Слуга

Ткань светло-серой мантии тихим шелестом опускается на кресло, и Даламар на секунду прищуривается. В полумраке комнаты можно подумать, будто ткань вновь ослепительно-белая, не запачканная предательством, холодом, болью. Эльф опускается на колени перед креслом, прижимаясь холодным лбом к мягкой бархатной ткани, и зажмуривается, сдерживая такие непрошенные обжигающе-горячие слёзы. У него отобрали даже право на воспоминания, светлую чистую грусть, оставив в душе первое угольно-чёрное пятно. Рукав рубахи с треском оголяет сияющее бледностью предплечье, изуродованное ровными линиями шрамов. Следы ошибок, следы ненависти, чужой злобы, следы вечной слабости. Сверкают в полумраке чёрные глаза, будто лезвия, наткнёшься на взгляд – порежешься. Ладонь не дрожит, привычно складывается в нужный жест, шелестящие слова текут сквозь пальцы, оголяя нервы, выпуская ненужную, неправильную кровь, алым ручьём бегущую по белой руке. Тихий стук капель успокаивает, не даёт сорваться, как однажды, не даёт прервать маленький ритуал. "Больше никогда", – обещает он себе, и сам не верит своим словам. Слабость с каждым мигом утекает из тела багряными каплями, но скоро снова придёт, займёт своё место новым шрамом, новым напоминанием о собственном бессилии. Так хоть на секунду чувствуешь себя живым, совершая новую ошибку, за которой приходит благословенная боль, новое наказание, новое напоминание. Так было всегда. Пока не успокоишь себя, очистив проступок кровью, вина душит, давит, грязно-серым туманом расползается в душе, не даёт о себе забыть. Скоро будет легче. Даламар одним мягким движением поднимается с колен, собирая теперь уже ненужную, неправильную среди строгих серо-чёрных – раньше белых – тонов алую боль. Этим же движением останавливает яростную пульсацию под белой оболочкой, опускает рукав. Мягкие, неуверенные шаги приводят к стеллажу, нервные бледные пальцы касаются корешков книг, выводя одному тёмному эльфу известный узор, наконец останавливаются возле одной, в тёмно-зелёном переплёте. Таком же неправильном среди блеклых тонов, как и он сам, таком же чужой здесь. Чисто-белые страницы, на которых преступлением, кровавой раной выведены чёткие чёрные буквы. Холодные, будто сам свет, листы, и мягкий, убаюкивающий бархат ночи. Слова пролетают, не оставляя даже тени в пустом сознании, сливаясь с пустотой, не складываясь в предложения, тихим гулом отдаются с самого края, приливом омывая тёмные камни, наконец вынося смысл с самого конца, передвигаясь к началу. Обычная защита, с которой мог бы справиться даже ребёнок. Учитель разрешил. Господин знает. Хозяин позволил. Даламар опускается в кресло, не глядя сметает серую ткань на пол, послушным шорохом опускающуюся к его ногам. Слепяще-белая мантия тускнеет, становится привычной, грязно-серой, вечным напоминанием о его ошибке. Учитель появляется незаметно. Останавливается прямо перед тёмным эльфом, тот не успевает даже подняться, теперь со страхом глядя снизу, из-за завесы иссиня-чёрных волос. Учитель молчит, стоит неподвижно, не произнося ни звука, но от этого лишь страшнее, старый друг вновь предупреждает об опасности, кричит, велит подняться, но Даламар застывает под этим взглядом, не смея нарушить тишину ни единым жестом, ни одним пророненым случайно звуком. Кажется, он даже перестаёт дышать. Учитель смеётся. Ледяной, – почти – безумный смех заставляет тёмного эльфа вскочить, резко шагнуть в сторону, склониться, молясь всем богам о милости. Моля одного единственного бога. – Ты снова здесь, ученик. Снова ночью, шаришь, будто вор в своём доме, натыкаясь на тобой же расставленные ловушки. Ты так глуп, – шелестящий шёпот не позволяет распрямиться, склоняет ниже к земле, оставляя лишь желание вновь упасть на колени и просить, молить о пощаде, милости, обращая слепые глаза, видящие лишь тьму, к спасительному свету. – Мне даже было бы жаль тебя. Если бы ты вновь не напомнил, кем являешься. Рейстлин неуловимым движением поднимает серую мантию, разглядывая переливающуюся ткань при свете свечи. Золото пальцев скользит по серому бархату, неприятным шелестом оставаясь в сознании ученика. – Почему серая, Даламар? – учитель обращает свой взгляд на него и презрительно фыркает. – Встань прямо. Ты ученик чёрного мага, а не жалкий прислужник в храме Паладайна. Слова неожиданной болью отдаются в теле, выбивая воздух из груди, но тёмный эльф послушно выпрямляется, пустым взглядом скользя по фигуре в чёрной мантии. – Я задал вопрос, Даламар. – Прошу меня простить, господин Маджере. Мне запретили носить белую мантию, а чёрная теперь кажется насмешкой. Они запятнали меня. Боль впиталась в белые одежды, свет отвернулся от них. Я – тень меня прошлого, тень всегда прячется во мраке. Серебро поможет слиться, оно не столь ценно, как сияние золота, света солнца. Серебро – свет Солинари. – Что значит "кажется насмешкой", будущий чёрный маг? Не тебя ли изгнали за приверженность к магии тьмы? – И да, и нет. Я никогда не нарушал запретов, всё было сделано за меня. Ночь бархатным пологом опустилась на крышу, принеся на крыльях дурные вести. Я был верен хозяевам и законам, что установил Паладайн над благословенной страной. Зерно тьмы разрослось незаметно, и алая боль не смогла отрезать его побеги, и свет поглотила ночь. Солинари отвернулся от меня, видя запретные книги, не успев разглядеть, что моей печати на них нет. Он проклял меня, как прокляли мои господа. Насмешливый лик чёрной луны протянул мне защиту, сжимая в другой руке кинжал отчаянья. Мой выбор сделали за меня, но теперь дорога открыта лишь одна, и Нуитари обманчиво мягок с новой жертвой. – Ты видишь лик чёрной луны. Ты принёс клятву покровителю тёмной магии, а теперь пренебрегаешь его дарами. Этот выбор оставался твоим. – Этот выбор был без вариантов. Я не приносил клятв, но боль стала меньше. С того дня Нуитари взошёл на небеса для моих глаз, очистив раны и принося покой. Это и была моя клятва. Вечной слабостью я клялся ему, не становясь его рабом. Вечной болью я плачу ему за эту сделку. Алым потоком собирает он свою дань за проступки, гневом господина на слугу питается он, ледяной яростью отвечает на мои мольбы. Я вечный пленник его игры, ему не нужна моя клятва. Тёмный эльф опускает голову, раскрывая свою слабость перед учителем. Ему не нужна жалость. Он отвечает на вопросы, он должен дать честный ответ. Он ответит за каждый свой жест, но после, когда слабость вернётся, принесённая в дар и отвергнутая. Его – почти – повелитель наслаждается сегодняшним вечером.