Woodstock

— Стоп. Детки, что за звук? Посмотрите, что вокруг. Линии фронта намечаются. Никто не прав, и все ошибаются. Мы, молодые, говорим, нам сопротивляются. Нужно останавливаться. Эй, детки, что за звук? В этот раз сцена под ними не горит, она переливается рассеянным светом софитов и блеском фонариков, зрители создают целое море светлячков, оно качается в такт песне, тысяча голосов подхватывают слова, они задают этот вопрос, нагло глядя в телекамеры. «Эй, что творится?» Ларри знает, что это бесит прессу, бесит мэрию Нокфелла. Весь этот фестиваль, вся их свобода. Бесит толпа молодых людей, что смогли провести три дня без единого правонарушения (не считая, конечно, дымящихся самокруток), что музыка смогла их утихомирить, сплотить и не дать повода даже помыслить о какой-либо выходке. У Ларри появилось любимое занятие — наблюдать, как присланные Нокфеллом полицейские бездельно слоняются и даже начинают подпевать песням, потому что на фестивале не от кого защищать, некого арестовывать. Это свобода и молодость. Ларри расслабленно перебирает гитарные струны. Какое странное чувство. Он перед многочисленной толпой, а так спокойно, словно он в своём трейлере в кругу близких друзей. Салли сидит, скрестив ноги за кулисами, подпевает и мерно раскачивается из стороны в сторону. Он счастлив по-настоящему. Бывают моменты, в которых хочется застыть, как насекомые застывают в смоле сосен, замереть и раствориться. Такие моменты, когда ничего не болит, в голове приятная пустота. Светлые лица публики, улыбка Фриды, тихий голос Нила, очаровательная Эш и, конечно же, Ларри, что растапливал сердца людей такой важной, необходимой песней. «Ты не один», — читалось между её строк. Он бы так и сидел тут, за кулисами, охваченный нежностью, пока свет падал бликами на лица толпы и ребят. Но душные сумерки прорывают холодные мелкие капли, небо темнеет и гремит. Июнь, распаренный их теплом, их любовью и добротой плачет, плачет от счастья. Песня заканчивается. Третий день фестиваля — тоже. Никто не хочет прощаться, хорошо, что дождь прячет слёзы. Ларри не готовил речь, и, едва перекрикивая аплодисменты, он говорит коротко и искренне: — Это было круто. Мы стали друзьями, сплелись душами и преподали старикам у руля урок. Мы мирные, свободные, живые, юные. Оставайтесь такими. И да, занимайтесь любовью, а не войной. Публика разражается аплодисментами и свистом. Журналисты щёлкают объективами, корреспонденты с ужасом понимают, что в прямом эфире и вырезать это не получится. Эш даёт Ларри пять. Так окончательно завершается фестиваль. Теперь нет шума, нет людей, создающих этот невероятно живой гомон, состоящий из разговоров, смеха, хлопков по спине, рукопожатий, объятий, акцентов, поцелуев, аплодисментов, радостных криков и тихих разговоров ночью по душам. Теперь ничего не заглушает мысли, и Салли возвращается к своей привычке думать, всё анализировать, раскладывать по полочкам. Невозможно отвлечься на новых знакомых Ларри, которые то и дело подходили к ним, чтобы поболтать, похвалить выступление. Некоторые — те, что особенно нравились Ларри — оставались с ними до самого утра, тогда Сал засыпал у костра, положив голову на колени Ларри, а его друзья трепали его волосы и накрывали своими куртками, продолжали тихо разговаривать. Сейчас уже почти все разъехались, оставив о себе лишь воспоминания о долгих ночных разговорах и номера телефонов в блокноте Эш с маленькими приписками: «Будешь в Нью-Йорке, звони. Мой лофт — твой лофт», «Занесёт в Олбани, дай знать, устроим ночлег всем твоим», «Всё ещё жду уроки по гитаре. Окажетесь в Скрантоне, оставь сообщение на автоответчик». И таких записок больше пятнадцати — Салли считал. Что ж, теперь было ясно, как Ларри удавалось не работать и дня в своей жизни и почти ни в чём себе не отказывать. Это почти заставило Салли забыть про реальность, про Тьму и какой печальный бывает у Ларри взгляд. Они два беглеца. Вот в чём они сошлись. Салли размышлял об этом, сидя на лежанке с гитарой в руках, тупо пялясь в тетрадь Ларри с аккордами песен и пометками, но ничего не заучивалось, и он продолжал проваливаться в мысли. Им всем нужно было отойти от буйного праздника, который продолжался все эти три дня. Поэтому Ларри постарался уехать как можно раньше. — Нужно сматываться. Потом смотреть на опустевшее поле станет ещё невыносимее, — он грустно обвёл взглядом собирающихся людей, забытые спальные мешки и вытоптанную траву. Запах еды, сладостей, табачного дыма и конопли становился всё прозрачнее. Свежо и пусто. Нокфелл ожидает неделя дождей. Поэтому они уехали быстро. Ларри только радостно забрал чек с крупной суммой за выступление. — До зимы проживём как короли, а потом в спячку до апреля. Обычно, они путешествовали с апреля по ноябрь, а потом выбирали какое-нибудь жилье, какие-нибудь двухэтажные дома, сдающиеся в аренду на короткий срок. Найти такие тяжело, и Ларри каждый раз шутил, что к декабрю, когда они, наконец, въезжали и оседали в стареньком домишке с барахлящей системой отопления или крысами в подвале, он становился белее, чем снег, от стресса и количества бумаг, которые требовали арендодатели. — Почему бы вам не пожить эту зиму в Апартаментах Эдисона? — предложил Сал, когда Ларри в очередной раз горько вздохнул и начал стенать, что совершенно не знает, куда пристроить этих бешеных хиппи. — А что… раз мы выгнали всю нечисть оттуда… может, это и не такая плохая идея. Хотя Нокфелл и пожран Тьмой. Но, по крайней мере, крыша над головой… — рассуждал Ларри вслух. — Зимой здесь красиво. Скучно, конечно, но с вами… — Мы разнесём тебе весь этаж, Сал, — Ларри смеялся. Сал шутливо толкнул его в бок. На самом деле ему хотелось сказать совсем другое. «Не беги. Останься со мной. В месте, где я вырос. Пожалуйста, хотя бы раз не беги». Но Салли понимал, чем это может обернуться, что Тьма потянется к ним, желая отвоевать своё, что люди, больные, искалеченные ей, будут приходить и надеяться на помощь, и что Ларри будет отрывать от себя по куску, чтобы залепить их раны. Ему нужен отдых. Хотя бы пару месяцев простого существования, возможность на краткий миг забыть про все ужасы. Поэтому ему нужно движение. Они оба беглецы. В этом они сошлись. Салли бежал от вопросов и ужасающей правды, бежал от воспоминаний того злополучного дня, когда судьба оскалила зубы и оставила ему напоминание, что от жестокости никуда не денешься. Сал понял, что жизнь не даст ему никаких поблажек, что смертью матери и шрамами на лице она не ограничится. Но сейчас, наблюдая за Ларри, таким кротким в его присутствии, таким внимательным, нежным, острожным, он понял, что жизнь умеет извиняться. И Ларри — самое искреннее извинение. Но теперь, сидя в трейлере в одиночестве, он бесконечно долго думал о нём, о том, что за человека он так близко к себе подпустил, что за человек так близко подпустил его. Они остановились в части леса, в котором Салли не случалось бывать. Здесь мшистую почву прорезали кривые линии ручьёв, а если зайти поглубже, можно было отыскать родник. Деревья особенно густо смыкались над небосводом, создавая впечатление, что они в длинном коридоре из зелени и причудливой светотени. Фрида, Нил, Эшли и остальные уехали в город. Ларри предложил им развеяться, погулять по улочкам, поесть фаст-фуд в местных забегаловках, потанцевать в барах, устроить пару уличных импровизированных концертов (и, ради всего святого, не притаскивать бомжей в коммуну, какими бы дружелюбными они не казались бы!), закупиться необходимыми вещами, ведь впереди их ждал долгий путь. Когда они все дружно согласились выбраться в город на несколько дней, Ларри, как показалось Салу, вздохнул с облегчением. И когда шум в лесу, наконец, замолк, парень устало прислонился к стене, осел прямо на землю. — Можно немного выдохнуть. Надеюсь, Фрида и Нил присмотрят за ними. И Салли стал внимательно наблюдать за Ларри. Вопросы рождались сами собой: Кто мы друг другу? Почему всё произошло так быстро? Что нас ждёт? Но вместо того, чтобы задавать их вслух, Салли стал присматриваться к нему, наблюдать и стараться разгадать. Ларри просыпался рано, буквально как только солнце окрашивало в золотисто-розовый небо, лес светлел. Он уходил. Салли несколько раз пытался поймать момент, когда он уходит, но каждый раз просыпался и ловил пальцами пустоту вместо его крепкого плеча. — Что ты делаешь по утрам? — за завтраком спросил он. — Занимаюсь йогой. Делаю некоторые ритуалы, чтобы поддерживать силы. Ничего страшного, простые духовные практики. — Почему я никогда не могу проснуться одновременно с тобой? — недоверчиво спросил Салли. Ларри молчал, спрятал хитрую улыбку за очередным глотком травяного чая. Тогда Салли понял первую вещь: Ларри часто нужно давать побыть одному, и Ларри продолжает охранять его сны. Сал не знал, как точно он это делает, что он нашёптывает ему по ночам, но сны рядом с ним всегда были простыми и спокойными, словно танцующие пылинки в солнечном свете. Вторую вещь он понял почти сразу после первой, когда заметил, как Ларри рисует его в своём скетчбуке, с каким очарованием он смотрит на него. Сал вдруг понял, что он не эксперимент, не игра, не акт благотворительности и жалости для Ларри. Шрамы на его лице не имеют никого значения. Он любит его за что-то неуловимое, что видит только он, за его смелость и силу, за доброе сердце. Когда он вдруг так ясно это осознал, то чуть не расплакался, и вечером, когда Ларри протянул ему рисунок, он обнял его так крепко, что парень опешил. — Это всего лишь рисунок, Сал. — Нет. Нет, это не всего лишь рисунок, — и его голос дрогнул. Потому что одно дело понять, что тебя, правда, любят, а другое — принять. Третью вещь про Ларри он понял не сразу. Он пытался ухватить печаль его в глазах, словно рыбку за кончик хвоста, но всегда её упускал, ведь стоило Ларри заметить, что он пристально на него смотрит, он улыбался и печаль уплывала. Но если Ларри и удавалось что-то сокрыть, то его рисункам нет. И пролистывая скетчбук за скетчбуком, он натыкался на рисунки женщины с большими карими глазами, красивой и грустной, словно ещё секунда — и она расплачется. — Мне пришлось её оставить в родном городе. Это был единственный способ её уберечь от Тьмы. Я, наверное, хреновый сын, — тихо сказал Ларри, заметив его как-то раз за просмотром рисунков. Салли смущённо отложил скетчбук. — Прости. Нужно было у тебя спросить, прежде чем самому рыться. — Знаешь, я не помню уже, как звучит её голос и как она смеётся. Но я помню вот это её выражение лица, когда я сказал, что ухожу. Мы с отцом проебались. Мы оба разбили ей сердце. Его отца на рисунках было мало. Салли нашёл всего два. Строгий портрет на небольшом квадрате бумаги, срисованный, словно с фотографии. Худощавый мужчина с умным выражением лица, таким же носом и губами как у Ларри, а вот глаза светлее, ближе к зелёному. По нему Ларри тоже скучал, сожалел, но никогда не говорил. Он был из тех людей, что не привыкли демонстрировать свою боль другим, зажимал её между рёбер и тихо сокрушался. Салли только предстояло получить доверие на его слёзы. Есть много историй, которые они расскажут друг другу постепенно, как тают ледники, не сразу, открывая одну тайну за другой. Нужно время. Салли подумывал начать писать книгу об их совместной жизни, потому что он так отчаянно старался понять и запомнить все мелочи, связанные с Ларри, что иногда до глубокой ночи лежал под пледом и прокручивал их в голове, как мантру. «Он поёт, пока готовит. Он любит готовить. Если коснуться его рук, можно почувствовать бугорки шрамов под разноцветными татуировками рун. Он не может вернуться домой, потому что Тьма сразу накинется на его мать — это долгая и сложная история, нужно время, чтобы он её рассказал. Он матерится на испанском, когда очень зол. Он обещал свозить меня в Испанию к своим родственникам. Его иногда невыносимо раздражает Эш, но он очень хочет, чтобы она осталась в коммуне. Как-то он сказал, что Эш ему послала Вселенная вместо вредной младшей сестры. Фрида спасла его от самоубийства — эту историю он снова не рассказал до конца, но по его голосу я понял, что больше мы к ней не вернёмся. Он сказал, что я его первая настоящая любовь, что-то мне подсказывает, что до меня было много попыток найти настоящую любовь. Ему нравится, как играю, всё чаще мы играем вместе, почему-то это всегда ужасно сложные песни, мне кажется, он издевается… Он ненавидит мой протез, но никогда не требует его снять. Но я вижу, как напрягаются его руки и как он отводит взгляд, чтобы не выдать своего гнева. Он позволяет заплетать себе косички. Он продолжает целовать меня, только если я отвечаю. Он боится задать неосторожный вопрос или сделать что-то не так настолько, что я начинаю чувствовать себя фарфоровым. И да, его и правда невероятно просто вывести из себя. Но я бы прожил жизнь с ним. Две жизни. Боже, как же всё странно сложилось…» Этот поток несвязанных мыслей мог продолжаться до утра, пока лунный свет путался бы в свисающих связках шалфея, а Ларри мирно сопел под боком. Если бы он только знал, что Ларри думает то же самое, даже больше, тщательнее выискивает в нём ответы на свои вопросы. С какой несвойственной ему бережностью он подбирает слова. «Давай, Джонсон. Это твой шанс, твой человек, все боги за вас молятся. Не проебись», — первая мысль утром, мысль в течение всего дня, пока синеволосый мальчишка рядом, последняя мысль перед сном, пока синеволосый мальчишка засыпает на его груди. Сал почти не удивляется, когда видит двадцать пропущенных от отца. Ему стыдно, но не настолько, чтобы перезванивать сразу. А вот Ларри недовольно хмурится, выхватывает его телефон из рук. — Фишер! Какого черта? Это твой отец. На них оборачиваются несколько проходящих мимо девушек, но Ларри машет им рукой, мол, всё нормально. Коммуна вернулась из города ещё более оживлённой, чем обычно, все были в предвкушении долгой поездки. Сал в том числе, поэтому выяснять отношения с отцом сейчас не хотелось. — Ларри, верни мой телефон. Не смей ему звонить. Ты меня слышишь? — Сал попытался вырвать телефон из его поднятой руки, но разница в росте не позволяла даже на носочках дотянуться. — Я сделаю это, если ты сам ему сейчас же не позвонишь и не пообещаешь приехать. У нас ещё есть время. Как ты не понимаешь, он твоя семья. Ты всё, что у него осталось. Мне ещё ему спасибо нужно сказать за то, что ко мне не пришли копы и не обвинили в твоём похищении, — Ларри злится, грубо пихает его в плечо. — Остынь и набери. Салу хочется чисто из принципа зашвырнуть мобильник в дерево и с удовольствием увидеть, как дисплей разлетится на осколки, но он понимает — Ларри прав. — Сал? — Окей, ладно, хорошо. Три гудка. Генри отвечает быстро, так, словно не выпускал телефон из рук всё это время, голос тихий, хриплый. В нём больше страха, чем радости. — Алло? Сал знает, в чём причина, и чувство вины обрушивается на него, так, что ноги слабеют. Он вдруг ясно представляет, как отец все эти дни боялся, что вместо голоса его сына раздастся чей-то безэмоциональный, сообщающий, что всё, что они нашли, — это телефон и его номер в контактах. — Это я. Привет. — Салли? — Да, пап. Как ты? — он ждёт крика и ругани, но слышит только по-прежнему тихое: — Нормально. Я волновался. Скажи, что ты в порядке. — Я в порядке. Я приеду скоро. «Сегодня», — одними губами говорит Ларри и смотрит не примирительно строго, так что Салу приходится согласиться. — Сегодня. Пап, я приеду сегодня. — Господи… хорошо. Заказать твой любимый пирог? — Пап, я приеду не один. Я приеду с… другом. Нам нужно будет поговорить. Виснет тишина. Генри медленно выдыхает. — Хорошо. Я закажу два пирога. Приезжай к любому часу, Сал. Я жду. — До скорого. — Я очень жду, — он сбрасывает, но Сал с досадой понимает, что, кажется, услышал слёзы в его голосе. Ларри продолжает злиться. — Молодец, довёл своего старика до нервного срыва. Поехали, — Ларри скрещивает руки на груди и прожигает его взглядом, Сал знает этот взгляд — Ларри старается не повышать голос. — Ну мы же не должны ехать прямо сейчас? — с надеждой спрашивает он. Ведь это ему бесконечно объясняться и успокаивать отца. — В трейлер. Сейчас же. Сал перелистывает радиостанции в поисках хорошей музыки. Сегодня по-прежнему пасмурно и прохладно. Ларри в толстовке, что ж хотя бы татуировки не повергнут отца в шок. А вот бусины и ракушки, вплетённые в волосы, вполне могут, но Сал не просит их снять. — Да ладно. Не переживай так. Ты же всё решил для себя, верно? Заочно заканчиваешь колледж и берёшь продолжительный gap year, соберёшься с мыслями и решишь, что делать дальше. Это твоя жизнь, чувак. Я поддержу любое твоё решение. Даже буду разыгрывать друга перед твоим отцом весь ужин, — Ларри смеётся. — Мой отец всё решил за меня. Колледж, стажировка, работа… — Дом, жена, ребёнок? — Не смешно. — Извини. Но кто ж знал, что я испорчу его планы. Но не переживай, ты оставляешь его в безопасности, ведь Тьмы в апартаментах нет и не будет какое-то время. Думаю, до нашего следующего приезда всё будет тихо — мирно. — Хочется верить. Генри встречает их на пороге. Обхватывает руками Салли и обнимает долго, прижимает к себе. — Я так рад, что ты в порядке. Ты же расскажешь мне, что всё это значит? — он окидывает взглядом Ларри. — Да. Всё по порядку, пап. Сал молится на природную обаятельность Ларри и что он не выкинет ничего за это время. Ларри улыбается во все тридцать два. — Здрасте, я хороший друг вашего сына. Ларри за время ужина, скорее чаепития с абрикосовым пирогом, понимает сразу несколько вещей про Генри. Первое — он реально любит своего сына. Второе — этот «побег» Сала что-то в нём переменил. Наверное, он понял, что чем крепче он держит, тем больше Сал от него ускользает. И третье, кажется, он всё про них понял. Вот черт. Гизмо сворачивается клубком на его коленях. Ларри понимает кое-что и про себя — он обожает котов. — Так что вы планируете делать, ребята? — спрашивает Генри, когда последний кусок жёлтого пирога пропадает с тарелки. — Поедем во Флориду. К большой воде. Сал комкает салфетку. Генри задумчиво чешет бороду. — Ты позаботишься о нём, ведь так? — Я вам обещаю, сэр. Вы будете в курсе каждой нашей остановки, каждого происшествия, мы вернёмся весной и осядем в Нокфелле на месяц. Не меньше. — На месяц, — Генри грозит Ларри пальцем. — Обещаю. — Хорошо. Кота ты тоже заберёшь? Салли кивает. Генри сокрушённо вздыхает. Уже помогая затащить чемоданы Салли в трейлер, Генри тихо спрашивает. — Он, правда, твой друг? — Да. Лучший, пап. Самый лучший друг.