По следам тёмных и светлой душ

Они шли вдоль канала, и ночной Амстердам раскладывал перед ними свои карты — одну за другой, не торопясь, как старый игрок, который знает, что время на его стороне. Фонари отражались в тёмной воде, и эти отражения казались более настоящими, чем сами фонари, — дрожащие, зыбкие, готовые исчезнуть от первого дуновения ветра. Велиар замедлил шаг, позволяя Мие поравняться с ним. Равен по-прежнему сидел на её плече, тяжёлый и тёплый, и иногда издавал тихие, урчащие звуки — не то карканье, не то мурлыканье, нечто среднее между птицей и котом. — Ты молчишь уже целых десять минут, — заметил Велиар. — Это много для тебя. Обычно ты либо говоришь, либо паясничаешь, либо дразнишь прохожих. Молчание — твоя маска, которую ты надеваешь, когда устала притворяться. — А может быть, это моя настоящая маска, — ответила Мия, не глядя на него. — А всё остальное — притворство. — Возможно. Но я не верю, что ты знаешь, где у тебя кончается одно и начинается другое. Мия усмехнулась — горько, краешком губ. — А ты знаешь? Велиар остановился. Остановилась и Мия. Вода под мостом, у которого они замерли, тихо журчала, облизывая старые камни. — Я знаю, что я — это всё, что я видел, — сказал он. — Каждая смерть, каждое рождение, каждая слеза, каждый смех. Всё это — внутри меня. И поэтому внутри меня так много места, что я иногда теряюсь. Как в лесу. — Ты не похож на того, кто может потеряться. — Тем хуже для меня. Тот, кто никогда не теряется, никогда не находит ничего нового. Он посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, каким смотрят на картину в музее, пытаясь понять, что хотел сказать художник. — Ты одинока, Мия. — Это не вопрос. — Это констатация. Я наблюдаю за тобой два года. Ты делаешь вид, что тебе хорошо. Ты смеёшься, кривляешься, дразнишь публику, споришь со мной. Но когда ты остаёшься одна — в своём зазеркалье, за закрытой дверью, — ты перестаёшь притворяться. И тогда я вижу, что ты пуста. Мия молчала. Пальцы её сжали набалдашник трости — ухмыляющегося кота — так сильно, что костяшки побелели. — Пустота — это не отсутствие чего-то, — сказала она наконец. — Пустота — это присутствие отсутствия. Понимаешь разницу? — Объясни. — Когда чего-то нет, это просто нет. Как нет у меня третьей руки. Я не грущу о том, чего у меня не было. Но когда что-то было — и ушло, — это место не зарастает травой. Оно остаётся пустым. И каждый раз, когда я прохожу мимо, я спотыкаюсь. Велиар кивнул медленно, как судья, который вынес приговор, но не спешит его озвучивать. — Ты говоришь о нём. — Я говорю о том, что мир без света — это не тьма. Это мир, в котором нет разницы между днём и ночью. И в таком мире можно жить. Я живу. Но каждый раз, когда я вижу фонарь, я вспоминаю, что когда-то умела различать. Она замолчала, и тишина повисла над водой, тяжёлая, как мокрое одеяло. Равен тихонько каркнул и клюнул её за ухо — не больно, скорее, ласково, как будто хотел сказать: «Я здесь. Я с тобой». Мия погладила его по голове кончиками пальцев. Вдали, на набережной, Каспар носился как угорелый. Он успел завести разговор с тремя прохожими — те разбежались, попытался украсть у одного господина шляпу — тот оказался лысым и обиделся, станцевал чардаш перед витриной с сыром — витрина не оценила, и теперь гонялся за собственным отражением в воде, делая вид, что оно от него убегает. — Каспар, — окликнул его Велиар без особой надежды. — Прекрати. Ты похож на ребёнка, которому дали слишком много сахара. — Но, господин! — закричал Каспар в ответ, подпрыгивая на одной ноге и размахивая своим зелёным цилиндром. — Это отражение смеётся надо мной! Оно дразнится! Оно показывает мне язык! — Это ты показываешь язык сам себе, — заметила Мия. — Отражение не умеет ничего, чего не умеет оригинал. — Ах, Мия! — Каспар прижал руки к сердцу и сделал трагическое лицо. — Ты так жестока со мной! Я всего лишь хочу развеселить нашу маленькую, грустную компанию! Посмотри на нас: господин — как чёрное облако, ты — как мокрая курица, а Равен и вовсе молчит, как рыба об лёд! Кто будет смеяться, если не я? — Никто и не просит тебя смешить, — ответила Мия, чувствуя, как внутри неё закипает привычное, почти родное раздражение. — Иногда тишина лучше любого смеха. — Тишина — это смерть, дорогая! — Каспар подскочил к ней, едва не наступив на хвост Равену, ворон гневно каркнул и перелетел на фонарный столб. — Смерть и скука! А жизнь — это шум, это движение, это… — Каспар, — перебил Велиар, и в голосе его прозвучало то, что заставило шута замереть на полуслове. — Ты начинаешь раздражать Мию. А когда она раздражена, она становится… непредсказуемой. Каспар попятился, но глаза его продолжали блестеть — бесстыже, весело, провокационно. — О, я люблю непредсказуемость! Это так… так… — Замолчи, — сказала Мия. Голос её был тих, но в нём слышался металл. — Просто замолчи, Каспар. Пожалуйста. Он замолчал. Но улыбка его не исчезла — она только спряталась в уголках губ, ожидая своего часа. Они вышли к реке. Не к каналу — к настоящей реке, широкой и спокойной, которая текла через город, как время течёт через жизнь. Амстел в этом месте был тёмен и глубок, и огни противоположного берега казались далёкими звёздами, до которых невозможно дотянуться. Велиар остановился у парапета. Мия — рядом. Вода внизу шевелилась, как живое существо, дышала, вздыхала, перекатывала мелкие волны. — Ты хотел меня о чём-то спросить? — сказала Мия, нарушая затянувшееся молчание. — Я хотел понять, — ответил Велиар, глядя на воду, — что для тебя этот мир. Без него. Ты сказала, что он тебе не мил. Объясни, что это значит. Мия задумалась. Подобрала слова — не те, что прячут, а те, что обнажают, ибо с Велиаром бесполезно было прятаться. Он видел насквозь. Всегда. — Представь, — начала она медленно, — что ты — книга. Не просто книга, а целая библиотека. В тебе есть всё: приключения, трагедии, любовные романы, детективы, стихи. Ты — полка, на которой стоит твоя собственная история. И ты можешь перечитывать её бесконечно. Но однажды ты понимаешь: все эти буквы, все эти слова, все эти страницы — они ничего не значат, если их некому прочитать. Она помолчала. — Виктор был моим читателем. Не тем, кто пролистывает, не тем, кто оценивает обложку. Он читал меня. Всю. От корки до корки. И даже те страницы, которые я сама считала пустыми, он находил в них смысл. — А теперь? — А теперь я — книга в запертой библиотеке. Красивая, дорогая, редкая. Но зачем она, если никто не откроет? Велиар повернулся к ней. Лицо его, как всегда, трудно было разглядеть — черты плыли, менялись, ускользали. Но глаза оставались неизменными: тёмными, глубокими, вечными. — Ты думаешь, он забыл тебя? — Я думаю, что было бы лучше, если бы он забыл. — Но ты не хочешь этого. Мия посмотрела ему прямо в глаза — впервые за этот вечер. — Я хочу, чтобы он был счастлив. Даже если это счастье — без меня. Но я не хочу, чтобы он забыл. Потому что если он забудет, то наша любовь умрёт окончательно. А пока он помнит — она жива. Хоть где-то. Велиар ничего не сказал. Он только кивнул — так, как кивают, когда услышали то, что и так знали, но надеялись услышать в чужих словах. А в это время Каспар, которому надоело стоять на месте, начал выкидывать новые коленца. Он подбежал к парапету, перегнулся через него, посмотрел в воду и громко, на всю набережную, завопил: — А здесь глубоко?! Если я прыгну, я утону или просто вымокну? А может быть, я превращусь в рыбу?! Как вы думаете, господин, Миюсик, я буду красивой рыбой? С золотыми плавниками? — Ты будешь мокрой курицей, — ответила Мия, не глядя на него. — Как и всегда. — Ах, как больно! — Каспар схватился за сердце и отступил от парапета на шаг, но тут же вернулся. — Нет, я всё-таки хочу знать! Господин, разрешите мне искупаться? Вода такая свежая! Такая манящая! Такая… мокрая! Он уже снял свой зелёный цилиндр и теперь держал его в руках, как жертвенный дар. — Каспар, — сказал Велиар устало. — Ты ведёшь себя как ребёнок. — Я и есть ребёнок! — радостно подтвердил шут. — Вечный ребёнок, который никогда не вырастет, потому что взрослеть скучно! Мия сжала зубы. Каспар действовал ей на нервы всегда, но сегодня, после разговора о Викторе, после того, как она позволила себе быть уязвимой, его выходки казались особенно невыносимыми. Она чувствовала, как раздражение поднимается внутри неё, как ртуть в термометре, — медленно, но неумолимо. Велиар заметил это. Он всегда замечал. — Мия, — сказал он тихо, так, чтобы только она слышала. — Я вижу, что ты на пределе. Этот шут выводит тебя из себя. И, знаешь, я тебя понимаю. Она повернулась к нему. — Что ты предлагаешь? — Я предлагаю тебе сделать с ним всё, что ты захочешь. — Велиар усмехнулся — краешком губ, почти незаметно. — Без последствий. Без наказания. Он сам напросился. Мия посмотрела на Каспара. Тот, почувствовав её взгляд, замер и одарил её своей самой дурацкой, самой провокационной улыбкой. — Миечка-милочка, ты так смотришь на меня, будто хочешь съесть! — воскликнул он, прижимая цилиндр к груди. — Но я несъедобный! Я горький! Я кислый! Она улыбнулась. Не той улыбкой, которой обычно улыбалась публике — широкой, яркой, почти безумной. А другой — хищной, опасной, предвкушающей. — Ты прав, Каспар, — сказала она мягко, почти ласково. — Я на тебя так смотрю. И прежде чем шут успел среагировать, она сделала шаг вперёд, размахнулась тростью — не ударить, а именно размахнулась, чтобы отвлечь внимание, — и в следующую секунду её рука уже толкала его в грудь. Толчок был не сильным, но точным. Каспар, который стоял на самом краю парапета, потерял равновесие и — с громким, театральным воплем — полетел в воду. Плеск был громким. Вода взметнулась фонтаном, окатив и парапет, и Мию, и даже невозмутимого Велиара, который стоял чуть поодаль. На секунду воцарилась тишина. Даже Равен, сидевший на фонаре, перестал чистить перья и вытянул шею, глядя в воду. А потом из воды показалась голова Каспара. На ней — ни следа зелёного цилиндра, который, видимо, навсегда остался лежать на дне Амстела. Волосы прилипли к лицу, вода стекала по щекам, но глаза… Глаза Каспара сияли. — Браво! — закричал он, взмахивая руками и поднимая тучу брызг. — Браво, Миюсик! Ты сделала это! Ты толкнула меня! Ты осуществила мою мечту! Он перевернулся на спину и поплыл, глядя в звёздное небо, как какой-нибудь отдыхающий на курорте, а не промокший шут в ледяной апрельской воде. — Знаешь, здесь очень приятно! — крикнул он, проплывая мимо. — Вода тёплая! И пахнет водорослями! И рыбами! Может быть, я действительно превращусь в рыбу! Какая рыба я бы хотел быть? Карп? Нет, карпы скучные. Лосось? Слишком розовый. Ах, знаю! Я буду угрём! Длинным, скользким, противным угрём! — Ты уже угорь, Каспар, — сказала Мия, стоя на парапете и глядя на него сверху вниз. — Только без жабер. — Значит, мне нужны жабры! — заорал он в ответ и нырнул с головой, чтобы через секунду вынырнуть в трёх метрах от берега. Велиар посмотрел на Мию. — Ты довольна? — Не совсем, — ответила она. — Я хотела, чтобы он пошёл ко дну. Хотя бы на минуту. — Он не тонет. Я пробовал. Они помолчали. Каспар тем временем доплыл до середины реки и теперь кружился на месте, изображая лодку. — Знаешь, — сказал Велиар, — в нём есть что-то… неубиваемое. Это одновременно и его проклятие, и его дар. — Я бы назвала это тупостью. — Тоже вариант. Мия вздохнула и отвернулась от воды. Каспар всё ещё что-то кричал, но она уже не слушала. Внутри неё, после этой маленькой, глупой мести, стало чуть легче. Не намного — так, на полградуса. Но этого хватило, чтобы улыбнуться — не шутовской улыбкой, а настоящей, хотя и грустной. — Идём дальше? — спросила она. — Идём, — ответил Велиар. — Каспар догонит. Промокший, но невредимый. Как всегда. Равен слетел с фонаря и вновь устроился на плече Мии. Тёплый, живой, верный. Они пошли вдоль реки, оставляя за спиной шум воды и далёкие крики шута, который всё ещё плавал на спине, глядя в небо, и, кажется, был совершенно счастлив.

***

Амстердам в тот вечер казался городом, который специально нарядился для важного гостя. Фонари горели ярче обычного, каналы блестели, как полированное стекло, а мостовые, ещё влажные после недавнего дождя, отражали огни витрин и окон, создавая иллюзию, будто город состоит из двух слоёв — настоящего и отражённого, и непонятно, какой из них важнее. Виктор стоял у окна своего временного жилища — скромной, но со вкусом обставленной квартиры на набережной, которую Артур снял на время их пребывания в Нидерландах. За окном проплывали запоздалые экипажи и редкие автомобили, и в этом смешении веков чувствовалась особая, амстердамская магия — город не выбирал между старым и новым, он просто брал и то, и другое, как ребёнок, который не хочет расставаться ни с одной из игрушек. — Ты готов? — Артур появился в дверях, застёгивая запонки. На нём был строгий чёрный костюм, белая рубашка и серебристый галстук — элегантно, но без излишнего блеска. — Экипаж ждёт внизу. — Я не знал, что мы поедем на экипаже, — заметил Виктор, не оборачиваясь. — Двадцать первый век на дворе, Артур. Есть автомобили. — Автомобили — для людей, — ответил Артур с лёгкой усмешкой. — Для вампиров, которые хотят произвести впечатление, — экипажи. К тому же, — добавил он после паузы, — так мы будем меньше выделяться. Все, кто имеет значение, приедут в экипажах. Это дань традиции. Виктор наконец повернулся. На нём был костюм тёмно-серого цвета, почти чёрного, с едва заметной полоской, которая проступала только при определённом освещении. Белая рубашка, чёрный галстук, запонки из чёрного серебра — подарок Мии много лет назад, который он носил, не снимая. Артур заметил запонки, но ничего не сказал. Он уже привык к этим маленьким, молчаливым памятникам, которые Виктор возил с собой повсюду. — Идём, — сказал Виктор. — Посмотрим, что там за сборище. Особняк, в котором проходил благотворительный вечер, стоял на берегу Амстела, в той части города, где старые купеческие дома сменялись настоящими дворцами. Здание было построено в конце XVII века, в золотую эпоху Нидерландов, когда амстердамские купцы соперничали с королями в богатстве и роскоши. Фасад, выполненный в стиле голландского классицизма, был строг и величественен: пилястры, фронтоны, массивные двери из тёмного дуба, над которыми красовался герб бывших владельцев — два льва, держащих щит. Но за строгим фасадом скрывалось нечто совсем иное. Вестибюль поражал воображение. Мраморный пол был выложен замысловатым узором из чёрных и белых плит, который создавал иллюзию движения — казалось, что пол течёт, как вода, когда на него смотришь достаточно долго. Стены были обиты тёмно-бордовым шёлком, и в этом багрянце угадывалось что-то тревожное, кровавое. Люстры — три огромные, венецианские, с тысячами хрустальных подвесок — заливали помещение мягким, рассеянным светом, в котором лица приобретали странную, почти потустороннюю красоту. Зеркала в золочёных рамах висели на каждой стене, умножая пространство до бесконечности, и если долго смотреть в одно из них, начинало казаться, что ты видишь не своё отражение, а чьё-то чужое — того, кто мог бы быть тобой, если бы судьба повернулась иначе. Воздух был тяжёлым. Он пах дорогими духами — роза, пачули, сандал, — и под этим сладким ароматом угадывался другой, едва уловимый: запах крови. Не свежей, не пролитой, а той, что течёт в жилах собравшихся здесь существ, разгорячённых предвкушением вечера. Высшее общество собралось на славу. Вампиры, которые под видом филантропов и меценатов заняли весь первый этаж особняка, были одеты так, будто сошли со страниц модных журналов последних ста лет — кто-то предпочёл элегантную строгость викторианской эпохи, кто-то — свободные силуэты двадцатых, кто-то — современную минималистичную роскошь. Дамы в длинных платьях, с бриллиантами в ушах и на шеях, кавалеры во фраках и смокингах, с тростями и моноклями. Но под всей этой мишурой чувствовалась иная, более древняя сущность. Взгляды, которые обменивались гости, были слишком острыми для человеческих глаз. Улыбки — слишком быстрыми, чтобы их можно было поймать. Жесты — слишком плавными, почти текучими, как будто время для этих существ текло иначе, и они могли позволить себе роскошь двигаться медленно, потому что вечность впереди. Виктор и Артур вошли в зал, когда вечер уже был в разгаре. Их появление не осталось незамеченным — слишком известна была фамилия Ван Арта, слишком громок был уход Виктора с поста Князя, чтобы о нём забыли за какие-то два года. Шёпот пробежал по залу, как ветер по пшеничному полю, и несколько голов повернулись в их сторону. — Не обращай внимания, — тихо сказал Артур, беря с подноса два бокала с вином и один передавая Виктору. — Они просто сплетники. Их дело — обсуждать. — Пусть обсуждают, — ответил Виктор, принимая бокал. — Мне терять нечего. Он окинул взглядом зал. Здесь были те, кого он знал лично — несколько Князей из соседних территорий, старые знакомые по дипломатическим встречам, и те, кого он видел впервые — молодые, амбициозные, жаждущие власти и признания. Женщины сверкали украшениями, мужчины — остроумием, и во всём этом блеске было что-то утомительное, почти тошнотворное. — Благотворительность, — усмехнулся Виктор. — Они собирают деньги для детских домов и больниц, а через час поедут охотиться на бездомных. — Традиция, — пожал плечами Артур. — Всегда так было. Вампиры любят чувствовать себя добрыми. Хотя бы раз в год. — А потом идут убивать. — И потом идут убивать, — согласился Артур. — Но деньги, кстати, действительно перечислят. У них есть совесть. Маленькая, чёрствая, как сухарь, но есть. Виктор ничего не ответил. Он сделал глоток вина — кисловатого, с горчинкой, — и пошёл вглубь зала, туда, где у высоких окон, выходящих на реку, собралась особенно пёстрая компания. Разговоры текли вокруг него, как вода — плавно, бессодержательно, усыпляюще. — Вы слышали, Остин не продержался и года… — Говорят, его собственная охрана и прикончила… — А эта, Рождённая Луной, где теперь? Говорят, исчезла… — Исчезла. И никто не знает куда… Виктор делал вид, что не слышит. Но каждое слово впивалось в него, как игла. — А Ван Арт… отказался от поста… говорят, из-за женщины… — Бросил всё и ушёл… представляете? Такой Князь… — Любовь зла, как говорится… Артур, заметив, как напряглись плечи Виктора, тихо кашлянул и сказал чуть громче, чем следовало: — А я слышал, сегодня будет особый гость. Какой-то господин из… ну, не из нашего круга, скажем так. Шёпот вокруг стих. Виктор повернулся к Артуру. — Что за гость? — Не знаю точно. Но его пригласили. Лично. Кто-то из старых князей. — Зачем? — Из любопытства, наверное. Или из страха. Когда появляется кто-то, кого ты не можешь контролировать, хочется хотя бы посмотреть ему в глаза. Виктор почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Не страх — нет, он не боялся почти ничего. А другое — предчувствие. Он не знал, что именно, но знал: этот вечер принесёт что-то важное. А в это время, в другой части города, в старой квартире на Принсенграхт, Велиар заканчивал свой туалет. Он стоял перед зеркалом — не тем, за которым жила Мия, а другим, обычным, — и поправлял галстук. Чёрный костюм, белая рубашка, чёрный галстук. Ничего лишнего. Никаких украшений. Только глаза — те самые, в которых отражалась вечность. — Мы идём? — спросил он, не оборачиваясь. — Идём, — ответила Мия из своего зазеркалья. — Но я хочу знать зачем. — Из любопытства. Я давно не был на подобных сборищах. Хочу посмотреть, что изменилось. — Ничего не изменилось, — сказала Мия. — Вампиры остались вампирами. Они собираются, пьют шампанское, говорят о высоком, а потом идут убивать. Круг замкнулся. — Вот и посмотрим, разомкнётся ли он сегодня. Он повернулся к зеркалу, за которым виднелся её силуэт — тёмный, неподвижный, с тростью в руке. — Ты готова? — Я всегда готова, — ответила Мия. — Это моя работа. Быть готовой. Она сделала шаг вперёд, и зеркальная гладь дрогнула, пропуская её в мир, где её ждал не только Велиар, но и, возможно, та встреча, которую она откладывала два года. Особняк встретил их тишиной. Не настоящей — той, которая бывает, когда много людей вдруг замолкают одновременно, и эта тишина становится громче любых слов. Велиар вошёл в зал, и Мия шла за ним — на шаг позже, как и подобает спутнице. Вампиры расступились перед ними, как вода перед кораблём. Кто-то — из уважения, кто-то — из страха, кто-то — просто потому, что не знал, как себя вести с теми, кто стоял вне их иерархии. Велиар шёл медленно, рассматривая лица, ловя взгляды, впитывая атмосферу. Мия шла за ним, и её глаза скользили по залу — не ища, а наблюдая. Потому что искать она уже перестала. Слишком больно было каждый раз не находить.

***

Спустя полчаса Виктор понял, что дальше оставаться в этом блестящем, звенящем, лживом обществе он не в силах. Разговоры лились рекой, но вода в этой реке была мёртвой. Кто-то обсуждал последние новости из Парижа, кто-то — падение курса акций на Токийской бирже, кто-то — любовные похождения общей знакомой, чьё имя менялось от собеседника к собеседнику, но суть оставалась неизменной. Вампиры говорили о том же, о чём говорят люди, — о деньгах, о власти, о чужих тайнах, — и в этой их человеческой суете было что-то особенно тоскливое, как будто они, прожив сотни лет, так и не научились ничему, кроме подражания тем, чья жизнь короче осеннего листа. Артур, увлечённый разговором с какой-то пожилой княгиней из Льежа, которая, кажется, была наслышана о его подвигах на дипломатическом поприще, не заметил, как Виктор отступил в тень. Князь — бывший князь, поправил он себя мысленно, — не любил прощаться. Исчезновение было его стилем, и сегодняшний вечер не стал исключением. Он вышел из большого зала, миновал вестибюль, где всё ещё толпились опоздавшие, и начал подниматься по широкой лестнице, устланной ковровой дорожкой цвета старого бордо. Ступени были широкими, пологими, как будто архитектор хотел, чтобы подъём был неспешным, располагающим к размышлениям. На втором этаже было тихо. Здесь, в отличие от первого, не играла музыка, не звенели бокалы, не переливались сплетни. Здесь пахло пылью и старым деревом — тем особым, горьковатым ароматом, который бывает только в домах, переживших не одно поколение. Виктор прошёл по коридору, мимо портретов, написанных маслом. На него смотрели строгие мужчины в париках и женщины в кружевных чепцах — бывшие хозяева дома, которые, если верить слухам, до сих пор иногда появлялись в этих стенах. Не как призраки, а как тени, отражения, память, застывшая в дереве и камне. Он толкнул тяжёлую дубовую дверь и оказался в небольшой зале. Это было странное помещение. Слишком маленькое для балов, слишком большое для кабинета, оно, казалось, не имело определённого предназначения. Посередине стоял длинный стол из тёмного дуба, на котором не было ни скатерти, ни приборов — только пыль и тишина. В углу притулился клавесин, чёрный, лакированный, с клавишами цвета слоновой кости. На стенах висели гобелены — сцены охоты, леса, женщины с собаками, мужчины с копьями. Выцветшие, почти монохромные, они создавали ощущение, будто время здесь остановилось где-то в восемнадцатом веке и забыло включить снова. Окна выходили в сад. Сад был старым, запущенным — деревья росли, где хотели, кусты давно не знали ножниц, и только редкие фонари, развешанные на ветвях, напоминали о том, что в этом мире есть место и для света, не только для тьмы. Виктор подошёл к окну, прислонился лбом к прохладному стеклу и закрыл глаза. Тишина обволакивала его, как тёплая вода, и в этой тишине он наконец мог подумать. Не о политике, не о делах, не о том, что будет завтра. А о том, что было. О том, что прошло. О том, что осталось. Перед глазами всплыло лицо Мии — не то, каким он видел её в последний раз, бледное, испуганное, решившееся на сделку с неизвестностью. А то, раннее — смеющееся, с глазами, в которых отражался свет камина, и губами, припахивающими вишнёвым чаем. «Где ты? — спросил он мысленно, как делал это тысячи раз за последние два года. — Жива ли ты? Помнишь ли меня?» Ответа не было. И не будет. Но он продолжал спрашивать. Потому что, когда теряешь единственный смысл, вопрос становится единственным, что остаётся. В другом конце особняка, на той же лестнице, только на полчаса позже, Мия тоже искала покоя. Она устала. Не физически — силы Стражей, даже тех, кто покинул Орден, позволяли ей не спать сутками и не чувствовать утомления. А морально — от этих взглядов, от этих улыбок, от этих разговоров, в которых каждое слово было ложью, даже если произносилось с самой искренней интонацией. Вампирское общество оказалось тем же, чем было всегда. И Мия, которая два года наблюдала за ним со стороны — то как переводчица Велиара, то как простая спутница, — успела сделать неутешительный вывод: они не меняются. Они не умеют меняться. Веками оттачивая искусство интриги, они забыли, что за интригой должна быть хоть какая-то цель. За два года в свите Мия научилась многому. Например, тому, что люди — и вампиры в особенности — видят только то, что хотят видеть. Она могла быть кем угодно: скромной девушкой, которая не смеет поднять глаза на собеседника; опасной авантюристкой, от которой лучше держаться подальше; умной, образованной ассистенткой, которая знает пять языков и цитирует Гёте наизусть. Сегодня она выбрала последнее. И это была её лучшая маска, потому что она почти не требовала усилий. В большом зале она произнесла несколько тостов — на голландском, французском и немецком, чем привела в восторг почтенную публику. Она обменялась любезностями с тремя князьями и двумя княгинями, ни разу не сказав ничего, что можно было бы запомнить дольше, чем на минуту. Она улыбалась, кивала, делала комплименты и принимала их в ответ. И под всем этим блеском она скучала. Скучала так, как может скучать только тот, кто однажды был по-настоящему счастлив и потерял это счастье навсегда. В какой-то момент она поймала себя на том, что говорит одной молодой вампирше: — Ваше платье прекрасно. Этот оттенок синего так идёт к вашим глазам. Она солгала. Платье было ужасным, цвет — кислым, а глаза вампирши — пустыми, как у куклы. Но та растаяла, заулыбалась, и Мия поняла, что её маска работает. И от этого стало ещё тоскливее. — Я ненадолго вас покину, — сказала она Велиару, который стоял у камина в окружении трёх пожилых князей, внимавших каждому его слову. — Прогуляюсь по дому. Он кивнул, даже не повернув головы. И в этом кивке Мия прочла всё: «Делай что хочешь. Ты свободна. Настолько, насколько это возможно». Она вышла из зала и направилась к лестнице.

***

Она не знала, зачем зашла в эту залу. Ноги принесли её сами — как иногда приносят домой, когда думаешь о чём-то далёком, а тело уже идёт по знакомому маршруту, не спрашивая разрешения. Малая зала на втором этаже особняка ничем не отличалась от десятка других комнат, которые Мия уже осмотрела за время своей бесцельной прогулки. Те же гобелены на стенах, тот же длинный стол посередине, те же окна, выходящие в тёмный, запущенный сад. Она толкнула дверь и вошла — рассеянно, почти скучающе, не ожидая ничего, кроме тишины и пыли. Но тишина была другой. Она была живой. Мия подняла глаза. У окна, спиной к ней, стоял мужской силуэт. Высокий, прямой, в тёмно-сером костюме. Одинокая фигура на фоне ночного сада, где фонари дрожали на ветру, как свечи на ветру. Она замерла. Сердце вдруг пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось так часто, что стало больно. Физически больно — рёбрами о грудину, как будто внутри неё заперли птицу, которая отчаянно билась, пытаясь вырваться на волю. Силуэт повернулся. Он тоже замер. Медово-карие глаза встретились с серебристыми. И мир перестал существовать. Они стояли так, наверное, вечность. Или секунду. Время потеряло смысл, как теряет смысл слово, которое повторяют слишком много раз, пока оно не превращается в бессмысленный набор звуков. Виктор смотрел на неё — и не верил. Два года поисков. Два года скитаний. Два года, в течение которых он видел её лицо в каждом встречном, слышал её голос в каждом шорохе, чувствовал её запах в каждом ветре, который приносил дождь с каналов. И вот она стояла перед ним — живая, настоящая, в пяти шагах. Она изменилась. Глаза — более острые, более глубокие, в них появилась та тень, которой раньше не было. Тень знания. Тень потери. Тень того, что она видела то, что не должна была видеть. Но это была она. Его Мия. Его девочка. Его Рождённая Луной. Мия смотрела на него — и не дышала. Она разучилась дышать в тот самый миг, когда поняла, что это не галлюцинация, не очередной сон, не игра воображения, которое слишком долго мучило её по ночам. Это был он. Настоящий. Живой. Здесь. Сейчас. Он постарел. Не лицом, а чем-то другим. Глазами. Плечами. Тем, как он стоял — прямой, но какой-то… сломленный. Как будто два года не прошли бесследно, как будто каждый день без неё отнимал у него частицу жизни, которую он не мог вернуть. Она сделала шаг. Он сделал шаг. Они не сговаривались — просто вдруг оказалось, что расстояние между ними сократилось, а потом исчезло совсем. Они столкнулись в объятиях посреди залы. Никто из них не помнил, кто первым протянул руки. Может быть, оба одновременно. Может быть, это случилось само собой — как будто два года разлуки были просто долгим, мучительным сном, и наконец наступило утро, и они проснулись, и всё стало на свои места. Виктор обхватил её за талию — тонкую, гибкую, которую помнил по ночам в Америке, когда они танцевали при свете камина, и мир за окном не имел значения. Его пальцы впились в ткань пиджака, как будто он боялся, что она исчезнет, растает, превратится в дым, если он ослабит хватку хоть на секунду. Мия уткнулась лицом ему в грудь. Ткань рубашки была холодной — вампирский холод, который когда-то пугал её, а потом стал самым родным в мире. Она вдыхала его запах — бергамот, перец, лаванда, — тот самый, который снился ей по ночам, который она пыталась воспроизвести в своём зазеркалье, покупая десятки разных духов и разочарованно отставляя их в сторону. — Ты здесь, — прошептал он. Голос его был хриплым, как будто он не говорил несколько дней. — Я здесь, — ответила она, не поднимая головы. Потому что если бы она подняла — она бы заплакала. А плакать она разучилась. Или просто не хотела. — Я искал тебя, — сказал он. — Везде. Каждый день. Каждую ночь. — Я знаю, — прошептала она. — Я чувствовала. Иногда мне казалось, что ты рядом. Что стоит только протянуть руку — и я коснусь тебя. Но каждый раз это была пустота. — Больше никакой пустоты, — сказал он и прижал её к себе так сильно, что она услышала, как хрустнули её собственные рёбра. Или его. Или их обоих. Она подняла голову. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. Она видела каждую ресницу, каждую морщинку в уголках его глаз, каждую трещинку на его губах. — Я люблю тебя, — сказала она. Три слова, которые она не произносила два года. Которые писала в письмах, которые никогда не отправляла. Которые шептала в подушку по ночам. Которые кричала в пустоту, надеясь, что он услышит. — Я люблю тебя, — ответил он. И в этих словах было всё: и боль разлуки, и отчаяние поисков, и надежда, которую он не терял даже тогда, когда все вокруг говорили ему, что пора остановиться. Он поцеловал её. Не нежно, как целуют на прощание, боясь сделать больно. А жадно, отчаянно, как целуют после долгой разлуки, когда каждый миг промедления кажется вечностью, а каждое прикосновение — возвращением к жизни. Его руки скользнули с её талии на спину, прижимая ближе, так близко, как только возможно. Её пальцы запутались в его волосах — жёстких, пахнущих тем самым бергамотом, который она искала в пустых флаконах. Он целовал её так, будто хотел запомнить каждую линию её губ. Будто боялся, что это последний раз. Будто знал, что так оно и есть. Она отвечала на поцелуй с той же страстью, с тем же отчаянием. Её губы помнили его. Память тела была сильнее памяти разума — она знала, как он дышит, как двигается, как его пальцы сжимают её затылок, когда поцелуй становится глубже. Он оторвался от её губ только для того, чтобы поцеловать её в уголок рта, потом в щёку, потом в висок, потом в лоб. И каждый поцелуй был как обещание. Как клятва. Как молитва. — Я не отпущу тебя, — прошептал он, прижимаясь губами к её виску. — Никогда больше. — Виктор… — начала она, но он не дал ей закончить. Он прижал её к стене. Спиной она ощутила холод штукатурки — такой же холодный, как его руки, как его губы, как его слова, которые обжигали, хотя были ледяными. Он стоял так близко, что между ними не оставалось воздуха. Только тела. Только желание. Только два года тоски, которые вдруг выплеснулись наружу, ломая все преграды, все запреты, все «нельзя», которые она выстроила за это время. — Я не вернусь, — прошептала она, но её руки уже тянулись к воротнику его рубашки, расстёгивая пуговицы одну за другой. — Я не могу вернуться. — Тогда я останусь, — ответил он, расстёгивая её пиджак. Пальцы его дрожали — впервые за сотню лет. — С тобой. Где бы ты ни была. Она хотела сказать, что это невозможно. Что Велиар не отпустит. Что свита — это не тюрьма, но и не свобода. Что если он останется — он умрёт. Или хуже — станет одним из них. Теней. Призраков. Тех, кто живёт, но не живёт. Но слова застревали в горле, потому что его губы уже спускались по её шее, оставляя дорожку из поцелуев, и мир за окном перестал существовать. Его руки, которые она помнила, которые держали её в танце, которые гладили её волосы по утрам, которые сжимали её пальцы на прощание — теперь скользили по её телу, находя знакомые изгибы, повторяя карту, которую он выучил наизусть много лет назад. Она вскрикнула — не от боли, нет, от внезапности. От того, как сильно она хотела этого. Как долго ждала. Как боялась, что никогда больше не почувствует его прикосновений. — Мия, — шептал он, целуя её ключицы. — Моя Мия. Моя девочка. Мой ангел. Она закрыла глаза. В темноте за веками вспыхивали искры — золотые, красные, серебряные. Она чувствовала каждое его прикосновение, каждое дыхание, каждое биение его сердца — такого же медленного, как у неё, но сейчас бешеного, как у человека. Он подхватил её под бёдра, приподнимая. Она обвила ногами его талию, и стена за её спиной стала единственной опорой в этом мире, который вдруг перестал вращаться. — Я люблю тебя, — говорил он между поцелуями. — Я люблю тебя так, что это сводит с ума. Я думал, что схожу с ума каждый раз, когда видел тебя во сне и просыпался один. — Я тоже, — шептала она, вжимаясь в него, чувствуя, как его руки держат её, как его тело прижимается к ней, как его дыхание смешивается с её дыханием. — Я тоже. Каждую ночь. Каждый день. Он целовал её так, будто хотел выпить до дна. Будто она была водой, а он — умирающий от жажды в пустыне. Будто каждый поцелуй возвращал его к жизни, а каждый миг без неё был медленной смертью. Его губы нашли её шею — место, под ухом, где кожа тоньше всего. Она выгнулась, впуская его, отдаваясь полностью. Её пальцы запутались в его волосах, притягивая ближе, ещё ближе. — Не останавливайся, — прошептала она. — Пожалуйста. Не останавливайся. Он и не думал останавливаться. Они забылись. Забыли, где они. Забыли, кто они. Забыли, что за окнами течёт другая жизнь, что внизу играет музыка. Были только они. Он и она. Стена и холод. Горячие губы и ледяные пальцы. Шёпот и стоны. И тишина, которая была громче любой музыки. — Я думала, что умру, — сказала она, когда он на секунду оторвался от её губ, чтобы перевести дыхание. — Не физически. А внутри. По кусочкам. — Я тоже, — ответил он, проводя большим пальцем по её скуле. — Каждое утро я просыпался и думал: зачем? А потом вспоминал тебя и понимал: ради этого. Ради одного дня. Одного часа. Одной минуты. Она улыбнулась — впервые за два года не маской, не ролью, не улыбкой переводчицы, а настоящей, той, которую он помнил. — Ты вновь стал поэтом, Виктор Ван Арт. — Это ты сделала меня им, — ответил он. — Я был просто старым, усталым вампиром, который умел только убивать и плести интриги. А ты научила меня чувствовать. Он снова поцеловал её — долго, глубоко, не спеша. Как будто у них впереди была вечность, и можно было не торопиться. И хотя они оба знали, что вечности у них нет, они притворялись. Потому что иногда притворство — это единственная правда, которая остаётся. Она чувствовала, как его руки блуждают по её телу — по спине, по талии, по бёдрам. Как пальцы расстёгивают пуговицы её рубашки, одну за другой, как считалочку. Как губы спускаются всё ниже, оставляя дорожку из поцелуев на её груди, на её животе, на её сердце, которое билось так громко, что заглушало всё вокруг. — Виктор, — прошептала она, запрокидывая голову и ударяясь затылком о стену. — Виктор, пожалуйста… — Что, девочка моя? — спросил он, поднимая голову и глядя на неё снизу вверх. В его глазах горел огонь, который она видела только тогда, когда они оставались одни. — Скажи мне. Всё, что хочешь. — Не отпускай меня. Сегодня. Сейчас. Никогда. Он поднялся, прижался к ней всем телом, вжимая в стену, и прошептал ей в губы: — Никогда. Их прервал стук. Острый, настойчивый, ритмичный. Клюв о стекло. Мия узнала этот стук. Она слышала его тысячи раз — когда просыпалась в своём зазеркалье, когда возвращалась после долгой прогулки, когда просто сидела в тишине и ждала. Это был Равен. Она открыла глаза — не сразу, сначала с трудом возвращаясь из того туманного, сладкого забытья, в которое её утянули поцелуи и прикосновения Виктора. Реальность врывалась в окно вместе с ветром, и этот ветер был холодным. — Он здесь, — прошептала она, глядя на ворона, который сидел на карнизе и склонял голову то вправо, то влево, как будто говорил: «Время вышло. Пора возвращаться». — Кто? — спросил Виктор, не понимая. — Равен. Он пришёл за мной. Виктор посмотрел на окно. Ворон — крупный, чёрный, с перьями, отливавшими синевой, — сидел неподвижно и смотрел на них. В его глазах не было угрозы. Только напоминание: мир за пределами этой комнаты существует. И в этом мире есть обязательства, от которых нельзя отмахнуться. — Останься, — сказал Виктор, поворачиваясь к Мие. В голосе его была мольба — тихая, отчаянная, та, которую он никогда не позволил бы себе при других обстоятельствах. — Пожалуйста. Не уходи. — Я не могу, — ответила она, отстраняясь. Её руки дрожали, когда она застёгивала пуговицы рубашки. — Можешь. — Он перехватил её пальцы, не давая застегнуть последнюю. — Ты всё можешь, Мия. Ты всегда могла. Ты просто не разрешаешь себе. — Если я останусь, они убьют тебя. Не сегодня, не завтра, но убьют. Или хуже — сделают одним из них. Ты этого хочешь? — Я хочу быть с тобой, — сказал он, и в этих словах не было ни капли сомнения. — Где бы ты ни была. Кем бы ты ни стала. Я хочу быть рядом. Она посмотрела на него — на его лицо, на его глаза, на его губы, которые всё ещё хранили тепло их поцелуев. И поняла, что если она не уйдёт сейчас, то не сможет уйти никогда. «Похить меня. Пожалуйста. Увези меня. Спрячь. Я не хочу возвращаться.» — лишь это было у неё в голове. Он сжал её руки. — Я увезу тебя, — сказал он. — Сейчас. Прямо сейчас. Мы выйдем через чёрный ход, сядем в экипаж и уедем. Я знаю место, где нас никто не найдёт. Ни Велиар, ни его свита, никто. Он говорил быстро, горячо, как человек, который вдруг увидел свет в конце тоннеля и боится, что свет погаснет, если он замолчит. — Я спрячу тебя, Мия. Я закопаю тебя так глубоко, что никто не откопает. Я… — Виктор, — перебила она, и в голосе её прозвучала такая боль, что он замолчал на полуслове. — Это невозможно. Ты знаешь. Я знаю. Не заставляй меня говорить это вслух. Он отпустил её руки. Опустил свои. И в этом жесте было столько горечи, что Мия почувствовала, как её сердце разрывается на части. Она огляделась — быстрым, лихорадочным взглядом, ища то, что могло бы стать выходом. Не для неё — для них. Для его спасения. Зеркало. Оно висело на противоположной стене, в тяжёлой золочёной раме, почти невидимое в полумраке. Старое, мутноватое, с потёками времени на поверхности. Обычное зеркало. Она подошла к нему, провела рукой по холодной глади, и стекло дрогнуло, пошло рябью, как вода от брошенного камня. — Что ты делаешь? — спросил Виктор, подходя ближе. Она не ответила. Она шагнула в зеркало. Он увидел, как её фигура — пиджак, брюки, трость — на секунду исказилась, вытянулась и исчезла в глубине отражения. А потом он увидел её снова — по ту сторону. Там, за стеклом, была другая комната. Маленькая, уютная, с бледно-золотыми стенами и письменным столом под зелёной лампой. И Мия стояла там — уже не в строгом костюме, а в длинном тёмно-пурпурном платье, с воздушными волосами, заплетёнными в лёгкий колосок. Она была прекрасна. И недосягаема. По ту сторону Мия что-то искала. Она открывала ящики стола, перебирала бумаги, лихорадочно, не глядя. Наконец нашла — небольшую шкатулку, перевязанную чёрной лентой. Она выпрямилась, прижала шкатулку к груди и посмотрела на него — сквозь стекло, сквозь расстояние, сквозь невозможность. А потом шагнула обратно. Она вышла из зеркала такой же, какой вошла — в строгом костюме, с тростью в руке. И только глаза её были мокрыми — хотя она не плакала, не могла, не умела больше. — Возьми, — сказала она, протягивая ему шкатулку. — Это тебе. — Что это? — спросил он, принимая её дрожащими руками. — Мои письма. Те, которые я писала тебе эти два года. Каждую неделю. Каждый день. Я не могла их отправить, но я не могла их не писать. Это всё, что у меня осталось от тебя. И от меня. Он открыл шкатулку. В ней лежали десятки сложенных листков — плотных, дорогих, исписанных мелким, изящным почерком. Он взял один, развернул, прочитал несколько строк — и сердце его остановилось. «Мой дорогой Вик, сегодня я увидела ворону, которая кормила птенцов, и подумала о том, как сильно я хотела бы иметь детей от тебя. Но это невозможно. Всё это невозможно. Но ты — возможен. Ты всегда возможен. Ты — единственное, что осталось в этом мире возможным для меня». Он поднял глаза. Она стояла перед ним — бледная, но спокойная. Как будто отдала самое дорогое, что у неё было, и теперь ей нечего терять. — Прочитай их, — сказала она. — Когда я уйду. Не сейчас. Потом. Когда сможешь. — Не уходи, — сказал он. Опустился на колено — не заметил, как, просто вдруг оказался на полу, сжимая в руках шкатулку, и смотрел на неё снизу вверх, как смотрят на святую. — Не уходи, Мия. Я прошу тебя. Я умоляю. Она посмотрела на него — на его сжатые губы, на его глаза, в которых стояла такая боль, что она почувствовала её как свою собственную. — Встань, — сказала она. — Пожалуйста, встань. Ты не должен так унижаться передо мной, Вик. Я не заслуживаю этого. — Я сделаю всё, что угодно, — ответил он. — Встану? Встану. Умру? Умру. Но только скажи, что ты останешься. Она покачала головой. Слёзы — настоящие, которые она не проливала два года, — наконец потекли по её щекам. — Я не могу, Виктор. Я люблю тебя слишком сильно, чтобы позволить тебе разрушить себя ради меня. Она наклонилась, коснулась губами его лба — невесомо, как крыло бабочки: — Я благодарна Богу, — сказала она, — за эти наполненные счастьем минуты в твоих объятиях, мой ненаглядный. Потом выпрямилась и ушла. Дверь закрылась. Шаги затихли. Виктор остался один на посреди пустой залы, сжимая в руках шкатулку с письмами, и смотрел в закрытую дверь, за которой исчезла его жизнь во второй раз. Но отпускать её он больше не собирался.