Великий потоп. Часть 3

Утро было тихим. Нет, пожалуй, это не совсем подходит. Скажем так, утро было жутко тихим. После вчерашнего шторма наступил полный штиль, распоясавшийся до такой степени, что море стало почти гладким. Как озеро. В безмолвии я разносил еду по небольшим группам детей, сидящих кругами и полукругами прямо на палубе, в позах лотоса, лягушки или чего-то неизяснимого. На корабле не было столовой. Когда я обратил внимание демона на сей печальный факт, он лишь вздернул бровь и сказал: - Наверху отличная погода. Выведем всех туда, будет пикник на свежем воздухе. На палубе находилось около сотни человек. Остальные спали в каютах. Мы с демоном единогласно решили, что, если пробудить всех детей одновременно, от корабля не останется ничего, кроме невнятных щепок. Поэтому он будил их группами, предоставив мне разносить еду и развлекать их «всякой благочестивой ерундой», как он выразился. Изначально он вообще не хотел будить их до конца путешествия. Когда я сказал, что они умрут от голода, он предложил будить их, кормить и усыплять снова. Тогда я возразил, что обменные процессы в их организмах обязательно выйдут из строя от такого режима. И теперь я нарезал круги, петлял меж их маленьких фигурок, иногда ловил на себе их сонные взгляды, подернутые мутной дымкой. Я пытался с ними разговаривать, но они все еще находились в трансе. Когда я пожаловался Змию, что мне от их состояния делается жутко, и попросил его хотя бы на часок разбудить их полностью, он посмотрел на меня таким взглядом, что я понял: еще чуть-чуть, и я в его глазах попаду в одну категорию с маленькими непоседливыми существами, которых нужно усыплять, чтобы они не разгромили корабль. И это будет плохо, очень плохо, потому что тогда единственным думающим существом на этом корабле останется он, а такого я допустить не мог. Поэтому я смирился с состоянием детей, обнаружив, что даже в этом полусне они все равно остаются собой, могут чувствовать, размышлять, действовать. Просто их реакции были до невозможности заторможены, что, по правде говоря, действительно облегчало работу. Они были послушны и усидчивы, ни скандалов, ни препирательств по поводу распределения еды или места. Но выглядело это все равно жутковато. Закончив разносить еду на небольших деревянных подносах, я еще раз окинул взглядом палубу, в очередной раз убеждаясь, что пока они в таком состоянии, с ними не происходит и не может произойти абсолютно ничего неожиданного. Придя к такому выводу, я кивнул сам себе и направился в камбуз, припоминая, что там еще остался тот чудесный чай, и может его даже хватит не на один чайник. А может и на один, но я вряд ли попрошу Змия достать еще. Он-то, конечно, с легкостью достанет, но от необходимости столь часто его о чем-то просить мне было настолько не по себе, насколько это вообще возможно. Я раздраженно мотнул головой, напоминая себе, что стоит благодарить Господа уже за то, что хотя бы у демона есть возможность творить чудеса в это смутное время. И что этот демон с такой охотой выполняет почти любую мою просьбу, кстати, тоже. Я чувствовал, что от него что-то идет… Какая-то сладкая тоска, подозрительно напоминающая любовь. Все ангелы чувствуют любовь, в любом ее проявлении. Я не был исключением. И меня это, по правде говоря, пугало до чертиков. С другой стороны, должно быть, за всю его демоническую жизнь он ни разу не делал столько добрых дел подряд, сколько сейчас по моим просьбам. Но, если рассуждать в таком ключе, кажется, будто дружба с демоном – хорошее дело… А это не так, потому что это просто не может быть так. За все приходится платить. И я прекрасно понимал, в чем заключается моя плата. Влияние не может быть односторонним. По логике вещей, при общении я, конечно, определенно оказываю на него хорошее влияние. Но и он на меня – тоже. И это очень опасно. Меня самого поражало, насколько легко и быстро, с какой пугающей готовностью я доверился ему, доверил жизни всех этих детей. Оказался целиком и полностью в его власти. Я и сам не заметил, как это произошло. Осознал сей факт лишь в тот момент, когда моя свирель полетела в море, а дети, оказавшиеся лишними, потому что не вписались в три дьявольские шестерки… Остались на берегу. Но самым ужасным было то, что несмотря на все его выходки, несмотря на черные крылья и лживые речи, несмотря на то, что я прекрасно понимал, кем он является на самом деле… Он продолжал мне нравится. Не дистанционно, нет. Пока его не было рядом, мой разум мог работать нормально. С дальнего расстояния он казался мне воистину кошмарным существом. Но стоило ему оказаться рядом… Я просто терялся. Терялся в блеске его желтых глаз, в щелках его узких зрачков. В резких и в то же время плавных движениях. В тонких, так аккуратно движущихся пальцах. Я тонул во всем этом, тонул в этой чертовой чашке чая, который пах так, словно его контрабандой принесли сюда из какого-то другого мира. Не из рая, нет, в раю совершенно не знают толка во вкусной еде и напитках. И я очень надеялся, что не из ада. Спускаясь по лестнице в камбуз, я услышал приглушенный разговор, идущий из бокового ответвления коридора. Как странно… Я был уверен, что вся группа детей, которым было положено бодрствовать в этот час в полном составе находилась наверху, на палубе. Я же лично их пересчитывал. Я замедлился, осторожно закончил спуск по лестнице, на цыпочках пошел на источник звуков, осторожно выглянул из-за угла коридора. В коридоре стояли двое: мальчик лет пятнадцати, длинный и нескладный, кожа вся в прыщах, но одет весьма прилично: почти белая (лишь несколько неосторожных пятнышек грязи) рубашка заправлена в такие же удивительно чистые для нашей ситуации хлопковые штаны. Ткань недорогая, но настолько гладкая для хлопка, пережившего потоп и ночевку в общей толпе детей, что смотрится почти шикарно. До сих пор я видел на наших детях лишь сильно помятую и перепачканную одежду, а то и вовсе рваные тряпки. Мальчик о чем-то тихо разговаривал с невысокой девочкой, не отрывавшей от него настороженный взгляд огромных карих глаз. На вид ей было лет четырнадцать, максимум пятнадцать. Она была одета в заляпанную грязью, порванную в нескольких местах тунику, которая явно пережила не одно интересное приключение еще до потопа. Я подумал, что действительно, было бы неплохо обеспечить их всех нормальной одеждой. Поморщился, сообразив, что для этого мне придется вновь просить демона. А после… Чуть не упал на плавно покачивающийся под ногами пол, потому что вдруг понял, что показалось мне наиболее странным: в той местности, откуда попали к нам эти дети, такой одежды не было. Ни штанов, ни белоснежных хлопковых рубашек. Кто этот мальчишка? Откуда у него такая одежда? И почему он, черт бы его подрал, не спит? У этих ребят были нормальные, не заторможенные жесты и мимика. Они жарко что-то обсуждали, сблизив лица, и я совершенно не понимал, что с этим делать: оставить все как есть? Не мешать? В конце концов, они не делают ничего плохого… Или подойти и все выяснить? Тем временем, события в коридоре начинали принимать какой-то нехороший оборот: девочка вдруг резко прильнула к мальчишке, плавным змеиным движением, которого невозможно ожидать от невинного ребенка. Судя по реакции мальчика, он и не ожидал. Он дернулся от нее, но она повисла на его шее, крепко держась за него. Ее губы коснулись ключиц мальчика, и это выглядело так, словно она делала это уже сотни раз, словно это для нее привычно. Она делала это без детской застенчивости и неуклюжести. Она делала это с умением опытной блудницы, и это выглядело столь кошмарно, что мне захотелось отвернутся. Но я сказал себе, что нужно посмотреть, что будет, и, если дело примет совсем плохой оборот – вмешаться. Мальчик, меж тем, кажется, отошел от первого шока и теперь заинтересованно разглядывал девочку, прижимавшуюся к нему всем телом и продолжавшую хищно целовать его шею. В его взгляде появился какой-то новый оттенок, которого там раньше не было и который мне очень, очень не понравился. Девочка же деловито опустилась на колени, проводя руками по торсу паренька. На этом моменте я окончательно решил, что необходимо вмешаться. Но пока соображал, что скажу им, когда неожиданно выскочу из-за угла в такой интимный момент, мальчик вдруг подхватил девочку подмышки, обнял и повел по коридору, по направлению ко мне. Я ждал, пока они дойдут до угла и мы столкнемся, но они не дошли: мальчик повернул ручку одной из боковых дверей, отворил ее, пропуская туда девочку. Та, идя словно во сне, скрылась в каюте. Он последовал за ней. Дверь за ними захлопнулась. «Боже милостивый» - подумал я, нерешительно идя по коридору к закрывшейся двери. «И что мне со всем этим делать?» Мое внимание привлекло движение в самом конце коридора: из темноты кто-то шел, но я не мог разглядеть, кто, так как в той части коридора не было окон: они начинались примерно с середины от всей длины коридора, и тот его конец был совершенно не освещен. Меж тем, темная фигура приближалась, и по развевающимся складкам черного балахона я узнал в ней демона. - Змий, - шепотом крикнул ему я. – Чем ты здесь занимаешься? - Тем, чем мне положено, - тихо ответил он, останавливаясь в тени, четко перед первой полосой света, льющейся из иллюминатора. - Они же дети, - я сердито подошел к нему ближе. - Уже нет, - сказал он. – Они любовники. - Ты совращаешь их! Они бы никогда не стали делать этого по своей воле... "Или стали бы?" Я не должен был задавать себе этот вопрос. Не должен был сомневаться. Но, насмотревшись на людей в течении этого тысячелетия, первого тысячелетия их продолжительного пикирования вниз, я задал этот вопрос. И, сделав это, вдруг понял, что не только допускаю факт существования такой возможности, но и, уже, кажется, даже принимаю его. "Глупые дети" - проносится у меня в голове. "Или очень, очень глупый змей". Это ведь в его природе. Вряд ли он виноват в том, что у него такая работа. А даже если он виноват - если сейчас я продолжу на него злиться, мы окончательно рассоримся, и с расстройства он пойдет и соблазнит еще половину корабля. С него станется. "Все, к чему он прикасается, покрывается дымкой греха. Но он нужен тебе сейчас. У тебя есть эта связь с ним, и она его сдерживает. Или поддерживает?" "Эта связь просуществует до конца путешествия. Пока дети в опасности" "А потом она нуждается в разрыве. Хотя нет, разрыв - это очень болезненно. На самом деле она нуждается в остром, очень остром ноже. Который режет безболезненно и наверняка" Это было не просто обещание. Это была клятва. Потом я часто думал: хорошо, что не на крови.