Жизнь и Смерть

Заголовки газет пестрили разномастными эпитетами, билборды горели от нескончаемой рекламы предстоящего события, женщины визжали и падали в обмороки. Событие года — два противника встретятся лицом к лицу вновь. Лед и Пламя. Жизнь и Смерть. Питер и Москва. Александр Романов и Михаил Московский. Они стали противниками чертовски давно. Мерзкие журналисты то и дело ловили двух селебрити то тут, то там, строчили желтые заголовки и донимали вопиюще непристойными вопросами. Александр — жизнь. Его доброта славится в узких кругах, а чудный характер прельщает фанатов. Он рассекает дорожные просторы на своей любимице Феррари, чей серебристый блеск часто бросался в глаза самой Смерти. Михаил — смерть. Настоящий демон дорог, сверкающий блондинистыми волосами и глазами, в которых читается насмешка. Насмешка над противниками, над всеми, кто не верит в него. Миша — Бог гоночной трассы. Гонщики знают: если в заезде участвует Московский, то любые молитвы и талисманы бесполезны. За все годы его занятия только двое смогли составить партию настоящих противников — Алексей Донской и... Романов. Солнце сегодня не торопилось садиться за горизонт, сверкая так же ярко, как ослепительная улыбка Московского, когда он появился на старте. Молодой человек приехал заранее, как и всегда, раздаривая ухмылки направо и налево ошалелым фанаткам. Его глаза сокрыты солнечными очками, но все прекрасно знают, что они озорно прищурены и выражают чистой воды опасность. Толпа девчонок пронзительно завизжала, когда Миша мимолетно притянул к себе одну из них и впился в губы, отпрянув через несколько секунд. К слову, этого хватило, чтобы "избранная" зашлась причитаниями на грани счастливого обморока. — Не можешь без позерства, как и всегда, Московский! — насмешливо прокричал Александр, опираясь на дверцу Феррари. Шатен сложил руки на груди и высоко поднял подбородок, с вызовом глядя на соперника. Толпа снизошла до шепота, с бешеным интересом наблюдая. Вот оно. Два врага столкнулись лбами. — Не можешь простить мне собственный проигрыш, Сашенька? — шатен послал сопернику ухмылку, граничащую с ненавистью. Саша ответил тем же. Разошлись по своим машинам, и толпа снова возбужденно загудела. Когда в заезде участвовали о н и, на трассе начинался кромешный ад. Гонщики разумно понимали, что лучше проиграть, чем сдохнуть — Московский и Романов до остервенения пытались друг друга обойти, снося своей яростью все в радиусе пяти километров. Шевроле Миши — смерть. Визг шин, рев мотора — так и кричат о ненависти. Они заявляют о своей победе еще до начала гонки, и поставить это заявление под сомнение может только серебряная бестия Александра. Следить за черной фурией Москвы — это умереть на миг. Не дышать. Не думать. Не слышать. Феррари Питера — жизнь. За ней наблюдать — это испытывать все эмоции разом. Это кричать во все горло. Это судорожно скандировать руками. И весь лагерь фанатов становится двумя сторонами одной медали — жизнью и смертью. Теми, кто истошно кричит. И теми, кто умирает на миг. Ярости Москвы нет предела. Он может раздолбать этот мир на кусочки, может разбить довольную физиономию Романова в кровь. Может. Но не делает этого. Только гордо смотрит на соперника, что пришел к финишу раньше на одну, мать его, секунду. Одну! Они пожимают друг другу руки, скрепя сердцами. На лицах доброжелательные улыбки, в глазах — обещание свести счеты, горящая лава ненависти. На вечеринку после ни один из них не остается. Оба мелькают в компаниях пары-тройки девчонок, а после — исчезают. Фанаты и журналисты задаются вопросом, но судя по отсутствию дам, эти вопросы отпадают сами собой. Зеваки предполагают: Александр отправился праздновать победу в компании леди, а Михаил — лечить задетое эго. Ведь он ненавидит проигрывать. Это дело принципа, дело его личной чести. Победа — это постулат. Его личная библия. — Зачем ты сбросил скорость? — тишину гостиной, которая прежде прерывалась треском дров в камине, нарушает голос Саши. Миша ерошит кочергой поленья, распаляя пламя, и пожимает плечами. — Должен же ты хоть раз меня выиграть, — как всегда насмешливо отвечает Московский, но голос тут же становится серьезным, — Я не сбрасывал скорость, Саш. Питер молчит. Миша становится прямо, и шатен бесшумно подходит к нему со спины, громко вдыхая запах кожаного салона, ментола от сигарет и костра из камина. Он поднимает ладонь и, подумав секунду, опускает ее на плечо Миши. Москва поворачивается полностью и, с теплой улыбкой в глазах, рывком притягивает губы Саши к своим. Смертельный поцелуй, который заставляет жить обоих. Страсть разгорается в разы быстрее пламени в камине, заставляет срывать одежду и не тратить время на ненужные ожидания. Прелюдиям нет места на трассе и во время всепоглощающей страсти. В постели они — соперники. Не дают друг другу взять первенство, хотя бы на секунду поддаться. Движения Саши — чертовски живые, заставляющие Мишу испытывать калейдоскоп эмоций и ощущений. Вынуждающие сдавленно стонать, вцепившись в обивку кожаного дивана, рычать. Движения Московского — дрифт. Быстрые, резкие, дьявольски смертельные. Они вынуждают Сашу только беспомощно хватать ртом воздух, лишают сил издать хоть звук. Это смерть, потому что все эмоции и ощущения настолько яркие, что сливаются в одно непонятное, невероятное, подавляющее. "Ты знаешь, что тебе нужно двигаться быстрее!". Быстро и яростно. Дрифт. Дрифт. Дрифт. На дороге они — враги. Для желтых газетенок они — враги. Для фанатов – враги. В постели — любовники. А кто они в жизни?