучка малолеток. А если еще и их число не будет соответствовать трем заветным шестеркам… Они решат, что это восстание, бунт, мятеж. И просто утопят нас всех. Так что… Одна жизнь против шестьсот шестьдесят шести людских жизней, одной демонической и одной ангельской. Девочка, мальчик… Или младенец? А может, выбрать кого-то незнакомого? Из той толпы, что тихо разошлась по каютам, все еще под действием гипноза. Щелкнуть пальцами наугад, и одного ребенка просто не станет. Я даже его не увижу… Сложно убивать того, кому посмотрел в глаза хоть раз. Но эти дети зашли на борт последними. Судьба указывала именно на них. Мне почему-то казалось, что это важно. Ладно, раз это так важно… Самым последним зашел мальчик. Я кивнул сам себе, взял его за плечо, отвел от девочки с младенцем. - Подождите, - сонно сказал он, вяло пытаясь вырваться. – Я не могу их оставить. Это мои сестры… Я остановился. Он нужен. Он защищает их. Может, все же выбрать кого-то другого? Выкинуть за борт бессмысленного младенца… Его душа еще невинна и чиста, он точно попадет в рай… Точнее, она, младенец оказался девочкой. Я присел на корточки, так, что мои глаза оказались чуть ниже его глаз. - Твоя жизнь сегодня в твоих руках. И их жизни тоже. Один из вас троих должен умереть. Выбирай, кто это будет. Мне показалось, что убивать его, не спросив разрешения, было бы оскорбительно. Словно скотину резать… У человека есть воля, у человека должен быть выбор. Но, уже заканчивая фразу, видя, как расширяются от ужаса его зрачки, я вдруг почувствовал себя последней сволочью. Надо было просто усыпить его, тихо и нежно. Он бы ничего не понял. Просто уснул бы, и не проснулся. - Но почему? – спросил он. - Так сказал Господь, - я не придумал ничего лучше, чем эта банальная отмазка. Мальчик оглянулся, окинул взглядом девочку с младенцем на руках. Она неподвижно стояла к нам спиной, пребывая в блаженном трансе, ожидая собственной участи. - Но если я уйду, некому будет о них позаботиться… Почему Господь так хочет? Неужели он не понимает, что кроме меня у них никого нет? - Ты можешь избрать для смерти одну из них, - предложил я. – А сам будешь жить, и заботиться об оставшейся. В его глазах стояли слезы. - Нет, я не могу их убить, они должны жить. Я не смогу жить дальше, зная, что убил одну из них. - Я о них позабочусь, - внезапно для самого себя сказал я. – Господь послал меня, чтобы я о них позаботился. Его лицо озарила улыбка, широкая и доверчивая. - Спасибо. Спасибо вам. Она любит выпечку. Я знаю, хлеб дороже, чем овощи или злаки, намного дороже. Но если бы вы смогли покупать его для нее, хотя бы иногда… А малышке нужно козье молоко. Пожалуйста, не перепутайте, не коровье, а козье. Я обнял его, и в моих руках он обмяк, обвис безвольной тряпичной куклой. Первые беспокойные морщинки, уже начавшие появляться на его лице, несмотря на юный возраст, разгладились, и оно стало совсем детским, ужасно безмятежным. Я поднял его на руки, как во сне пошел к краю палубы. Перегнулся через фальшборт, и просто разжал руки. Его тело полетело вниз. Шум дождя глушил все посторонние звуки, но всплеск, с которым оно ударилось о волны, раздался у меня в воображении столь отчетливо, как будто это мое тело выкинули за борт, как ненужный балласт. «Очнись, старый змей», - сказал я сам себе. «Там еще остались две девочки, о которых твой дурной болтливый язык пообещал заботиться». И я подошел к ним, и приобнял старшую за плечи, так, как это делал тот мальчик, и повел в каюты. Подумал, что в ближайшее время я узнаю и его имя, и кучу других подробностей о нем. Девочки вырастут, состарятся и умрут, а мое сердце будет ныть и разрываться от этих подробностей всю оставшуюся мне вечность. Все-таки в короткой человеческой жизни, как и в быстрой смерти, определенно есть ряд неоспоримых преимуществ. Проходя по темным, сырым коридорам корабля, мы слышали нарастающий со всех сторон гул, словно корабль был огромным ульем, и пчелы в нем начинали пробуждаться. Я довел девочку до небольшой свободной каюты, показал на жесткую лавку, идущую вдоль стены. Она покорно села, расположив младенца на коленях. Тот, к счастью, больше не плакал, тихо посапывая в свертках одеяла. - А где Асита? – спросила девочка, когда я уже развернулся, чтобы уйти. Звук его имени заставил меня вздрогнуть. - Целует божий подол, - с горечью произнес я, щелкая пальцами. Девочки за моей спиной крепко уснули. Я шагал по коридору, не переставая щелкать пальцами, погружая в сон одну жужжащую детскими голосами каюту за другой. Когда я дошел до последней, свободной каюты, сотворенные чудеса вымотали меня настолько, что я просто ввалился туда, не видя ничего вокруг себя, растянулся на узком, жестком ложе и прикрыл глаза, собираясь отключиться. Снаружи бушевал шторм, раскачивая корабль так сильно, что это мешало мне уснуть: в такую погоду нужно пристегиваться к кровати ремнями, чтобы чувствовать себя в безопасности и не бояться свалиться. В помещении было сыро и ужасно холодно. Я вздохнул, встал, сказав себе, что сон – это просто дурная привычка, и на самом деле он мне вовсе не нужен. Поднял руку, чтобы щелчком пальцев расширить узкую кровать и сделать ее хоть немного мягче. За моей спиной тихо скрипнула дверь. Я обернулся. На пороге стоял Азирафель, напряженно и недоверчиво разглядывая меня, с ног до головы. За всеми этими событиями я успел совсем забыть про него. - Где ты пропадал? – спросил я. - Пытался отыскать хоть какую-нибудь еду. Его слова заставили уголки моих губ чуть дернуться вверх, хотя еще секунду назад, после произошедшей катастрофы, как и после всех других катастроф моей жизни, мне казалось, что улыбаться я не смогу больше никогда. - Я смотрю, обстоятельства не смогли испортить тебе аппетит. Он посмотрел на меня, как на слабоумного. - Нам же нужно чем-то накормить всех этих детей. - Да, действительно, - согласился я. Признаюсь, я об этом не подумал. Все, на что меня хватило – погрузить их в сон, и в глубине души я надеялся, что они так и проспят до конца потопа и нашего путешествия. – Удалось что-нибудь найти? Азирафель поморщился. - Только какие-то плесневелые останки, мне даже страшно подумать, чего. И куча крыс. - Да уж, в аду не пекут ароматные булочки с корицей, - хмыкнул я. – Проходи, зачем стоять на пороге? - Нет, я лучше пойду, - ответил он. – Я всего лишь хотел уточнить, сможешь ли ты сотворить для них какую-нибудь еду? – голос у Аззирафеля был хриплый от недавних слез. Он произнес эту фразу будто через силу. Ему явно не хотелось ни говорить со мной, ни о чем-либо просить. - А ты не хочешь мне помочь? – его холодность меня задела, хотя, если подумать, была вполне обоснована. - Я что, кухаркой тут нанялся работать? - Прости. Правда, прости меня, - он глядел на меня своими грустными серыми глазами, и я вновь чувствовал себя последней сволочью. - Я не могу сейчас творить чудеса. Это слишком опасно. Меня заметят… Там, наверху, - он поднял глаза к грязному дощатому потолку каюты. - Хм, не извиняйся. Я просто не подумал, - я вздохнул, все-таки щелкнул пальцами, но забыл сконцентрироваться, из-за чего кровать вместо того, чтобы просто стать немного мягче и шире, превратилась в небольшой столик и два мягких кресла. Я снова вздохнул, и смущенно махнул Азирафелю на одно из них, сам плюхнулся во второе. - Но как же ты заводил сюда детей? Это ведь тоже чудо… - О, это моя гениальная идея, - он слабо улыбнулся, все-таки проходя в комнату и аккуратно усаживаясь в кресло. – Я всего лишь одолжил у одного пастушка свирель и придал ей некоторые не совсем обычные свойства. Одно маленькое чудо, его никто не заметил. Но на звук этой свирели идут все дети младше пятнадцати лет. То есть шли. Я зажег по стенам свечи. В их неверном свете заметил, что он дрожит. Сотворил плед серой шерсти, протянул ему. Он поспешно закутался, и плед тут же начал казаться мне предательски тонким. Я понимал, что Азирафелю не холодно, он же чертов ангел, ему не может быть холодно, но все равно сотворил еще один плед и, перегнувшись через стол, собственноручно укутал его вторым слоем. - Зачем ты… Выбросил ее? - Свирель? – уточнил я, попутно концентрируясь на пряном аромате горячего чая, который слышал однажды в одной из сгинувших теперь под водой таверн. Аромат разнесся по комнате, совершенно особенный, я бы никогда не смог сказать, что люди добавили в этот чай, чтобы он так пах. Судя по лицу Азирафеля, этот запах вполне тянул на серьезную причину остаться тут и еще немного потерпеть мои богопротивные речи. – Чтобы не было соблазна взять больше. - Ну, ты же сказал, что больше не влезет… Я вполне способен понимать и простую человеческую речь… - Чтобы у меня не было соблазна, - примирительно уточнил я. Не стал ему говорить, что в тот момент у него явно было другое мнение на сей счет, и человеческая речь не слишком помогала удержать его. - А что, тебе тоже… Хотелось спасти больше? - И да, и нет, - я пожал плечами. – Теперь уже не важно. - Важно, - возразил он. – Для меня это очень важно. Неужели ты тоже… Чувствуешь печаль? Я вспомнил худого мальчика, который так светло улыбался, глядя в глаза своей смерти. Вспомнил, как он безвольно обмяк у меня в руках, и как его тело ударилось о волны, с оглушительным всплеском, которого я не услышал. - Если бы мы взяли хотя бы на одного больше – это погубило бы всех находящихся на этом борту, - отрезал я. – Знаешь, сколько здесь человек в итоге? - Сколько? - Шестьсот шестьдесят шесть. Я не без удовольствия смотрел, как вытягивается его лицо. - А сначала мне хотели выдать корабль всего на двести человек, - добавил я, чем, кажется, окончательно его добил. – Я смог добиться такого большого корабля только благодаря любви начальства к красивым символам. Он смотрел на меня так, будто не мог решить, чего ему хочется больше: задушить меня или расцеловать. «Хорошо, что ты не видел эту смерть» - подумал я. «Если бы ты знал бы обо мне все – проткнул бы своим потерянным огненным мечом уже раз триста за это тысячелетие». - И начальство придет сюда, - я заметил, как он напрягся, и уточнил: - Мое начальство. Из ада. Придет с инспекцией. Будут проверять, чтобы на борту было ровно шестьсот шестьдесят шесть грешников. - Грешников? – переспросил ангел. – А их не смутит, что тут шестьсот шестьдесят шесть невинных детей, и один ангел, в придачу? - Я скажу им, что это самые перспективные молодые грешники. Чистые умы, не замутненные благодатью, легко поддающиеся пороку и проходящие интенсивный курс обучения нарушению божьих заповедей. - А ангел? - А тебя, мой ангел, они знают еще по предыдущим отчетам, - я усмехнулся. - Ты что, писал им о той нашей встрече? – возмутился Азирафель. - Ну да. Они уверенны, что я успешно начал дело твоего соблазнения, - я постарался сказать это шутливо, чтобы не напугать его слишком сильно и в то же время предупредить: «не расслабляйся. И никогда не доверяй демонам». На слове «соблазнение» Азирафель поморщился. Я пододвинул к нему чашку этого восхитительного чая, к которому он, пока что, так и не притронулся. Только вдыхал аромат. Я свой чай уже успешно прикончил, поэтому для себя выудил из небытия бутылку отлично выдержанного вина. Азирафель неуверенно взял чашку, сделал глоток чая, выпутался из пледа, потянулся, выхватил у меня бутылку с вином и плеснул в свою чашку щедрую порцию. - Сказал бы, я бы тебе еще достал. Грех такое вино чаем разбавлять, - «и такой чай - вином» - добавил я про себя. - Спасибо, - просто сказал он, потягивая эту адскую смесь с гримасой неизъяснимого наслаждения. Я разглядывал его усталое лицо, стараясь запомнить каждую черту, каждую из морщинок, лучиками расходящихся из уголков глаз, мягкий изгиб бровей, улыбчивый рот, копну пушистых белых волос. Я был почти уверен, что после того, как вода уйдет – уйдет и он. Если только мы не потонем до этого момента. В прошлую нашу встречу я наговорил ему много всякого такого, о чем жалел на протяжении разделявшего нас тысячелетия . Это сожаление было медленной, адской пыткой – оно тлело во мне день за днем, год за годом. Я старался не думать об этом, но чувство сожаления никуда не уходило – жило в груди, медленно выедая ее изнутри. Я сам не знал, почему меня это так зацепило. Может, дело было вовсе не в ангеле? Может, это чувство поселилось во мне после падения, и просто закрепилось в неудачную ассоциативную связь с этими легкими белыми кудряшками на его голове? - И все-таки, я не понимаю, - он опустил чашку на стол, придвинул к себе небольшую горячую жаровню, материализовавшуюся (не без моего участия) из воздуха секунду назад, поставил ее в опасной близости от края своего пледа. – Зачем ты все это делаешь? Неужели тебе есть какое-то дело до их жизней? Я смотрел в его мягкие серые глаза, размышляя над ответом. Если я скажу, что мое сердце разрывается на части при мысли о том, что их жизни могли оборваться сегодня, бесполезной пылью уйти в пучину темных вод, опуская на морское дно миллиарды возможностей, которые были обещаны им по праву рождения… Он, конечно, мне не поверит. Если скажу, что я просто искал предлог, чтобы затащить его в совместную авантюру без возможности отступления… Что-ж, он, наверное, поверит, но от этой мысли мне даже самому становилось противно, а меня вообще-то сложно чем-либо удивить, я все-таки демон. В итоге я выбрал нейтральный вариант, четко отмерив идеальный баланс между эгоизмом и человеколюбием: - Конечно, мне есть дело. Но не до жизней этих конкретных детей, а до людей вообще. Понимаешь, они ведь и мои создания тоже. Это я сделал их такими, какие они есть. Они – мой цветок, который я выращиваю и за которым ухаживаю… - Насколько я помню, ты лишь поселил в их души семена греха, - заметил ангел. - Да, - горячо подтвердил я. – Как ты точно выразился. Семена греха. И из этих семян теперь растут цветы… Это мой сад, сад зла. - Может, мне все-таки не стоило в этом участвовать? – с сомнением спросил ангел. – В конце концов, Господь отбирал Ноя и его семью, руководствуясь соображениями благодати… Я понял, что перегнул палку демонического образа и нужно срочно исправлять ситуацию: - Господь, конечно, отбирал… Не сомневаюсь, что он отобрал лучших из рода человеческого. Но подумай вот о чем: там одно лишь семейство Ноя. С кем они будут скрещиваться? Лицо Азирафеля густо покраснело. Он прожигал меня осуждающим взглядом и, очевидно, пытался понять, зачем я поднял эту тему. Я терпеливо ждал его ответа. - Ну, там Ной, его сыновья и их жены… - Ты уже говорил. Я имею ввиду, с кем будут скрещиваться их дети? В глазах Азирафеля (наконец-то) зажглась искорка понимания. - С двоюродными братьями и сестрами? - Бинго, - я хлопнул в ладони. – А потом еще поколение и еще – одни лишь братья и сестры останутся на земле. Знаешь, чем это чревато? - Я знаю, - Азирафель смущенно смотрел куда-то в стену. – Это называется «инцест». - Да. Насколько я понимаю, ты внимательно наблюдал за жизнью первых потомков Адама и Евы? Наверняка заметил тенденцию: чем больше увеличивалась численность людей, тем меньше уродцев у них рождалось. Я не стал упоминать, что на протяжении последнего тысячелетия ровно с этой же целью разрабатывал все новые и новые способы путешествовать – просто чтобы генотипы разных людей быстрее распространялись по всему свету и лучше перемешивались. - Да, - согласился Азирафель. – В первые столетия приходилось довольно тяжело… - И все это могло бы начаться сначала, - закивал я. – Если бы не мы с тобой. - Эти дети из разных семей… - в его глазах снова зажглось что-то похожее на восхищение, и я отвел взгляд, чтобы не давать себе лишней надежды. - Да, они неидеальны, - сказал я. – Они… Просто разные. Обычные люди. Это маленький кусочек мира, который мы потеряли. Но хотя бы этот кусочек нам удалось сохранить. Наследие этого тысячелетия. И теперь все не начнется сначала, и нам не придется проживать всю эту тягомотину по второму разу. - Спасибо, - сказал он, и в этом его слове было столько любви, что, сколько бы я не убеждал себя в том, что он чертов ангел, он всех любит, это для него нормально - у меня все равно начинали трястись руки. Я заметил это по легкой дрожи остатка вина в бутылке, которую я так и продолжал обнимать за горлышко. Молясь, чтобы ангел не заметил то же самое, я резким движением допил эти остатки, встал и коротко бросив на прощание: «Пойду проверю детей» вышел из каюты.