Woodstock

Солнце моё Молча лечи Волчий недуг В ножны мечи Сотни причин Разом потерять рассудок Солнечная сторона — Loqiemean

В его волосы вплетён цветочный венок, пахнет горькой полынью и пряными васильками, пальцы перепачканы в пыльце одуванчиков. Где-то в разгорячённой крови плещется страх, но притупляется неизведанным чувством соединённости с чем-то большим, живым, дышащим. Вселенная касается его босых ног через траву и россыпь росы, ветром гладит кожу, трещанием костра ласкает слух. Звёзды мигают, словно общаются с ним на Морзе, то приближаются, то отдаляются — несомненно, эффект от Ларриных благовоний. Лес вокруг — декорация, действо — они. Хиппи облачены в лёгкие ткани, обвешаны оберегами, чётками и связками шалфея, чтобы злой дух не прицепился, не уселся на складках платьев, не запутался в волосах. Все на месте. Даже неизменная энтузиастка Эш присмирела и ровно держала свечу в ладонях. Салли смотрел на пьяные звёзды и на отблески пламени на лицах собравшихся. «Страха больше нет и смерти тоже больше нет». Мысль как будто не его, как будто нашёптанная, но от этого не менее ободряющая. Ночная прохлада заставляла дрожать. Он в белом платье, напоминающем больничную сорочку, босиком, стойко выносит липкое сомнение, осевшее в сознании. Вот-вот появится Ларри и начнётся ритуал. Это его последний шанс обрести свободу и выкорчевать Тьму. Он будет сражаться. И Ларри не заставляет себя ждать слишком долго. Появляется как в их первую встречу, словно выплывает из другого мира, из мира, где на ветвях сидят гаруды и бродят слоны, расписанные мехенди. Он тоже в белом, его волосы собраны в высокий небрежный хвост, в руках благовоние, такое терпкое, что слезятся глаза, аромат выбивает мысли из головы, делает тело лёгким, как воздушный шарик с гелием. Салли делает глубокий вдох, чувствует, как беспокойство отпускает, по грудной клетке расплывается тепло. «Страха больше нет и смерти тоже больше нет». Ларри серьёзен, если не сказать, что грозен. Смотрит ему в глаза строго. — Не передумал? — Нет, — Салли мотает головой. — Тогда дай мне руку. И Фишер тянет ему ладонь, Ларри её хватает и притягивает его ближе. Вокруг них образуют круг, хиппи держатся за руки, начинают мерно качаться из стороны в сторону, вторят сосновым веткам, сливаются с лесом. Салли перестаёт различать, где кто, где чей голос в их мерном завывании. Это медитация, погружение в транс, гипноз — называйте как хотите. Салли смотрит лишь на Ларри, Ларри держит его ладонь. — Понимаешь, что происходит? Что-то внутри рвётся ответить «да» и запеть вместе со всеми, слиться с лунным светом и ароматом хвои. Но Сал по-прежнему здесь, как душа бы не рвалась к мигающим звёздам. Поэтому он тихо отвечает: — Не совсем. — Ритуал начался. Я обещал избавить тебя от следа Тьмы. Нам нужно погрузиться в сон и очистить её грани от призраков, от боли и страха. Но делать это просто так — сродни самоубийству. Поэтому они, — он указывает на белое кольцо из людей вокруг них, — создают нам путь и защиту. Их энергия, их голоса — наш маяк. — Если что-то пойдёт не так? — Сал переминается с ноги на ногу, тревожно оглядывается по сторонам, словно ищет пути к отступлению, хоть и понимает, что назад уже нельзя. — Страха больше нет и смерти больше нет, — Ларри улыбается. Крепче сжимает его руки в своих. — Иногда мне кажется, что я всё-таки умер в том лесу. Что та троица меня забила у того оврага или меня ещё раньше сбила машина на трассе, а ты моё посмертие. Или даже рай, — быстро шепчет он, словно боится собственных слов. — В раю не нужно бороться. А в посмертии пусто как в снежном поле. Это твоя реальность, Сал, прими как данность, — его глаза блеснули, губы дёрнулись в улыбке, обнажив зубы. — Ты мне веришь? — спокойно спросил он. — Как себе. — Тогда плыви. Пой, раскачивайся, представь, что ты в лодке, что качает тебя на волнах. Сал закрыл глаза, стал медленно шататься из стороны в сторону. В их общей песне не было слов, она шла от корней деревьев, через опавшие прошлогодние листья, траву, их ступни, через всё тело к горлу и вырывалась из него мелодичным звуком, звуком, рождённым из нутра Вселенной. Сал почувствовал, как кружится всё вокруг, всё быстрее и быстрее, словно он на детской площадке стоит на карусели, а отец толкает её сильнее, восторг подступает вместе с лёгкой тошнотой. Звуки переливались волшебной мелодией природы и людскими голосами, добавляя ощущение полной оторванности от привычного мира. Свечи, оставленные на земле, уже прогорели до бесформенных восковых клякс, костёр почти дошёл до углей, время перевалило за полночь, венок сполз с головы и норовил упасть. Связанных мыслей не было, ориентации в пространстве тоже, усталость навалилась тяжестью на плечи, колени задрожали, и Салли почувствовал, как сильно ему хочется спать. Прямо тут, под их громкое пение, в облаке душистых благовоний, на сырой земле, пахнущей сгнившей листвой. Он качался и пел, вернее, уже мычал вместе со всеми, держался за тёплые ладони Ларри. А потом услышал голос, даже, скорее, приказ: — А теперь засыпай. Спи, Салли. Спи. И он повиновался. Ноги перестали его держать, он начал падать, Ларри его подхватил, поднял на руки, словно тот не весил ничего, и медленно пошёл в сторону трейлера. Хиппи выстроились в два ряда, замолчали, и лес замолк вместе с ними, звезды загорелись статично, перестав сверкать, костёр тихо тлел. Хиппи провожали их, надеялись на их удачу. На всякий случай прощались, один за другим поднимая ладонь вверх — напутствие, наставление, прощание. Ларри почувствовал горькую грусть, он мысленно обещал им вернуться, они его слышали и печально улыбались. Ларри держал его на своих руках, такого до невозможности хрупкого, переломанного и сколотого, Ларри нёс его, надеясь залечить и залатать. Он знал, что они справятся, потому что в голубоволосом мальчишке есть сила, сила, позволившая ему не сломаться до конца, пережить такое. Он захлопнул дверь трейлера, и хиппи тут же разбрелись. Скрылись в своих домах на колёсах. Эш догнала Фриду, ухватила её за рукав белого сарафана. — У вас так всегда проходят ритуалы? — она была взволнована, если не сказать, что напугана. Ещё позавчера она просто примкнула к дружелюбной коммуне хиппи, а этой звёздной ночью она посреди леса помогает изгонять Тьму из мальчишки. Безумие для любого, но не для неё. Она знала, что это её шанс получить ответы на свои вопросы, ведь судьба никогда не делает лишних движений, все встречи ведут к разгадкам. Эш в этом убеждалась, глядя на загадочную Фриду. Нужно только правильно спросить, и все сны, все события приобретут смысл, желанные разгадки. — Нет. Ларри очень бережёт свою энергию, и я, признаться, тоже. Это натуральное самопожертвование — вот так проводить ритуал. Но, видимо, мальчишка ему дорог. Надеюсь, это их не погубит, — Фрида не останавливалась, не оборачивалась. Все стремились уйти подальше от места проведения ритуала. — А как, обычно, вы спасаете тех, кто проклят? — Эш плохо понимала, что есть Тьма, потому что ей посчастливилось с ней не встретиться, но верила безоговорочно, потому что наверняка есть в этом мире что-то, что подобно опухоли разрушает в нём всё самое светлое. Фрида остановилась, нежно улыбнулась, взъерошила ей волосы. — Если мы находим человека, которому нужна помощь, и он готов её принять… Представь, какого это, во всё это поверить… То мы начинаем долгую работу. Не все выдерживают, не всем помогает. Многие тонут в своём скептицизме и уходят, не дождавшись результатов. Сал особый случай. Ему нужна помощь и срочно, а ещё он с лёгкостью всё принял. Даже на ритуал согласился. Представляешь степень его отчаяния? Это как химиотерапия. Нужна настоящая смелость, — она помолчала. — А ты-то веришь во всё это? — Всё больше и больше, — призналась она. — Фрида, скажи, они будут в порядке? — Ларри сильный целитель… хочешь, называй это так, он справится. Главное — верь. — Я могу им как-то помочь? — Мы уже сполна им помогли, поучаствовав в ритуале. Теперь нужно быть тихими и просто не мешать. Пойдём ко мне в трейлер, Нил уже там. Выпьем зелёного чая или чего покрепче. Это нужно пережить, да? Эш кивает. У неё столько вопросов, но она почему-то уверена, что Фрида не даст на них ответа. Есть лишь небольшая часть, которой девушка готова поделиться. Эшли готова терпеливо ждать.

***

Ларри пальцами теряется в его голубых волосах, снимает протез, как ненужную пластмасску, отбрасывает к стене. Он смотрит на Салли долго, внимательно вслушивается в его ровное дыхание, его ресницы подрагивают, его руки ладонями вверх, словно он в шавасане. Ларри охватывает странное чувство, ему на мгновение кажется, что перед ним мертвец, настолько Салли безмятежен и прям. Холод гложет ребра, становится совсем не по себе — это всё проделки Тьмы. Ларри спешит приступить ко второй части ритуала. Он ложится рядом. Ему почти не страшно, он умеет быстро засыпать, медитировать и исследовать своё бессознательное, он всегда возвращался оттуда, где слышатся голоса духов и где пространство тычет яркими бликами, но сейчас у него под боком Салли, а значит, ему впервые по-настоящему есть что терять. И Ларри стискивает его руку в своей, закрывает глаза, делает глубокий вдох. Эта ночь их победы или проигрыша. Если есть что-то тёмное, рождённое из боли и отчаяния, из полуночного крика и свежевырытой земли, пахнущей гнилью и сыростью, что прикрывает кого-то до дрожи дорогого, ушедшего так рано, если есть что-то, что заставляет души скитаться по Земле и влачить свою скорбь подобно тяжёлым оковам, то это Тьма. Если есть дуло, направленное в чью-то светлую макушку, если есть руки молодых влюблённых перед вспышкой обжигающей смерти, если есть рабы и работорговцы, если есть осколочные ранения на нежных телах прохожих, если есть ненависть, рождённая завистью, если есть боль, рождённая выгодой, если есть войны — это человек. Дилемма. Что появилось раньше: курица или яйцо? Что появилось раньше: человек или Тьма? Ларри было гадко от того, что он догадывался об ответе. Человек сплёлся с Тьмой, и не всегда ясно, что первородное зло: звуки выстрелов или злые духи, ищущие упокоения. Одно было известно точно — насилие порождает насилие — эта формула как дважды два, вот только даже он не всегда мог этого избегать. Они встретились в белом ничего. Салли молчал, Ларри молчал в ответ. Скоро она просочится в пустую грань сна, а пока вокруг них было бело и светло. «Наступила зима?» «Нет. Тут не бывает зимы, весны, лета, осени… Здесь пока нет ничего, кроме нас». «Тогда почему мне холодно?» «Тьма близко». Ларри вдруг необходимым стало произнести много слов, рассказать, что он чувствует, что чувство — это любовь, что оно рвёт его на части и что будет невыносимо больно, если они не справятся, и Сал останется запятнанный Тьмой умирать. Салли хочется покоя, он готов отдать всё за чувство облегчение, за свободную жизнь и за любовь, может, у них есть шанс? — Я тебя… — Ларри не успевает. Потому что рычание заполняет тишину. Она приходит привычно — собаками. Собаками с большими головами, с пустыми пастями, дырами и щетинистыми телами. Тьма скалит зубы. Ларри скалится в ответ. Махает рукой, и в ладони оказывается зажат клинок, такой тонкий и острый, что он без сомнения способен выкорчевать белые зубы из красных дёсен псов. Сал только начинает привыкать к отсутствию привычной логики во снах, к тому, как тяжело даются тут мысли, словно сознание выбирается из черепной коробки, и ты мыслишь вслух, сплетаешься с чужими голосами, нужно прилагать усилие, чтобы говорить и соображать. Он знает, что ему нужно как-то защищаться, и он вытягивает ладонь, на ней крохотный, по сравнению с клинком Ларри, перочинный ножик. Простой и жалкий. Сал чувствует, как страх охватывает его и заставляет дрожать. Тьма чувствует это ещё быстрее и бросается на Ларри. Тень с пёсьими головами прыгает ему на грудь, клинок блестит жёлтой бронзой, скулёж и крик, Сал жмурится. Грань тут же меняется, перетекает в поле осоки, остроконечную и шершавую. Сал часто резал об такую пальцы в детстве, мама промывала ссадинки под проточной водой, щипало всё равно. Тьма щедро подбрасывает ему воспоминания, Салли не может от них отказаться. Он ведь почти забыл. Боже, ведь он правда почти её забыл. Ларри удаётся скинуть с себя Тень, он держит клинок перед собой, обагрённый тёмной кровью, Тень испарилась, но вот-вот должна возникнуть, откуда не ждёшь. «Не давай ей вытягивать из тебя сокровенные воспоминания. Ты просто сойдёшь с ума, если не попытаешься сам управлять гранями!» Сал знает. Чувствует, как волна нестерпимой боли поднимается в душе. Но он давно не чувствовал себя так близко к маме, так давно не перебирал их счастливые моменты в памяти, что оказаться здесь вдруг показалось мечтой, и он делает шаг. Тьма возникает рядом. Ларри охватывает гнев. — Ты когда в последний раз дарил ей нарциссы? — множество голосов отражались от невидимых стен эхом, выбивали каждое слово болью на его теле. — Очень давно, — чувство безысходности и смирения слишком быстро овладевают им, и он плетётся в сторону Тьмы, потому что среди пугающего многоголосья проскальзывает голос мамы. Нежный до подступающих слёз. — Ты ужасный сын, — Тьма упрекает его или мама — уже не разобраться, да и, честно, не хочется разбираться. Хочется её увидеть, хотя бы бледный силуэт. — Я знаю, — хочется ещё миллион раз повторить: «Знаю, знаю, знаю…», хочется извиниться. — Сал! Пожалуйста, послушай меня, она проглотит тебя, слышишь? А потом выберется из сна и захватит кого-нибудь ещё. Тот, кого ты видишь в её ликах — не настоящий человек. Фантом твоей не пережитой боли. Убей её! Смени грань! Убеги! Только не иди к ней, умоляю, — Ларри путается в длинной траве, Сал машет в его строну рукой. — Не мешай. Я просто хочу немного поговорить с ней… — Ты помнишь, как мы прятались под большим дубом от дождя? Помнишь твой первый велосипед, трёхколёсный, ты постоянно падал на один бок. Помнишь, как мы с отцом подарили тебе гитару, как ты день и ночь разучивал мелодии? — голос почти её, почти родной. — Да… — и он позволяет себе заплакать, и слёзы срываются на белую сорочку, одна за другой. Грань меняется, небо сереет, дождь мочит макушку. Они под раскидистым дубом, нереалистично большим. Салли слышит, как он шумит ветвями, под ногами мягкие и яркие нарциссы, жёлтые как полуденное солнце. Тьма стоит у ствола, ждёт его. Ларри отбивается от сгустков теней, но их так много, что они не дают ему сдвинуться ни на шаг. Салли просто хочет увидеть маму. Он медленно идёт к Тьме, где-то тихая мысль о том, что он идёт на погибель, но в груди вместо сердца усталость и желание всё закончить её глазами и пшеничными волосами. И Тьма рябит лицами: отца, Эш, Фриды, Нила, они как помехи на старом телевизоре, Салли хочется их рассмотреть. Лица приветливо улыбаются, где-то среди них должно промелькнуть мамино. Ларри что-то кричит на чужом языке, Салу всё равно, уже слишком поздно, скоро всё будет хорошо. Но грань снова меняется, на сей раз не по его воле, она меняется десятком голосов, светлыми всполохами как засветы на плёночных фото, меняется и Тьма, морщится, но не отступает. Это голоса хиппи, они отрезвляют, но, кажется, их недостаточно, маяк их силы меркнет, Сал продолжает идти. Многоликий пёс воет. Салли словно окачивает холодной водой. Он очухивается от мучительного транса, Тьма снова просто страшный зверь без манящей оболочки. Ларри никак не удаётся отогнать от себя липкие тени, но он наносит смелые удары, периодически болезненно морщится от пропущенных ответных. Всё печально. Тьма близко-близко, сейчас разинет пасть и перекусит его пополам как тростинку. Салли сдаётся. Ларри обессиленно падает на колени, и тени облепляют его, лишая возможности вдохнуть, он сипит и роет пальцами землю, оставляя в ней борозды. И Тьма ликует, принюхивается к нему, наклоняется ближе. Салли зажмуривается, когда до острых зубов остаётся пару сантиметров. Вокруг них тёмное небо и голая земля, как на кладбище, не хватает только воронов и крестов. Ларри тратит последний кислород на то, чтобы договорить первую фразу — Люблю. Тьма завывает страшно, оглушающе, хуже, чем пожарная сирена. Ларри почти теряет сознание. Но вой обрывается бульканьем, хрипом и отчаянным криком Салли. Фишер всаживает маленькое острие в шею псу, ведёт до тех пор, пока не перестаёт чувствовать сопротивление и не валится на землю. И всё сливается, схлопывается, смешивается: умирающая Тьма, шёпот душ, вырвавшихся из её тела, голоса, призванные помочь им выбраться из сна, Ларри, пытающийся отдышаться, всё ещё не до конца уверенный в их победе. И Салли, рыдающий у него на плече. — Я тоже люблю, — заключает он.

***

Первым спохватывается Ларри, он вскакивает, рефлекторно касается шеи, где не так давно ощущал давящие прикосновения Тьмы. — Боже, мы могли не проснуться! Салли кривится. Вытирает мокрое лицо, оказывается, в этой реальности он тоже плакал. — Это было так страшно… — Иди ко мне. Они путаются руками, ногами, прижимаются друг к другу, словно поодиночке уже совсем невыносимо, хочется вплестись друг в друга, чтобы стать сильнее, устойчивее, чтобы выжить. Весь юношеский максимализм спадает как-то разом, обнажая зубастую реальность и настоящее зло под боком. Весело петь на сцене, весело кочевать из штата в штат, весело бегать от школьных задир, весело зажимать в руке клинок, чтобы сражаться со злом. Весело ли? Ларри утыкается носом в его макушку, прижимается сильнее. — Как можно любить, если знаешь, что Тьма навсегда под боком, что она вообще есть? — А может, и остаётся только любить? — Ларри отвечает тихо. Безумие. Всё безумие. Но они здесь, и они живы. За окном утро, солнце не оставляет место теням. По ощущениям, где-то около десяти. Тихо. Значит, хиппи вернулись на фестиваль, наверняка осталась только Фрида, а вместе с ней Нил с Эш, чтобы убедиться в том, что они сумели проснуться. — Ты видел там кого-то близкого? — Маму, — его голос дрожит и срывается на последнем слоге, нет больше сил произносить это слово. — Но её там не было… — Конечно, её там не было. Всё хорошо тебе нужно перестать плакать. — Почему? — Ты мочишь мою рубаху. Салли смеётся, толкает его в плечо и чуть отстраняется. Ощущения победы нет, всю тьму победить невозможно, но он, по крайней мере, победил свою, дышать становится легче. Салли лучше. Они лежат молча рядом. Ларри отпускает пережитый ужас, сменяется осознанием их переплетённых пальцев и обветренных губ мальчишки напротив. Его взгляд меняется, вот чёрт, он никогда не умел скрывать свои эмоции, карие глаза выдают всё, темнеют и блестят. И Салли замечает, как тишина начинает давить, и что собственное платье (скорее, ночная сорочка) измялось, открывает шею, становится неловко, и парень смущённо отводит взгляд. Ларри думает, что стоит дать Салли прийти в себя, но недавнее нахождение на волоске от смерти отсекает понятие «потом», осознание, насколько жизнь коротка, заставляет действовать искренне и как хочется. — Всё произошло так скоро. Наша встреча и тот поцелуй за кулисами… — Сал ждёт, что Ларри как-то себя оправдает, спишет на состояние аффекта, но парень молчал, только смотрел застывшим взглядом, словно уже давно не здесь, словно даже не слушает его. — И я искренне не понимаю, что у тебя на уме. — А что там должно быть? — Ларри заправляет прядь его волос за ухо, касается кончиками пальцев лица. — Я не дурак, чтобы верить в любовь с первого взгляда, и я не могу понять, почему ты делаешь всё это… — А может, ты понимаешь, но твоя защитная реакция всё отрицает. Я был готов умереть за тебя, а ты опять кусаешься. Салли хочет возмутиться, но с досадой понимает, что Ларри прав. — Ну, хорошо, давай по-твоему. Я выбрал тебя, потому что верю в судьбу, потому что у тебя очаровательные волосы, потому что ты смелый, искренний, ты сложный, да, это тоже причина, ты красивый, особенный, не важно, что с твоим лицом, мне хватает мозгов видеть дальше и глубже, и ты та ещё вредина. Это в моём вкусе, Фишер. Так что прекращай меня отталкивать. Лучше притяни… И правила игры меняются. Сал понимает, что проиграл, когда зарылся пальцами в тёмные волосы, пока губы Ларри скользили по шее. Он всегда боялся близости с кем-то, потому что это так сокровенно, так беззащитно, обнажённо, это кажется опасным, потому что всё держится на чистом доверии. Но в Ларри он не сомневается. Люди опошлили поцелуи и касания, но на самом деле это любовь вырывается, и становится невыносимым не касаться, не целовать. Хочется раствориться, привязать к себе. И чужие волосы щекочут его щеки. Горит всё до самых кончиков ушей. Сал боится смотреть, потому Ларри комкает его платье, тянет вверх, остаётся только позволить. Рукам всё мало: они сжимают, гладят, царапают спину, тянутся к затылку, хватаются, словно если отпустить, то упадешь и исчезнешь. Всё, что они пока могут себе позволить — касаться. Но это по-настоящему, кто бы что ни говорил. Сал не знает, что делать, но смущение вымывается новым желанием — желанием обладать. Ларри сравнил бы это с танцем, где есть ведущий и ведомый. Он обожал танго, принцип тот же. Как понять, что ты хорошо танцуешь? Тебе дарят аплодисменты. Сал дарит ему стон, вздох и тихое: «Пожалуйста, продолжай». Они касаются приоткрытыми губами, но не целуются, ловят дыхание друг друга, взгляды друг друга, масленые, притупленные. Сал держится за его плечи, пока руки Ларри скользят ниже. Он утыкается ему в плечо, вдыхает горький аромат длинных волос, они пропахли табаком и ветром. Их не разделяет одежда, кожа к коже. До мурашек. Ларри знает, как сделать так, чтобы парень выгнулся, подняв глаза к потолку прошептал: «Блять!». Сал позволяет себе оставить след на его шее — собственнический жест, а также чтобы спрятать вскрик, когда Ларри доводит его до пика, но это не помогает, и он мычит ему куда-то в шею, проводя носом до ключицы. Но это не конец. Они снова целуются исступлённо, снова касаются друг друга, всё должно быть честно и поровну, поэтому горячее дыхание на коже и вздохи, перерастающие в стоны, продолжаются. Нет рамок, нет времени, нет границ для любви. И эта любовь бьёт по рёбрам изнутри, кружит голову, хочется плакать и смеяться, кусать и сжимать в пальцах, до красных следов. Они едва друг друга не потеряли, теперь с каждым поцелуем в щёки, в лоб, в переносицу, в губы доказывают, что больше не отпустят. — Я хочу, чтобы ты остался со мной навсегда, — Ларри бросает ему футболку и остальные вещи. Одевается сам, распахивает окна, впуская свежий лесной воздух. Надо пойти узнать, осталась ли на ночь Фрида и остальные, но перед этим стоит убрать одеяла и поправить подушки, расчесать спутавшиеся (благодаря кое-кому) волосы… — А я и не хочу уходить, — Сал одевается, небрежно завязывает хвостики, обнимает его крепко. Крепко-крепко.